Три ответа мудреца

Глава 1

В тот вечер в старой чайхане у Ляби-Хауза было тесно и шумно. За низкими столами сидели купцы, ремесленники, погонщики ишаков и трое почтенных стариков, которые давно уже ничего не покупали, зато каждый день приходили поспорить о делах эмирата.

Чайханщик Абдулла-ота только успевал подливать кипяток в чайники, когда у самого входа появился незнакомый старец.

Халат на нём был такой древний, что казалось, будто его сшили ещё при уважаемом мулло Ибн Сино. Тюбетейка, когда-то яркая, теперь выгоревшая и серая от солнца, съехала набок. Борода, белая, как первый снег на крыше медресе, была расчёсана кое-как.

С первого взгляда — дервиш.

Приглядишься — нет, не дервиш.

Скажешь — нищий. Да какой же нищий? Нищий так спину не держит. Было в старике что-то такое, отчего хотелось сперва поздороваться, а уже потом спросить, кто он такой.

— Ассалому алейкум ва рахматуллохи ва баракатух. Мир вашему дому. Да будет Всевышний милостив ко всем добрым людям под этой крышей, — произнёс старец.

— С добром, — кивнул старец. — Сказитель я. Дайте путнику пиалу горячего чая да миску плова, а за это расскажу такую сказку, что у вас чай остынет, а ложки сами забудут дорогу ко рту.

Старшие недовольно заворчали.

— Мало ли нынче по дорогам сказителей ходит, — сказал один. — У каждого сказка длинная, а живот пустой.

— И каждый обещает в конце мудрость, — поддержал другой. — А выходит одно и то же: шах глуп, визирь жаден, бедняк всех умнее, а под конец непременно свадьба.

Старец только улыбнулся.

— В хорошей сказке, почтенные, даже кошка с мышкой без причины не женятся.

Он обвел чайхану взглядом и неторопливо добавил:

— Ну так что? Позволите старику скрасить ваш вечер? Всего-то за чай да миску плова. И вам польза, и мне дорога легче станет. А добро путнику, как известно, Всевышний возвращает не вдвое и не втрое, а во сто крат.

— Қадим-қадим замонда, бор экан-у, йўқ экан, оч экан-у, тўқ экан, бўри бақовул экан, тулки ясовул экан... — начал он как положено. — В давние-предавние времена, было ли то или не было, когда одни были сыты, а другие голодны, когда волк был бақовулом — главным стражем, а лиса служила ханским ясовулом...

Кто-то из молодых довольно засмеялся, а старики одобрительно закивали — сказка начиналась как положено.

— Было это в те годы, — продолжил старец, — когда над Бухарой менялись знамена чаще, чем ветер меняет песок на дороге. То город взял великий Мухаммад Шайбани-хан, говорили одни. Другие шептали, что вот-вот вернётся Захир ад-Дин Мухаммад Бабур, потомок Тимура. Третьи уверяли, что всё это пустые разговоры, потому что простой человек при любом правителе сначала хлеб домой приносит, а уже потом интересуется, чьё имя читают в хутбе.

И вот в эти смутные дни, когда муллы спорили о вере, беки — о власти, купцы — о пошлинах, а бедняки — о цене муки, в Бухару прибыл один странный мудрец.

С ним были два ученика.

Старшего звали Пахлавон. Он был так широк в плечах, что, входя в дверь, сперва пропускал одно плечо, потом другое, а уже потом себя самого.

Младшего звали Мирзо Олим. Худой, улыбчивый и разговорчивый. Он мог за четверть часа узнать все новости на базаре, а еще через четверть — сделать так, что весь базар обсуждал уже его собственные.

Именно Мирзо Олим поведал всем, кто хотел слушать, и особенно тем, кто не хотел, что мудреца звали Ходжа Насреддин. Не прошло и часа, как вся Бухара уже знала это имя. А к вечеру о Ходже говорили уже столько, что сам он, наверное, удивился бы, услышь половину рассказов о себе.

— Приехал сам Ходжа Насреддин! — шептал торговец коврами своему свояку, торговцу шелком.

— Говорят, он был наставником самого короля Наварры, — уверенно заявлял писарь из дивана.

— И румского султана тоже учил, — подхватывал чайханщик, разливая чай по пиалам.

— А ещё, — понизив голос почти до шёпота, сообщал мулло из медресе, — сам Афлотун перед смертью завещал ему свою последнюю мудрость.

— Это ещё что! — вмешивался меняла. — Я собственными ушами слышал, что мудрец Кун из далёкого Чина два года ходил к нему в учениках.

— Разве могли? — удивлялся молодой шакирд.

— Почему нет? — важно отвечал тот, подняв палец к небу. — Мудрость не спрашивает человека, в каком веке ему родиться.

К вечеру уже никто не мог сказать, где правда, а где вымысел.

Одни уверяли, будто пришёл он из сказочного Багдада, где книги лежат выше человеческого роста. Другие готовы были поклясться собственными бородами, что видел он падишаха Дели, где дворцы белее молока, а правители разъезжают на гигантских филях, то бишь слонах. А самые отчаянные рассказывали, будто шёл он от самого Чина и Мачина, где драконы стерегут ворота императора.

Сам Ходжа на все расспросы только улыбался и молчал.

Зато Мирзо Олим неизменно отвечал:

— Учитель говорит: «Какая разница, откуда пришёл человек? Лучше спросите, зачем он пришёл».

— А если мы спросим самого учителя?

— Спросите, — с готовностью соглашался Мирзо Олим. — Только не обижайтесь, если он промолчит. Учитель говорит редко, и слово его стоят дороже золота, а точнее за каждый звук, учитель берет ровно одну полновесную таньгу.

Остановился Ходжа не во дворце и не в доме богатого купца, а в старом караван-сарае возле базара, где за одну серебряную монету можно было получить крышу над головой, охапку сена для осла и столько чужих разговоров, сколько не услышишь и за год на городской площади.

К полуночи рассказы стали еще удивительнее. Одни уверяли, будто Ходжа трижды спорил с халифом Багдада и все три раза победил.

Другие клялись, что он научил индийского раджу играть в шахматы, хотя тот сам их придумал.

Третьи рассказывали, будто однажды он так ловко запутал смерть своими рассуждениями, что та ушла искать кого-нибудь поглупее.

А сам Ходжа тем временем спокойно пил чай во дворе караван-сарая, ел урюк и с большим удовольствием слушал все эти истории о самом себе.

— Учитель, — закончив рассказывать очередную байку Мирзо Олим, — ведь они половину выдумали уже сами.

Ходжа неспешно прожевал урюк.

— Только половину?

— Ну... может чуть больше.

— Значит еще рано, — улыбнулся Ходжа.

Не прошло и трех дней, как слухи добрались до самых почтенных людей Бухары.

Наконец они дошли и до мударриса старого медресе Масудия — человека ученого, почитаемого и, как это нередко случается с очень учеными людьми, весьма ревнивого к чужой славе.

Выслушав рассказ о том, что Ходжа Насреддин был учеником самого Афлотуна, а затем учился мудрости у мудреца Куна из далекого Чина, мударрис так крепко сжал четки, что одна бусина отскочила и закатилась под ковер.

— Ложь! — воскликнул он. — Афлотун умер за много веков до рождения Ходжи! Да и мудрец Кун тоже! Неужели в Бухаре перевелись люди, умеющие считать годы?

— Но народ верит, — осторожно заметил один из учеников.

— Тем хуже для народа! — сердито ответил мударрис. — Если этот человек действительно мудр, пусть докажет это. А если он обманщик — весь город увидит его позор.

Он поднялся.

— Позовите лучших ученых Бухары. Пусть каждый приготовит по одному вопросу. По такому вопросу, что только мудрейший может ответить на него сходу, не проведя годы в душных кельях ища ответ в древних книгах.

— А если ответит? — спросил самый молодой ученик.

Мударрис ненадолго задумался.

— Тогда... тогда первым поклонюсь его мудрости.

Так старейшины Бухары постановили устроить большой диспут.

— Если этот Ходжа и вправду так мудр, как о нем говорят, — передали слова старейшин Мирзо Олиму, — пусть ответит на вопросы наших ученых. А если окажется пустым хвастуном, то весь город узнает цену слухам.

Услышав о вызове на диспут, Ходжа Насреддин довольно закивал головой, а потом, подозвав рукой Пахлавона, сказал:

— А теперь ты, мой верный ученик, сделай что должно. Настало твое время.

Днем для диспута назначили пятницу, сразу после полуденного намаза.

Едва закончилась молитва, как народ широким потоком хлынул на площадь перед Каляном. Казалось, в тот день в Бухаре закрылись все лавки. Пришли купцы и ремесленники, дервиши и погонщики верблюдов, водоносы и красильщики тканей, нищие и богачи. Даже мальчишки, которым полагалось помогать отцам, умудрились незаметно улизнуть.

Посреди площади поставили большой полосатый шатер. Перед ним расстелили дорогой бухарский ковер, на котором уже лежали три мягкие курпачи. На них, чинно расправив полы халатов, воссели трое самых почтенных ученых города. С права сидел знаменитый богослов. Посередине, как и подобало самому уважаемому, — мударрис медресе Масудия. По левую руку от последнего сидел главный кадий Бухары, чье слово в городском суде ценилось не меньше, чем мнение любого ученого.

Перед ними поставили низкий столик, покрытый белоснежной скатертью — дастарханом. На нем дымились чайник зеленого чая и пиалы, лежали лепешки, виноград, урюк, дыни и блюдо с фисташками.

Толпа вдруг расступилась.

Сначала показался Пахлавон.

Следом, улыбаясь и приветствуя знакомых, шел Мирзо Олим.

Последним, не торопясь, словно пришел просто выпить чаю со старыми друзьями, появился сам Ходжа Насреддин.

Он спокойно подошел к шатру, сел на приготовленную напротив курпачу, поправил полы халата и, словно не замечая тысяч устремленных на него взглядов, приветливо кивнул ученым.

После чего потянулся к чайнику.

А вокруг шатра уже стояла такая толпа, что яблоку негде было упасть.

Говорили, что в тот день в Бухаре было только два человека, не пришедших на диспут. Один лежал с лихорадкой, а второго уже похоронили.

Врать не стану — сам я того не видел. Да и откуда? Меня тогда еще и на свете не было.

Но покойный брат моего деда клялся бородой, что собственными глазами видел, как у самых ворот Каляна поставили еще один шатер.

Не простой, а ханский. Сам хан пожелал тайком посмотреть, так ли мудр приезжий Ходжа, как о нем судачит вся Бухара.

Рядом с ханом, говорили, сидел его главный визирь Низам аль-Мульк, а позади стояли лучшие воины ханской гвардии. Вид у них был такой, будто ученые разговоры их совсем не интересуют. Но слушали они так внимательно, что, случись между спорщиками пролететь мухе, и та побоялась бы жужжать.

Долго совещались трое мудрецов, шептались, перебирали четки, листали толстые книги. Наконец мударрис медресе Масудия поправил чалму, важно откашлялся и обратился к Ходже Насреддину:

— О мудрейший! Много слышали мы о твоем уме. Говорят, ты учился у самого Афлотуна, беседовал с мудрецом Куном и наставлял царей. Если это правда — ответь на три наших вопроса. Ответишь — признаем тебя мудрейшим человеком Востока. Не ответишь — вымажем дегтем, посадим задом наперед на осла и пустим по улицам Бухары на потеху всему народу.

Толпа одобрительно загудела. Все взгляды обратились к Ходже. За три дня, что он провел в Бухаре, никто еще не слышал его голоса.

Ходжа медленно поклонился: сначала ханскому шатру, потом народу, окружавшему площадь, а напоследок — ученым.

Но и этим приготовления не закончились. Он обстоятельно разгладил ладонью бороду, неторопливо оправил халат, откашлялся и только после этого заговорил:

— Учиться, почтенные, следует всегда. И у всех.

Он указал на своего осла, мирно жевавшего колючку возле шатра.

— Вот хотя бы у него.

По площади прокатился смешок.

Богослов усмехнулся.

— И чему же, позволь узнать, может научить осел?

— Не так уж и многому, — серьезно ответил Ходжа. — Он, конечно, уступает в мудрости моему коту.

— Коту? — удивился кадий.

— Разумеется. Хотя и кот, если честно, не сравнится с моим псом.

— И чем же так хорош твой пес? — нахмурился уважаемый мударрис.

Ходжа внимательно посмотрел на него.

Очень внимательно.

Даже голову слегка наклонил.

— Он очень мудр. Думаю, мудрее всех, кого я встречал. Знаете... чем дольше я на вас смотрю, тем сильнее мне кажется, что вы с ним похожи.

— Кто? — растерялся мударрис.

— Вы и мой пес. От вас обоих так и веет мудростью.

На площади стало тихо.

— Вот только, — задумчиво добавил Ходжа, — мой пес лает значительно убедительнее.

Толпа сначала замерла.

Потом кто-то прыснул.

За ним второй.

И через мгновение уже вся площадь покатывалась со смеху.

Трое мудрецов уже открыли было рты, чтобы задать еще вопрос, как вперед неожиданно шагнул Пахлавон.

Почтительно поклонившись, он произнес:

— Простите, достопочтенные. Но, насколько мне известно, сегодня должно было прозвучать три вопроса — по одному от каждого мудрейшего мужа. Так и случилось. Каждый из вас задал свой вопрос. Учитель ответил каждому. Свое слово он сдержал. Теперь ему необходимо отдохнуть и записать мысли, которые пришли к нему во время беседы.

С этими словами Пахлавон и Мирзо Олим помогли Ходже подняться, и вся троица, не торопясь, направилась к выходу с площади.

А трое ученых так и остались сидеть с открытыми ртами, не успев задать ни одного из тех вопросов, которые готовили несколько дней.

Хотя незабвенный брат моего деда потом клялся своей бородой, что видел, как мударрис едва заметно поклонился Ходже.

Старик замолчал, затем не спеша отпил чаю. Кто-то поднес ему тарелку с сушеным урюком, ядрами грецкого ореха и миндалем. Старик с удовольствием положил лакомство в рот и долго жевал, будто заново переживая те давние события.

В чайхане стояла такая тишина, что слышно было, как потрескивают дрова в очаге.

Первым не выдержал я.

— А что было потом, отец?

Старик хитро прищурился.

— Да ничего.

— Как ничего?

— А вот так. Наутро ни Ходжи Насреддина, ни Мирзо Олима, ни Пахлавона в Бухаре уже не было. Исчезли. Будто ветер их унес. Не оказалось и пятидесяти серебряных таньга, которые Пахлавон успел собрать с жителей города.

— За что же они ему деньги дали? — удивился кто-то.

Старик рассмеялся.

— А он еще за день до диспута ходил по базару и говорил: «Дайте мне по одной таньге, и завтра мой учитель при всем честном народе сравнит мударриса медресе Масудия с собакой. И ему за это ничего не будет».

Чайхана взорвалась смехом.

Громче всех хохотал сам Абдулла-ота. Отсмеявшись, он вытер слезы, достал из кошелька серебряную таньгу и протянул ее старику.

— На, отец. Заслужил.

Старик улыбнулся и убрал руки за спину.

— Нет, брат. Уговор был только о чае да плове. Денег я не возьму. А вот если предложишь старику переночевать под этой крышей, приму твое приглашение с благодарностью.

На том и порешили.

На следующий день, закончив все свои дела, я поспешил к чайхане в надежде услышать еще одну историю.

Но старик исчез.

Абдулла-ота только развел руками.

— Еще затемно ушел. Даже чаю не попросил.

***

В основе этой сказки лежит стилизация под классические истории и анекдоты о Ходже Насреддине. Она написана в духе восточных сказок, прежде всего «Тысячи и одной ночи».

Сюжет, диалоги и большинство персонажей являются плодом авторского воображения, вдохновленного историей Бухары начала XVI века и культурой средневековой Средней Азии.

Автор сознательно использует русскую транскрипцию восточных терминов, наиболее привычную современному русскоязычному читателю. Для любознательного читателя ниже приведены краткие пояснения некоторых слов и исторических реалий, встречающихся в тексте:

Исторические реалии:

Ляби-Хауз — исторический ансамбль и площадь в центре Бухары, на протяжении веков служившие местом отдыха, торговли и встреч горожан.

Медресе Масудия — одно из известных медресе средневековой Бухары, упоминаемое в исторических источниках.

Таньга — серебряная монета, широко распространенная в государствах Средней Азии и соседних странах.

Узбекские и арабские слова, встречающиеся в сказке:

Курпача — стеганый матрас, на котором сидели и отдыхали.

Дастархан — праздничная или повседневная трапеза; также скатерть, на которой ее подавали.

Мударрис — преподаватель медресе, ученый-богослов.

Кадий — судья, рассматривавший дела по нормам мусульманского права (шариата).

Баковул — начальник стражи или главный караульный.

Ясовул — придворный распорядитель, глашатай или исполнитель поручений правителя.

Чин и Мачин — традиционное название далеких восточных земель (прежде всего Китая) в средневековой исламской и восточной литературе.

Урюк — сушеный абрикос.