Три службишки

Глава 1

Посвящается Ивану Савоськину и Елене Федорив

Четыре дня погоня шла по пятам за Ерошкой. Четыре дня гнали мужика царёвы люди. Им-то что, они конные, а Ерошка пеший. Им за беглого заплатят. Да еще барин Ерошкин, Севастьян Поликарпович, от себя деньжат пообещал, ежели вернут холопа.

Четыре дня и четыре ночи Ерошка то бежал, то таился, то в реку прыгал, то крапивой да бурьяном полз, то в озерце, в камышах отсиживался. Спал вполглаза, урывками. Вымотался, хоть и сильный был мужик.

А на пятый день не выдержал Ерошка. Из последних сил махнул туда, куда в здравом уме бы не сунулся – на опушку да в чащу. В ту чащу, куда девки по ягоды не ходят, где бабы хворост не берут, а мужики не ставят силки да капканы. В Чернолесье прокля́тое.

Вот тут погоня от него и отстала. Дураков нету – ради награды в жуткое Чернолесье соваться. Чай, там и упыри, и волколаки, и людоедка Яга с зубами железными.

Помнил и Ерошка об ужасах Чернолесья. Не от храбрости в чащу полез – от отчаяния. Не шел, а брел напролом, последние силы тратил. Почти ничего вокруг не видел, сучья ломал, коряги давил. Через мертвые деревья, что на пути лежали, не перелезал, а переваливался, вставал и снова брел. Шум стоял – как от стада кабанов. А уж по следу, Ерошкой проложенному, нашел бы беглого даже малый ребенок – да только откуда ребенку взяться в Чернолесье? Нет тут ни одной души, окромя про́клятых!

Крепок был мужик – да не из железа. Подкосились ноги, упал беглец лицом в высокий папоротник.

Нате, ешьте Ерошку...

* * *

Пришел в себя Ерошка на лавке, укрытый тулупом. Над головой был низкий темный потолок, затянутый паутиной. И еще рядом звучала тихая песенка.

Не шевелясь, Ерошка осторожно скосил глаза.

Теперь он видел белёную печь, длинный стол и белобрысую девочку-подростка, что протирала полотенцем глиняные миски.

Хоть Ерошка и был осторожен, но, видать, чем-то себя выдал.

Девочка поставила миску на стол и приветливо спросила:

– Очнулся, дяденька Ерофей?

Притворяться было глупо. Ерошка спросил:

– Кто ты, хозяюшка? И откуда знаешь, как меня зовут?

– Здесь многое знают, – возник рядом властный старушечий голос. – А хозяйка здесь – я!

Ерошка сел на лавку, уронив тулуп на пол.

В дверях стояла крепкая старуха в темной рубахе и длинной суконной юбке. Вроде обычная старуха... но Ерошка почему-то сразу понял, кто перед ним.

– Что делать со мной будешь, Баба Яга? – спросил он, не ожидая ничего доброго.

Старуха смерила его тяжелым взглядом:

– Потом решу. А пока ты у меня гостишь. Как раз к ужину подоспел.

Почесал Ерошка бороду, подумал с опаской:

«И не рада курица на пир идти, так силой тащат... Не мною ли тут поужинают?»

Но, как водится, поднялся на ноги, отвесил поясной поклон:

– Спасибо тебе, хозяйка, за угощение.

– Сперва хлеб-соль, беседа потом... Эй, Васена, бери ухват, доставай из печки чугунок с кашей. А ты, Ерофей, гость дорогой, зови меня Ягой Велесовной.

Белобрысая Васена поставила на стол пшенную кашу с молоком. Не стал Ерошка спрашивать, откуда в Чернолесье молоко да пшено, а навалился на стряпню. Нет такого страха, чтоб заставил мужика от еды отказаться.

Наелся – и почувствовал, что сила к нему вернулась.

– Вот теперь отвечай, – сказала Яга. – Из которого ты царства-государства? Чернолесье со многими землями граничит. Кто у вас правит? Царь Аникей? Царь Дорофей? Царь Горох?

Хоть и побаивался еще Ерошка, а не удержался – прыснул со смеху:

– Царь Горох? Он же – из сказки...

И прикусил язык: вспомнил, что про Ягу тоже сказки сказывают.

– А может, правит вами Иван Васильевич, Грозным прозванный? – медленно произнесла Яга.

– Он самый, царь наш батюшка...

– Ишь как у тебя голос задрожал... Боишься его? Он же далеко!

– Боюсь, Яга Велесовна! И царя боюсь, и барина нашего, Севастьяна Поликарпыча!

– Что ж так?

– Били много сызмальства, вот и боюсь.

– А ты вроде мужик сильный...

Широкие плечи Ерошки привычно ссутулились:

– Мне от силы одни беды. На барщине с меня спрос был больше, чем с прочих. Севастьян Поликарпыч сказал: «Коли в тебе силы за троих, так и работай за пятерых!» А с ним разве поспоришь, с барином-то? Уж лучше гнуться, чем переломиться.

– Да... В прочих царствах-государствах мужику тоже невесело живется, но на Руси всё же хуже...

Вскочил Ерошка с лавки, на колени перед Ягой бухнулся, лбом в пол ударил:

– Яга Велесовна, сделай доброе дело! Проведи меня в любое царство-государство, где мужику хоть на волосок легче живется!

– А ну кончай тут кувыркаться! Чай, не скоморох! Сядь на лавку и отвечай. Бил тебя твой барин да мучил – так?

– Так, – кивнул Ерошка, вновь садясь на скамью.

– И ты от него удрал?

– Удрал.

– Хоть усадьбу ему на прощанье подпалил?

– Я?! Севастьяну Поликарповичу?! Да я ж супротив его – что травинка супротив ветра!

– Верно люди говорят: битому псу только плеть покажи... Стало быть, за тобой погоня шла? Сколько их было?

– Трое.

– А у тебя силы на троих, сам сказал. Так чего ж ты не остановился? Отобрал бы у одного бердыш – да всем троим накостылял!

– Никак не возможно, – объяснил Ерошка. – Это же царевы люди! Небо божье, а земля царская.

– Понятно... Что ж, мужик, не проведу я тебя ни в царство Аникея, ни в царство Дорофея, ни в царство Гороха. Бесполезно. Первый же, кто встретится, сразу сядет тебе на шею. И повезешь ты его, как прежде барина возил.

– Смирён я, – уныло признал Ерошка.

– Что смирён – оно бы ничего. Тут хуже дело. Твоя душа в цепи закована, пошевелиться не может. Сам говоришь: сызмальства били тебя много. Каждый удар к тем цепям звено добавлял.

– Ох ты!.. – почесал Ерошка бороду. – А нельзя как-нибудь те цепи порвать?

– Надо живой водой умыться – враз человеком станешь.

– А где ту воду достать? Научи!

– Достать-то и я могу. Вот только, касатик, задарма я только худое делаю. А за добрые дела дорого беру.

– Это я как раз понимаю... Заплатить не смогу. Может, дашь отработать?

– Как договоримся... Коли сослужишь мне три малые службишки – будет тебе живая вода.

– Сослужу! Приказывай!

– И даже не спросил, что делать надо? Ох, прост ты, Ерошка, прост... Ладно, о деле завтра потолкуем. А сейчас ложись на лавку да отоспись.

* * *

Наутро Яга вновь накормила Ерошку, вывела из избы и сказала:

– Завелся в Чернолесье большой рыжий медведь. Порядки наши не уважает. Я хозяйка зверям рыскучим, птицам летучим, гадам ползучим. А рыжий медведь на мой зов не идет, моих приказов не слушает. Разыщи его да заставь мою волю чтить. А еще прячет тот медведь у себя в берлоге волшебное серебряное яйцо. То яйцо отбери и мне принеси... – Тут Яга ухмыльнулась: – А может, и тебе от медведя чего-нибудь перепадет.

«Ой, перепадет...» – с тоской подумал Ерошка. Но не стал отказываться. Что обещано, то свято.

Вслух спросил только:

– А где ж я, Яга Велесовна, этого рыжего сыщу?

– А то, касатик, твоя забота! – отрезала Яга да и пошла к избушке.

Избушка и впрямь, как про нее в сказках говорится, на большущих курьих ногах стояла. И сейчас те ноги притоптывали да приплясывали. Даже изба потешалась над Ерошкой.

Тихо подошла ученица Яги, белобрысая Васена. Протянула клубочек синенький:

– Брось, дядя Ерофей, этот клубочек наземь. Куда покатится, туда и ты ступай.

Поблагодарил Ерошка девочку, бросил клубочек наземь – да и пошел за ним.

Шел да прикидывал: непохоже Чернолесье на обычную чащу! Не пели птицы, слышалось лишь воронье карканье, а к вечеру заухали филины. Зато звучали странные тихие голоса – вроде как людские, но на непонятном языке. От глубокого ручья, что пересек Ерошке дорогу, слышался детский смех. От заросшего осокой озерка доносились нежные женские напевы. Слов Ерошка не понял, но был уверен: это его зовут! Даже хотел свернуть с пути, да побоялся потерять клубочек в густой траве.

А ночью, когда Ерошка костерок развел да у огня прилег, по ветвям над головой принялись порхать странные птицы – яркие, будто огненные. Спускались всё ниже и ниже, на Ерошку не глядели – норовили к костерку поближе. Самые нахальные лезли прямо в пламя, норовили клюнуть горящие сучья.

Залюбовался Ерошка, зазевался – не сразу расслышал хруст в кустах. А как заслышал – подобрался, насторожился.

И донесся до него хриплый шепот:

– Мужика не тронь, не наша добыча. Я его у Яги видал.

Эти слова придали Ерошке храбрости. Сказал он громко:

– А ну брысь отсюда, сколько вас там ни есть! А не то возьму корягу, суну ее концом в огонь – и устрою вам пляску под балалайку!

Шорохи в кустах стихли. До утра Ерошку никто не тревожил.

Наутро вывел клубочек Ерошку к широкой поляне – и замер, дальше не катится.

Огляделся Ерошка. Видит – деревья гнутся, как перед грозой. По лесу гул идет.

Вышел на поляну медведь масти невиданной: огненно-рыжий! Завидел Ерошку, встал на задние лапы и молвил голосом человечьим:

– А и кто ж к моей берлоге явился незваный-непрошеный?

Не удивился Ерошка тому, что зверь заговорил. Это ж Чернолесье, а не деревенская околица! Ответил степенно, важно:

– Спрашивает тебя, рыжего медведя, Яга Велесовна: отчего ты, медведь, ее власти не признаёшь? Велит она тебе впредь являться на ее зов, слушать ее приказы и исполнять ее волю. Еще прослышала Яга Велесовна, что прячешь ты в берлоге волшебное серебряное яйцо. То яйцо я у тебя заберу да ей передам.

– А ежели я тебя раздавлю, как улитку? – взревел медведь.

А у Ерошки вконец страх пропал.

– Меня, – говорит, – барин давил. Меня царь давил. Так что ты, скотина лесная, блохастая, мне сделать сможешь?

И сошлись в схватке зверь с человеком.

Топчут траву, крушат кусты – пытаются сломать друг друга. Обнял Ерошка врага, медведю до него зубами не достать. Зато объятья медведя тяжелы – до хруста в Ерошкиных костях.

Изловчился Ерошка, собрал всю свою силищу немалую – и опрокинул медведя наземь.

– Проси, – крикнул, – живота или смерти!

А у самого от натуги в глазах черно.

– Живота прошу, – откликнулся медведь. – Не убивай меня, богатырь. Буду впредь Ягу почитать. И яйцо серебряное отдам.

– То Яге, а мне что? – грозно вопросил Ерошка, вспомнив слова старой колдуньи.

– А что ты с меня возьмешь? Шкуру разве...

– И то верно... Ладно, вставай. Довольно дрались, теперь мириться будем...

– Погоди, – прервал его медведь, понимаясь на задние лапы. – Придумал я, чем тебя одарить. Это сейчас я медведь, а был человеком. Заколдовал меня чародей... А когда ходил я не в шкуре, а в кафтане, был я кулачным бойцом не из последних. Хочешь, кулачному бою научу?

– А научи!

И пошла у них учеба, и зазвучали над поляной странные слова: распалина да буздыган, скрут да рубильня... Все кусты вокруг бойцы переломали, ни травинки под ногами не оставили невытоптанной.

Как настала ночь, медведь ушел в чащу. А Ерошка где стоял, там и рухнул навзничь. И заснул.

Проснулся поутру. Видит – у его щеки лежит серебряное яйцо, гладкое да тяжелое. Видать, приходил ночью медведь, да будить мужика не стал.

Пошел Ерошка назад. К вечеру привел его клубочек к избушке на куриных ножках.

– Вот, Яга Велесовна, выполнил я, что ты велела. Медведь будет впредь под твоей волей ходить. Только не зверь это, а человек заколдованный.

– Вот потому-то он моих приказов и не слушал... Яйцо принес?

– Принес.

– Тогда заходи в избу. Яйцо положи на сундук, а сам за стол садись, ужинать будешь.

Почему-то не хотелось Ерошке отдавать Яге яйцо, даже сердце заныло. Но слово не горшок, на осколки не разобьешь. Положил Ерошка яйцо на сундук, а сам сел кашу есть.

* * *

Наутро вывела Яга Ерошку из избушки и сказала:

– Стоит посреди леса высокая гора, а на той горе – каменный замок. Ворота в тот замок открыты нараспашку, а все-таки входи с опаской: тамошние хозяева гостей не любят, они тебя кашей угощать не станут. В самую высокую башню ведет винтовая лестница. Не ошибешься, она там одна. Наверху – широкая площадка. И висит там сабля с рукоятью из рыбьего зуба. Ты ту саблю забери и мне принеси. Понял ли?

– Понял, Яга Велесовна.

– Идти придется дольше, а потому дам тебе с собой суму с едой: хлеба краюха, да сала кусок, да две луковицы, да головка чеснока. Васена, принеси суму.

Шустрая Васенка проворно принесла холщовую суму. Покосилась на отошедшую Ягу, прошептала:

– Дядя Ерофей, ты сало-то ешь, хлебом да луком закусывай, а чеснок прибереги. Кинешь в самую зубастую пасть... А чужого не ешь, даже если потчевать будут.

И убежала.

Почесал себе Ерошка бороду да и пошел себе за клубочком. Идет и думает:

«Чья такая пасть клыкастая? Волки, что ли, за меня возьмутся? Так волков чесноком не отвадишь...»

Долго ли, коротко ли шел Ерошка, а только подъел он свои запасы. Проголодался. Тут клубочек вывел его на тропинку. Полегче стало идти.

Вдруг чует Ерошка: пирогами запахло. Уж так сладко – хоть бегом беги на тот запах!

Глядь, невдалеке от тропинки – плетень, за плетнем – огородик, за огородиком – домик-невеличка. А от порога к плетню идет краса-девица в длинном сарафане. Косы русые, губы алые, глаза как васильки. Увидела девица Ерошку, всплеснула руками, воскликнула радостно:

– Да неужто гость пожаловал? Вовремя-то как! Я только что пироги из печи вынула. Зайди, прохожий человек, пирожка отведай!

Клубок на месте так и подпрыгивает, так и зовет Ерошку в путь. Но мужик на него только рукой махнул: надоел, мол. И шагнул к плетню.

Под лаптем что-то хлюпнуло. Ерошка бы того и не заметил, да вспомнились вдруг слова белобрысой Васенки: «Чужого не ешь, даже если потчевать будут».

Опомнился мужик. Шагнул обратно, на тропинку, почесал бороду да и спрашивает:

– А пироги у тебя, раскрасавица, не с тиной ли? А ноги у тебя не лягушачьи?

Исказилось лицо девицы. Сказала она злобно:

– Узнал?!

Топнула ногой – и провалилась в землю. А следом и плетень, и огородик, и домик-невеличка под землю ушли – только трясина хлюпнула. И понял Ерошка, что идет тропка мимо болота.

Пошел мужик дальше, размышляя про себя: «Ох, и хитры у болотного царя дочки, ловко честно́й народ дурят!»

А тут деревья расступились. Тропинка в гору пошла. На горе – замок, большой, каменный. Одна башня выше других поднимается.

Клубок у той тропинки остановился. Никуда не бежит, а лежит и дрожит. Боится.

– Жди меня здесь, – приказал клубку Ерошка. – До замка, чай, не заблужусь...

Ворота замка, как и предсказывала Яга, были распахнуты. От них шел крытый переход до высокой башни. Свернул туда Ерошка...

И тут за спиной что-то грохнуло – и стало темно. Обернулся мужик, видит – двери в переход захлопнулись, нет пути назад.

– Э, нет, – сказал Ерошка вслух, – мы так не уговаривались. Гость в дом – и двери на запор?

И замолчал: очень уж недобро откликнулось эхо

Кромешная тьма отступила: по всему переходу загорались свечи. Маленькие, тусклые, неяркие. В их слабом свете разглядел Ерошка: обступают его какие-то странные фигуры. Виду господского: женщины в темно-красных платьях, мужчины в заморских кафтанах, в черных плащах.

Заробел Ерошка. С господами лучше не связываться, ну их...

А эти... люди или нелюди... все теснее обступают гостя. Бабы к Ерошке жмутся. Одна тонкой ручкой мужику бороду теребит, другая по спине сквозь рубаху пробежалась ноготками острыми. Не нравятся эти бабы Ерошке! Ой, не нравятся! Тощие, бледные, в глазах красные огоньки посверкивают.

А у их кавалеров всё заметнее удлиняются клыки, уже во рту не помещаются. И смеются нелюди, смеются, от их смеха у Ерошки мороз по коже бежит...

Вовремя вспомнил мужик совет Васенки. Сунул руку в суму, вытащил последнее, что осталось: головку чеснока. Ближний нелюдь как раз захохотал, рот клыкастый приоткрыл. А Ерошка ему туда – чесночину!

А что ему терять, Ерошке-то?

Клыкастый захрипел, упал наземь, в корчах забился. На руках длинные когти выросли, он начал ими рвать себе грудь.

Его дружки отхлынули от Ерошки.

А мужик осмелел. Сунул руку в пустую суму, загорланил, словно ярмарочный торговец:

– А вот кому чесноку отборного?! Ядреный, крепкий, духмяный, нового урожая! На зубах хрустит, брюхо радует!

Ни один из бледных злыдней не пожелал порадовать брюхо. Разбежались, исчезли во тьме...

Зато появились другие. С потолка свесились гигантские пауки. Из стен полезли волосатые ручищи. В воздухе замерцали жуткие призраки – кто без головы, кто в крови весь, кто с кинжалом в груди.

А во главе этого войска – большой скелет в истлевшем кафтане. Голый череп ухмыляется, мертвые руки к Ерошке тянутся – мол, приди в мои объятия...

Огляделся Ерошка и гаркнул так, что эхо раскатилось:

– А что, хозяева здешние, нет ли тут барина моего, Севастьяна Поликарповича?

Растерялись призраки. Пошушукались меж собой и ответили:

– Нету такого.

– А есть ли среди вас царевы люди?

– И таких нету.

Ерошка с облегчением вздохнул, расправил плечи:

– А коли так, то брысь с дороги, шелупонь мелкая! Не путайтесь под ногами, не то с моим кулаком переведаетесь! А ты, лысый череп, чего на меня уставился пустыми гляделками? Угадай, кого я сейчас на косточки разберу и обратно собрать забуду?

И пошел Ероха по переходу, отшвыривая прочь покойников, плюя в рожи призракам и ломая руки, что торчали из стен. А нечего к Ерошке тянуться!

Вот где пригодилась наука рыжего медведя! Дрался Ероха так умело, словно раньше с ватагой кулачных бойцов из года в год бился стенка на стенку. Бил сильно и точно, от ударов уходил ловко, а если и перепадали ему тумаки, то не останавливали Ероху.

Пробился он к винтовой лестнице, пошел наверх – никто не кинулся его догонять, все внизу остались.

Наверху увидел Ероха широкую площадку, всем ветрам открытую. Видны оттуда и лес, и реки, и озера. А посреди площадки – столб невеликий. Висит на том столбе сабля с рукоятью из рыбьего зуба, ясным светом вокруг светит.

Снял Ерошка саблю, залюбовался. Не доводилось ему еще оружия в руках держать.

Но тут где-то рядом ударил колокол. И возник перед Ерошкой черный человек. Ростом велик, в плечах широк, лица не разглядеть, а в руках кривая черная сабля. И говорит он грозно:

– Коль саблю взял, так сумей унести. Будешь со мной биться до рассвета. Доживешь до первого луча солнца – твоя сабля.

Взмыл черный клинок над головой ужасного незнакомца – и обрушился вниз.

Тут бы Ерошке и конец. Но светлая сабля сама ринулась навстречу черному клинку, отразила удар. И словно чей-то звонкий голосок услыхал Ероха: «Не стой! Ходи!»

И начался странный бой в ярком лунном свете. Сабля в руке Ерошки сама летала, отбивая атаки врага. А Ероха, как по быстрой подсказке, двигался, поворачивался, шагал вперед и назад, отклонялся от удара или подавался вперед, чтобы в атаке достать противника.

Страха не было. Ерошка понимал: один неверный шаг – и ему смерть. Но почему-то важнее было запомнить каждый выпад, каждый удар, каждое движение – свое и вражеское.

Ночь уходила, тьма редела, а бойцы не знали у́стали.

Но вот краешек солнца показался над лесом.

Молча отступил черный боец к краю площадки и прыгнул за край. В воздухе превратился он в стаю ворон, и разлетелись те воро́ны во все стороны.

Спустился Ерошка с винтовой лестницы. Светлую саблю держит привычно, словно с малолетства ратной потехе обучен.

– Эй, хозяева здешние, – крикнул весело, – не желаете ли гостя проводить?

Никто не отозвался. Пожал Ероха широкими плечами да и прочь пошел.

Довел его клубочек до избушки на курьих ножках. Вышла навстречу Яга.

– Доброго вечера, Яга Велесовна. Принес я саблю.

– Вижу, что принес. Ступай в избу, положи саблю на сундук, а сам ужинать садись.

Ох, не хотелось Ерохе отдавать Яге саблю – словно свою руку отрубить! Но что обещано, того не переобещаешь. Положил Ероха саблю на сундук да за ужин принялся.

Глава 2

* * *

Наутро вывела Яга Ерошку из избушки и сказала:

– Далеко отсюда, в чужих землях, оружейный мастер сделал две пистоли, рукояти серебром отделал. И наложил на них чары: не промахнутся эти пистоли даже во тьме кромешной. Да только мастер недоглядел: украли у него черти одну пистоль. А вторую пистоль я, старая, украла: нешто поганым чертям можно, а мне – нет?.. Да кто же знал, что чары только тогда действуют, когда обе пистоли – в одних руках, у одного хозяина? А врозь – хорошее оружие, легкое, меткое, да не волшебное. Вот и пойдешь ты добывать вторую пистоль.

– У чертей?!

– У чертей.

– Да разве ж такое можно живому человеку сделать?

– А не возьмешься, так быть твоей душе по гроб жизни в оковах... Хотя что тебе, мужик, до души? Ты ж у нас герой: на печи не дрожишь, собаку на цепи дразнишь, с тараканами воевать не трусишь...

Почесал Ерошка бороду да и говорит:

– Эх, страшен черт, да милостив бог! Я медведя голыми руками одолел, перед упырями не сробел, чудищ в узлы завязывал, от призраков не бежал. Так неужто испугаюсь поганой рогатой твари? Уж коли судьба мне голову сложить, так хоть перед смертью перекрещу бесов кулаком по нечистым харям!

– То-то же! – сказала довольная Яга. – Помни, мужик: на смелого собака лает, а трусливого рвет... Но кулаками тебе драться ни к чему. Возьмешь с собою пистоль. Ту самую.

– Да я же сроду этакой штуки в руках не держал!

– Не беда. Покажу тебе, куда пулю закладывать, куда порох сыпать. Замок в пистоли новомодный, кремнёвый, с ним хлопот мало. Дам тебе с собой рожок-пороховницу да мешочек с пулями. По виду невелики, но в рожке порох не переводится, а в мешочке – пули. По пути учись, стреляй.

– А куда идти придется? Неужто напрямую в пекло?

– Туда, касатик.

– Да, Яга Велесовна, твои малые службишки мне заскучать не дадут. Но чему быть, тому не миновать. Рассказывай, как мне в пекле волшебную пистоль отыскать.

– Как попадешь туда – прислушайся. С одной стороны услышишь плач, стоны, скрежет зубовный. Туда не ходи, там черти грешников мучают. А с другой стороны услышишь хохот да песни. Там веселятся те черти, что из человечьих краев в преисподнюю вернулись. Рассказывают друг другу, как людей с честного пути сбивали, радуются да пляшут. На том месте, куда они сходятся поболтать, торчит скала, до того гладкая, что муха не проползет, поскользнется. В ту скалу черти вбили крюк. На том крюке – цепочка, на цепочке – сундучок малый, в том сундучке – пистоль волшебная. Вот ты ее и забери

– Всего и делов-то... Не боишься, Яга Велесовна, что я на твоей службе от безделья разжирею?

– Зубоскалить будешь, когда вернешься... Да отдай клубочек-то, который тебе моя ученица дала. Думали, я не вижу? Если бы тебя медведь заломал или упыри загрызли, клубочек бы сам домой вернулся. А в пекле он пропадет. У чертей лапы долги да цепки, не упустят мое добро.

– Да как же я без клубочка дорогу найду?

– А то не моя печаль. Или думал, что я тебя за руку в пекло отведу?

Повернулась Баба Яга да и прочь пошла.

«Эх, – подумал Ерошка, – попал я, как таракан под каблук! Напиться бы сейчас с горя!»

Подошла Васена. Спросила сочувственно:

– Куда ж ты, дядя Ерофей, теперь пойдешь?

– В кабак пойду, куда еще?! – огрызнулся Ероха. И тут же устыдился: «Чего это я на дитё рявкаю? Она-то чем виновата?»

А Васенка запрыгала, в ладошки забила:

– Ой, дядя Ерофей, как ты это хорошо придумал! Кому и знать дорогу в ад, как не кабатчику?

«А и впрямь... – озадаченно подумал Ерошка. – Не зря еще матушка моя говаривала: мужик за чарку – черти в пляску... Надо, надо потолковать с кабатчиком!»

А Васена протянула ему шапку – серую, суконную.

– Это, дядечка, шапка-невидимка. Наденешь ее – никто тебя не увидит. А сейчас иди во-он туда, по солнышку. Выйдешь из Чернолесья на проезжий тракт. Только долго придется идти.

Поблагодарил Ерошка девочку да в путь отправился. А по пути, как Яга советовала, много стрелял, благо порох и пули не знали переводу. Научился заряжать быстро и ловко, целить метко. От пальбы разбегалось с его пути зверье, охотиться не получалось. Но иногда доводилось ему подстрелить птицу влет. Ощиплет птицу, на костерке зажарит – вот и сыт.

А как вышел на проезжий тракт, так и сам удивился: до того пистоль привычно в руку ложится, словно в детстве мамка ему вместо игрушки ее давала!

Долго ли, коротко ли шел Ероха, а добрел до придорожного кабака.

Вошел, а там – дым коромыслом! Кто дерется, кто обнимается, кто плачет, кто песни не в лад поет. А какой-то бедолага уговаривает мордатого кабатчика плеснуть винца за рубаху, прямо здесь с плеч снятую.

– На кой черт мне твоя драная тряпка? – заорал на пропойцу кабатчик. – Убирайся вместе с нею, чертово отродье!

Тут Ероха кабатчика за грудки сгреб, к стене прижал:

– Ты, видать, в чертях разбираешься? А ну, быстро говори: как мне в ад попасть?

– Чего-о? – взвыл кабатчик, пытаясь вырваться. – Сбесился, бродяга? Отпусти меня и катись ко всем чертям!

Как сказал это кабатчик, так у Ерохи голова закружилась, перед глазами всё завертелось, словно и впрямь Ерошка покатился кубарем...

Очнулся мужик, глядит по сторонам и не поймет: куда он попал-то? Кругом голые скалы, даже мох на них не растет. Небо низкое, как крышка гроба, и тяжелое, как могильная плита. Не поймешь, день или ночь... сумерки какие-то скверные.

По левую руку от Ерошки – вой да плач, крики да стоны. И запах оттуда тянулся мерзкий: гарью пахло да горелым жиром.

«Верно Яга сказывала, – прикинул Ерошка. – Там, по левую руку, черти грешников мучают. Вот уж куда я не стану торопиться! Пойду-ка направо».

Пошел Ерошка направо. И чем дальше идет, тем яснее слышатся хохот да визг, топот да срамные песни.

Натянул Ероха шапку-невидимку да начал подкрадываться туда, где нечисть веселилась.

Вскоре вышел он на площадку меж скал. На площадке горел костер, а вокруг плясали бесы и бесовки. Да не по-людски плясали: вертелись, кувыркались, пинали друг друга.

А рядом возвышалась скала – такая гладкая, что отражала эту пляску непотребную. Ерошка нашел глазами сундучок – висит себе на цепочке, на крюке.

Стал Ероха прикидывать, как бы ему к скале подобраться мимо буйных плясунов. Но тут бесовки разом взвизгнули – и шум смолк. Все застыли. Над толпой поднялась фигура сивого однорогого черта, такого огромного, что плясуны были ему по пояс.

– Резвитесь?! – гаркнул он. – Ах вы, балбесы да повесы, лодыри да баклушники, дармоеды да лоботрясы, лежебоки да пузочёсы! Там, наверху, люди живут добром да трудом, некому их с толку сбить! А вы тут копытами машете да рогами трясете, козлы нерадивые! Вот отправлю я вас не в очередь к котлам, там с лопатами попляшете!

– Не сердись, дедушка Сивый! – взвыли черти. – Наши годы молодые, побуянить хочется! Себя-то вспомни, когда еще первую тыщу лет не разменял!

– Наверху буяньте, сопляки! Кому черёд сундук караулить?

– Комо́лому да Пегому.

– Вот Комолый да Пегий пусть в карауле остаются, а прочие брысь отсюда, как от крестного хода!

Тут же поганая компания кинулась врассыпную, словно куры от коршуна.

Остались рядом со старым чертякой только два беса. Один пегой масти, у другого рога то ли спилены, то ли обломаны почти под корень. Сивый старикашка дал каждому по пинку и велел тут караулить, никуда не отлучаться. И ушел.

Караульные черти переглянулись:

– Сыграем?

– А как же!

«Сейчас раскинут карты, – подумал Ерошка. – Для черта колода – что для дьякона требник».

Но Пегий вытащил откуда-то из-за камней доску, раскрашенную в черно-белую клетку, и принялся расставлять на ней резные фигурки.

Любопытно стало Ерошке. Подошел он ближе, стал глядеть через плечо Комолого – да невзначай и наступил ему на хвост.

Комолый заверещал, Пегий вскинулся... Но Ероха не растерялся: цапнул Пегого за рог:

– Только вякни – голову сверну носом к лопаткам!

А второй рукой перехватил хвост Комолого.

Задергались черти, затрепыхались. Сильны были оба, да Ероха крепче оказался. Говорит грозно:

– У меня в суме баклажка со святой водой. Умыть ваши хари нечистые?

Поверили черти. Оробели. Спрашивают тихонько:

– Чего ты хочешь, богатырь невидимый?

– Я пришел за сундучком, что на скале висит.

– Ты ж до сундучка не дотянешься!

– А дотянусь!

– Скала-то скользкая, как намыленная!

– Всё одно – достану!

Хоть и несладко было чертям, а не удержались, захихикали.

Ерошка их тряхнул разок, чтоб не забывались, а то больно осмелели. Но от резкого движения упала с головы Ерошки шапка-невидимка.

– Да чтоб мне попу под горячую руку попасться! – охнул Пегий. – Я думал, тут воин могучий или чародей великий, а тут мужик-лапотник!

– Ага, – согласился Ероха. – Чай, обидно будет, если тебе оторвет рога по самые плечи не барин-боярин, а мужик-лапотник.

– Слышь, Комолый, – спросил Пегий, – а может, поглядим, как этот дурень по скале карабкаться будет?

– Можно и поглядеть... чем святой водой умываться, – откликнулся Комолый. – Да только сам знаешь: едва наш гость дорогой до скалы дотронется, как дядька Сивый услышит и сюда примчится. Что мужика схватит – это бы ладно, а если и нас в его сообщники запишет?

– Тогда беда, – согласился Пегий. – Поставит не в очередь к котлам.

Ероха еще раз встряхнул чертей:

– Дядька ваш далеко, а я рядом. Вот ка-ак перекрещу!

– Разве что в «тень» сыграть? – быстро предложил Пегий. – У меня это ловко выходит.

– Что еще за «тень»? – спросил Ероха с подозрением.

– Забава у нас такая. Идти за Сивым след в след, повторять все его движения и тихо-тихо напевать колыбельную песенку. Он и сам не поймет, почему его в сон потянуло, просто ляжет и уснет. Для верности надо еще над ним с песенкой постоять, чтоб крепче задрых. Дело непростое, требует ловкости. Но если удалось, тогда – красота! Всем передышка – и чертям, и грешникам... Вот что, мужик, давай договоримся: мы побежим Сивого убаюкивать, а ты выждешь, пока он захрапит на все пекло, да и полезешь на скалу... По рукам?

– По рогам, – отрезал Ероха. – Думаешь, у меня башка из печного горшка? Сызмальства помню: не верь козлу в капусте, волку в овчарне, а черту нигде! Позовете на помощь других чертей, скажете, что вдвоем со мной не сладили... Ты, Пегий, ступай колыбельную петь. А Комолый у меня в заложниках останется.

Пегий охотно согласился.

Но тут уже вскинулся Комолый:

– Ты, приятель, не вздумай за подмогой удрать и меня этому бешеному на растерзание оставить! Коли жив останусь, везде тебя сыщу. И такое учиню, что ты в скит к монахам от меня спасаться побежишь!

Пегий оценил угрозу, вздохнул:

– Да вернусь...

И, словно ящерица, заскользил меж камней.

Комолый сказал с тревогой:

– Его долго не будет. Ты уж не спеши за баклажку хвататься.

– А коли долго ждать, – предложил Ерошка, – может, расскажешь, что тут у вас за игра такая?

Комолый понял, что прямо сейчас его не собираются поливать святой водой, и заважничал:

– То игра умственная, называется шахматы.

– Научи!

– Кого? Тебя, мужика? Не справишься. Тут надобно видеть пози-ицию, продумать комбина-ацию...

Бес с таким удовольствием выпевал непонятные слова, что Ерошку вконец разобрало любопытство.

– А ты покажи, – мирно сказал он черту и потуже намотал его хвост себе на левую руку.

Комолый тут же перестал задаваться и показал, как надо расставлять фигурки на доске. Сыграли партию. Человек проиграл.

– А давай еще! – вошел во вкус Ерошка.

Черт предложил позабавиться на деньги – мол, если что, он и в долг поверит. Но Ерошка поднес к его носу кулак:

– Еще я у чертей в долгу не бывал! Дай черту волос, он возьмет всю голову... Расставляй заново.

И пошла у них игра!

Пегий черт и впрямь долго не возвращался, но Ерошка забыл о времени – так захватили его шахматы.

Только раз оторвался он от доски – когда мелко задрожали вокруг скалы и послышался грозный рокот.

– Это еще что такое?

– Это Сивый захрапел. Не спеши, дай ему покрепче уснуть... Шах тебе!

– Угу, – буркнул Ерошка. – А я вот лошадью...

Игра затянула Ероху, словно болото. Перед ним резные фигурки разворачивались в атаке, собирались для обороны, шли в лихой прорыв...

Когда вернулся Пегий, он увидел такую картину. Чужой мужик, левой рукой держа Комолого за хвост, правой двинул ладью через всю доску:

– Мат тебе, нечистая сила! Вот тебе и позиции-комбинации!

– Убаюкал я дедулю, – сообщил Пегий то, о чем уже рассказали гудящие скалы. – Давай, мужик, лезь на скалу, а мы полюбуемся.

Ерошка и шагу к скале не сделал. Вынул из-за пояса пистоль, принялся ловко заряжать.

– Эй, полегче! – взвизгнул Пегий. – У тебя пуля одна, а нас двое! В одного попадешь, а второй...

– Что – второй? – добродушно спросил Ерошка. – Набросится на меня?

– Э-э... второй побежит звать подмогу! – уточнил Пегий. Видать, он не отличался храбростью.

Ерошка направил пистоль на скалу.

– Что это ты задумал? – не понял Комолый. – Разве так до сундука доберешься?

Ерошка подмигнул ему:

– Как знаю, так и тачаю. Как умею, так и брею. Как могу, так и гну дугу.

И выстрелил.

Пуля перебила цепочку. Сундук грохнулся на камни и разбился. Ерошка проворно подобрал из обломков пистоль, сунул обе пистоли в суму и натянул шапку-невидимку.

И тут же прекратился рокот, сотрясавший скалы.

– Дед проснулся! – взвизгнул Пегий. – Сейчас тут будут все!

– А мужик смылся! – подхватил Комолый. – И мы будем во всем виноваты! Кидать нам уголь под котлы до второго пришествия!

– Бежать надо, – решил Пегий. – Отсидимся пару веков наверху, а там, глядишь, Сивый про нашу промашку и позабудет!

Комолый и раздумывать не стал: топнул копытом и взмыл в воздух. А Пегий взлететь не успел: в его рога вцепился невидимый Ероха:

– И меня наверх возьми, нечистая сила! А не то – баклажка под рукой!

– Возьму, – зло откликнулся черт. – Но дай клятву, что больше ко мне с просьбами не полезешь.

– Даю!

Тут же черт взмыл ввысь. У Ерохи всё в глазах заскользило, он изо всех сил обеими руками держался за рога...

Пришел он с себя в густом лесу. Выпустил чертовы рога, упал наземь и тихо порадовался, что шапка-невидимка на нем. Сейчас Пегий запросто бы с ним управился. Ноги Ерошку не держали.

А черт огляделся и говорит:

– Силен ты, мужик, да прост, как телок! Поклялся, что не будешь ко мне с просьбами цепляться, а сам забыл сказать, куда тебя отнести. Вот я и отнес тебя в жуткое место – в Чернолесье! Слыхал про такое? Тут всякая нежить гуляет, как господа по бульвару! А где-то поблизости – изба колдуньи Яги! Трепещи!

Не удержался Ерошка, отозвался дрожащим голосом:

– Страшно, аж жуть!

– То-то же! – ухмыльнулся довольный черт и ускакал прочь.

Ерошка вволю нахохотался. А когда к рукам-ногам вернулись силы, влез на дерево и сверху нашел в листве крышу избушки на курьих ножках.

Дошел до избушки, поклонился хозяйке:

– Встречай, Яга Велесовна! Принес я пистоли. Подавай живую воду!

– Что принес – молодец. Положи пистоли на сундук, а сам ужинать садись. Только не забудь вернуть Васенке шапку-невидимку. Живая вода тебе будет завтра утром.

Уж так не хотелось Ерохе отдавать пистоли – словно руки себе по плечи отрубить. Однако обещанное – уже не твое. Положил Ерошка пистоли на сундук да за ужин сел.

* * *

Рано утром вывела Яга Ерошку из избы на поляну. Принесла липовое ведро, полное воды. Сказала:

– Разденься да разуйся, одежонку под куст сложи. Один глоток выпей, остальное на себя вылей.

И ушла.

Разделся Ероха, поднял ведро, отпил глоток ледяной воды. Заломило зубы, кровь по жилам веселее побежала.

Опрокинул ведро на себя – и на миг задохнулся. Шагнул из тени под солнечные лучи. На мокрых ресницах солнце дробится, радугой играет, и весь мир вокруг Ерофея новый да радостный.

Повернулся к кустам, где одежку оставил, и ахнул от удивления. И когда хитрая Яга успела так быстро подменить одежду?

Вместо драной холщовой рубахи и поношенных портков лежали на траве черные суконные штаны, да красная кумачовая рубаха, да синий кафтан, да парчовый пояс, да смушковая шапка с малиновым донцем. А вместо лаптей – сапоги, во!

Оделся Ерошка. Пожалел, что рядом озера нет – поглядеть бы на себя, такого раскрасивого! А тут Яга идет, корзинку несет. Спрашивает:

– Решил уже, Ерофей Кондратьич, пойдешь ли со мной в чужое царство-государство?

Почесал Ероха по привычке бороду и отвечает:

– Нет уж, вернусь на Русь. Всякая сосна во своем бору шумит.

– Толково рассудил. А как дальше жить будешь?

– Как раз и думаю. Мог бы я снова землю пахать, да какой-нибудь барин заорет, что это его земля. На Руси бар, что блох – всех не перещелкаешь.

– Такой бравый молодец мог бы и в царевы люди пойти...

– Мог бы. Я теперь всё могу. Но не пойду. Не стану простой люд пугать саблей да бердышом.

– Ишь ты! А к купцу в охранники податься не хочешь?

– У купцов вся Русь в долгу ходит. Не пойду!

– И чего же ты желаешь?

– А буду я лесным разбойником, вольным мо́лодцем, лесным придорожником. Пусть и мой барин, и прочие господа, и сам царь знают, что их не все боятся. Пусть и на них острастка будет.

– Эк рассудил-то! Что ж, коли так, дарю я тебе, Ерофей Кондратьич, саблю с рукоятью из рыбьего зуба да две пистоли с рукоятями в серебре, да рожок-пороховницу, да мешочек с пулями. Владей.

И достала из корзинки те самые волшебные вещи. Ерофей так растерялся, что даже спасибо сказать забыл. В голове одна мысль вертелась: «Пистоли-то ладно, а вот как в корзинке сабля уместилась?!»

Прицепил он саблю к парчовому поясу, мешочек и рожок рядом приладил. Обе пистоли заткнул за пояс. Совсем воин стал.

А Яга из корзинки еще один подарок вынула: яйцо серебряное:

– Возьми его, богатырь, да брось себе под ноги.

Бросил Ерофей яйцо наземь. Рассыпалось оно на мелкие осколочки, и среди тех осколков увидел Ерофей птенца. На глазах начал птенец расти – и вот уже взмыл в воздух белоснежный кречет. Сделал круг над поляной и опустился Ерохе на плечо.

– Станет он тебе другом, – сказала колдунья. – Будет об опасности предупреждать, сон твой беречь, добычей с тобой делиться. А ты будешь понимать его язык, а когда захочешь – сможешь глядеть его глазами.

Низко поклонился Ерофей старухе:

– Спасибо, бабушка. Пойду искать себе ватагу, в одиночку-то какой промысел?

– Ватагу искать? А вот тут я тебе помогу.

– За новую службишку? – ухмыльнулся Ерофей.

– За то что бабушкой назвал.

* * *

На речном берегу, под крутым утесом, горел малый костерок. У огня сидели восемь оборванцев. Хоть и голодны они были, но глядели не на котелок, в котором варилась речная рыбешка. Глядели на двух верзил, хмуро стоявших друг против друга.

Напряженную тишину прорезал старушечий голос:

– Что-то вы, придорожные работнички, невесело празднуете свое спасение!

Все повскакали на ноги. Двое верзил, только что мерившие друг друга тяжелыми взглядами, обернулись к вышедшей из мрака крепкой старухе.

Тревогу бродяг можно было понять: рядом – страшное, загадочное Чернолесье.

– Ты, бабка, откуда взялась? – не выдержал один из оборванцев. – Разве тут люди живут?

– Люди здесь не живут, – спокойно согласилась старуха. – А вот я живу, и давно.

Эти слова заставили бродяг отпрянуть назад. Только один дурень начал удивленно:

– Ты, стало быть...

Крепкий подзатыльник от соседа заставил дурня поперхнуться несказанным словом. И правильно. Некоторые имена лучше вслух не произносить.

– Ушли, стало быть, от погони, – продолжила старуха. – Сколько вас было в ватаге, пока за вас не взялось царево войско?

– Ой, много, – ответил кто-то из-за чужих спин. – Под сотню набралось бы...

– А остался десяток, – прикинула старуха. – Да снимите, дурни, котелок с огня, уха выкипит.

Двое стукнулись лбами, кинувшись к котелку.

– Что ж, – рассудила старуха, – десятеро – тоже сила. – Она глянула в сторону берега. – Вон у вас и струг есть, хоть невеликий. И пушку вы спасли.

– Ишь ты, – шепнул кто-то, – во тьме видит, как сова.

– А кто у вас, мо́лодцы, за старшо́го будет? – спросила старуха.

Оборванцы немного осмелели. Одноглазый коротышка объяснил:

– Атаман наш пулю в лоб получил. А кто будет верховодить, мы как раз решали. Дымарь с Ежом собирались силой мериться.

И показал сначала на одного верзилу, потом на другого.

– Стало быть, вовремя я подошла, – рассудила старуха. – Незачем вам силой мериться. Привела я вам атамана, будете довольны. Ерофей Кондратьич, глянь-ка на свою ватагу.

И вышел к костру молодец, статный да крепкий. Очи у молодца смелые, плечи широкие, борода окладистая. Рубаха на нем кумачовая, кафтан синего сукна, шапка смушковая, с малиновым донцем. За парчовым поясом – два пистоля в серебре. На боку – сабли с рукоятью из рыбьего зуба. По всем статьям атаман.

Под грозным взором молодца разбойники малость оробели. Только Дымарь шагнул вперед. Сказал с вызовом:

– Двум саблям в одних ножнах не бывать. Атаман должен быть один. Мы вот с Ежом собирались... Еж, поди сюда!

Но долговязый Еж, махнув рукой, отступил к костру.

Не смутясь, Дымарь продолжал:

– Мы собирались силой мериться. А вот ежели я тебя, Ерофей Кондратьич, гость незваный, вдарю?

Ерофей Кондратьич и бровью не повел.

– Вдарь, – говорит.

Дымарь широко размахнулся, крякнул и врезал Ерофею под ложечку.

Не шарахнулся Ерофей. Чуть пригнулся, резко выдохнул, сам подался навстречу удару.

Смотрят разбойники: не рухнул мо́лодец, не согнулся даже пополам. Чуть перевел дыхание и говорит:

– Силен ты, а бить не умеешь.

– Что ж, – горько отозвался Дымарь, – теперь твой черед. Бей!

– Вдарить-то можно, – говорит атаман, – только вот беда: вас тут всего десятеро. Ежели вдарю – останется у меня девять человек. Маловато будет. Ты, Дымарь, мне живым нужен. Люб мне твой норов. Будешь у меня сотником.

– Кем? – охнул Дымарь. – Нас же всего десятеро!

– Был бы сотник, а сотня набежит. Вот погоди, пойдут по реке купеческие суда...

– Вдесятером? На купеческие суда? – пискнул кто-то.

– А вы сами прикиньте, – весело отозвался атаман. – Сколько вас было до стычки с царевыми людьми? Сотня. Девяносто сейчас в земле или в цепях. А вас, десятерых, ни пуля не взяла, ни петля, ни сабля. И цепи еще про вас не скованы. Стало быть, каждый из вас сто́ит десятерых.

– И верно... – удивленно протянул Дымарь.

Разбойники невольно приосанились.

Тут сверху на плечо атаману упал белый кречет, заклекотал. Атаман прислушался.

– Говорит кречет, мой верный товарищ, что идут вниз по реке два струга купеческих. Ночевать остановились на том берегу, у деревеньки малой. Завтра утром здесь будут... Братцы, пойдем на утес, оттуда лучше реку видно.

И пошел не оглядываясь. Потрясенные разбойники потянулись за ним.

А тут и луна из-за тучи выглянула, словно ей атаман велел реку получше осветить.

– Говорит мой кречет, – задумчиво сказал Ерофей Кондратьевич, – что у нашего берега у воды другой цвет, если сверху глядеть. Стало быть, здесь мель. А течение сильное.

Подала голос старуха, которая поднялась со всеми на утес:

– Ветер будет сильный. Вон туда...

И махнула рукой, показывая, куда ветер будет дуть.

– Спасибо, Яга Велесовна, – кивнул атаман. – Стало быть, ветер будет прижимать их к мели. Пойдут на веслах, чтобы опасное место проскочить...

Чуть помолчал – и произнес странные слова, которые повергли разбойников в почтительный трепет:

– Вижу позицию, продумываю комбинацию... Вниз по реке идут две белые ладьи. Вон за тем островком, что зарос ивняком, ждет наша черная ладья... Яга Велесовна вроде сказала, что у вас пушка есть?

Дымарь доложил, что пушка есть, да пороху в обрез и ядро только одно.

– А пушкарь есть?

– Есть пушкарь, Кузьмой кличут.

– Пушку мы перетащим на утес, – прикинул атаман. – Кузьма, достанешь отсюда до струга, когда он во-он там будет?

– Чего ж не достать? – прищурился седой строгий Кузьма. – Достану.

– Первый струг пропускай, по второму бей. Не потопишь, с одного ядра-то, но переполоху наделаешь. Они же не знают, что у нас больше ядер нет! Забе́гают, засуетятся, ветер да течение понесут их на мель. Вторая ладья им не скоро сможет на помощь прийти. А тут мы – из-за острова на стрежень, да так, чтоб весла гнулись! И – «сарынь на кичку!» У них две пушки, но пушкарей беру на себя. – Атаман погладил рукояти пистолей.

– А ежели промахнешься? – усомнился кто-то.

– Промахнусь? Я? Да зачем мне это надобно?.. А как захватим купеческий струг, так сразу...

Не дослушав, Яга тихо ушла. Она здесь больше не была нужна.

* * *

На следующий день Яга и Васена запустили по серебряному блюдечку наливное яблочко – и с интересом наблюдали за появившимся на блюде речным сражением. Картинка была четкой, звуки громкими: лязг сабель, выстрелы, крики. И над всем царил голос атамана:

– Сарынь на кичку!

– Про него еще будут слагать песни, – гордо заявила Яга.

– Бабушка, – тихо спросила Васена, – почему ты мне про живую воду не рассказывала? Где ты ее взяла?

– В овраге взяла. Из того родника, к которому ты каждый день по воду ходишь, – ответила Яга. И замолчала.

Старуха ждала новых вопросов. Не дождалась. Васена сдвинула брови, чуть подумала и сказала негромко:

– Если человек так хочет свою душу освободить, что готов хоть к зверю в зубы, хоть к черту в пекло, то зачем ему какая-то вода? Да пусть она хоть дождевая, из бочки...

– Умница, – кивнула довольная Яга. – Добавь еще, что никто человеческую душу не освободит, если человек сам не постарается. Обязательно – сам...

КОНЕЦ