тосКУБики

Глава 1

"тосКУБики"

Пролог

Прошли годы с момента величайшей катастрофы в истории Планеты…

Какой именно — никто уже не помнил. Да и некому было помнить. Люди исчезли, оставив после себя ржавые остовы машин, осыпающиеся дома и тоскливую мёртвую тишину. Ту самую тишину, которая остаётся, когда из мира исчезает жизнь. Густую, звенящую и безысходную, которую нарушал только вечно сырой и пронизывающий ветер, да раскаты грома сопровождающие удары молний. Короткие, злые вспышки на миг выхватывали из полумрака царство безнадёжного запустенья. А потом тьма возвращалась…

Небо было навечно затянуто зеленоватыми радиоактивными облаками, через которое иногда тусклым пятном показывалось далёкое угрюмое Солнце. Свет звезды был неестественным и каким-то болезненным — он плохо грел и не радовал. Жалкие дрожащие лучи размывали тени, превращая всё вокруг в грязно-салатовую матовую бесконечность без начала и конца. Под ними предметы теряли объём и глубину. Всё казалось нарисованным на одном листе, сплюснутым, плоским и ненастоящим…

Рассвет

Название посёлка было вытравлено на ржавой табличке, которая висела на покосившейся арке при въезде. Буквы ещё можно было разобрать, если прищуриться: «СНТ «Рассвет». Тот, кто назвал это место «Рассветом», явно не видел его после катастрофы. Потому что рассветов здесь не было и не могло быть. Только угрюмые сумерки с перерывом на ночь, подсвеченную мерцающим излучением от облаков. Утро здесь не наступало никогда.

Товарищество располагалось в низине, поэтому ядовитый туман задерживался здесь надолго. Седое марево часто растекалось по земле густым киселём, окутывало покосившиеся заборы, заросшие участки и заброшенные теплицы. Дома стояли пустыми, а в теплицах давно уже росли не теплолюбивые овощи, а крепко обосновались отвратительные синюшные поганки с пульсирующими шляпками.

Изначально улицы СНТ назывались романтично: Вишнёвая, Грушёвая, Яблоневая. Теперь это были просто утопающие в грязи горбатые направления, частично заросшие полынью и крапивой, которые вымахали в человеческий рост. Местами из земли торчали плитки и куски асфальта — остатки когда-то аккуратных дорожек. Местами — арматура, как ржавые пальцы мертвецов, тянущиеся к этому вечно унылому небу.

Плодовые деревья выродились в дикую, колючую поросль. Впрочем, живучие сливы кое-где сохранились и даже иногда плодоносили. Ягоды на них были — крохотные, сморщенные, белесые от недостатка ультрафиолета. Если бы кто-то решился их надкусить, то он бы обнаружил внутри рыхлую и серую, как зола, мякоть, имеющую стойкий привкус бытовой химии.

Бывшая детская площадка на окраине товарищества превратилась в кладбище качелей. Тоскливо скрипели ржавые цепи, песочница заросла борщевиком, горка стояла под таким углом, что съезжать по ней можно было только в преисподнюю. Колонка с водой давно пересохла, но из её крана иногда капало. Капала не вода. Капала мерзкая маслянистая жижа, которая собиралась в маленькую лужу и испарялась с тихим шипением. Запах здесь стоял такой, что даже редкие, чудом выжившие насекомые обходили это место далёкой стороной.

Ранее участки были обнесены крепкими заборами. Но штакетники покосились, профнастил проржавел насквозь и зиял корявыми дырами. Уцелевшие калитки висели на одной петле или гнили прямо на земле. Ранее пригожие домики отныне жутко таращились пустыми глазницами - окнами с осколками стёкол. Часть домов стояла с провалившимися крышами, а некоторые и вовсе погорели, оставив после себя разоренное пепелище.

Самый большой дом стоял в начале главной улицы, у самого леса. Когда-то он принадлежал председателю товарищества — человеку, который любил порядок и терпеть не мог шум. Поэтому он выбрал себе участок, максимально удаленный от реки. Сейчас двор его дома захватили лопухи, сурепка и прочий бурьян. Они надёжно скрывали в своей бурой листве разбитую садовую тачку, кусок рубероида и скелет комнатной собачки — маленький, чистый, словно его облизали до блеска. Сарай у дома был бесстыдно распахнут настежь. Внутри валялись инструменты с рассыпавшимися рукоятками, банки с засохшей краской и всякое гнильё.

Сам дом просто превратился в облезлую коробку из серого кирпича. Со стороны фасада от кровли остались потемневшие стропила, но местами металлочерепица ещё держалась на честном слове. На втором этаже, под самым скатом, было маленькое чердачное окно. Стекло в нём треснуло тонкой паутинкой, но не выпало. На чердак никто не забирался уже много лет. А если бы кто-то и заглянул, то помимо всякого хлама увидел бы в полумраке ящик. Обыкновенный деревянный ящик, когда-то принадлежавший маленькому мальчику, который давно уже стал частью этой самой тишины. В ящике лежали кубики. Десять деревянных кубиков с нарисованными зверями.

Ящик робко приютился рядом со здоровенной канистрой с химикатами на двадцать литров. Канистра лежала на боку, и агрессивная среда за годы запустенья разъела горловину и протекла. Ядовитая липкая жидкость вытекала медленно, лениво, по капле. Она постепенно намочила ящик, пропитала дерево и неспеша добралась до детских игрушек. Сначала кубики потемнели. Затем краска на их гранях начала пузыриться, трескаться и слезать мертвыми хлопьями. Кубики начали разбухать. Затем едкая жидкость просочилась дальше, разъедая перекрытие.

Однажды доски жалобно захрустели, прогнулись, и ящик рухнул вниз с глухим стуком. В комнату, которая когда-то была детской. Он ударился о пол и рассыпался. Кубики покатились в разные стороны, кто куда. Один — под шкаф. Другой — в угол. Третий нашёл дыру и провалившись в неё затерялся в подвале. Так кубики лежали неподвижно несколько часов. Может, дней. А может и лет. Кто их разберёт, когда нет солнца и часов.

А потом они зашевелились…

Сначала просто дрожь. Потом — треск. Пропитанное ядовитой дрянью дерево напряглось и раздулось, затрещало по волокнам. Вытягивалось и изгибалось. Из каждого кубика начало что-то расти. Но не равномерно, не плавно, а рывками, как будто кто-то включал и выключал ускоренную съёмку. Постепенно появились лапы, морды, шерсть, перья, колючки. Кубики бились в жутких корчах, превращаясь в ранее нарисованных на них зверей. Не быстро. Не красиво. С противным хрустом, скрипом и утробным неприличным чавканьем.

Первой пришла в себя Овца. Она открыла глаза, увидела потолок, выудила откуда-то смартфон и начала снимать.

— Я жива! — прошептала она в камеру. — Я не знаю, как, но я жива! Поставьте мне лайк, пожалуйста!

Её голос звонко ударился в голые стены и тут же утонул в плесени. Обои когда-то изображавшие весёлые кораблики и воздушные шарики, висели влажными лохмотьями, кое-где обнажая остатки трухлявой штукатурки.

— Хватит снимать, — проворчал бывший кубик с изображением ежа, встряхивая пыльный колючий ирокез, — Где мы? Кто мы? И почему я помню, что был кубиком?

— А разве мы не были кубиками? — спросил Дятел, пытаясь встать. — Или были? Я всё забыл.

Пол был усыпан битым стеклом, сухими листьями, занесёнными ветром через выбитое окно, и мелкой пылью, которая поднималась при каждом движении. Дятел громко чихнул и случайно снёс мощным клювом ветхий подоконник.

— Було такэ, — мрачно изрёк Свин, ощупывая карманы. — Тайники треба перевиряты. Уси пропало.

— Господа, господа, не нужно лишних волнений, — густым баритоном пророкотал Ворон, свободно развалившийся в кресле, — Предлагаю организовать кассу взаимопомощи. Вступительный взнос — всё, что блестит. Доверьтесь профессионалу.

— Я чую запах преступления! — заявил Лось, проверяя рогами стену на прочность. — Мы стали жертвами бесчеловечного эксперимента! И чёрт меня раздери, если я не докопаюсь до истины!

— Карма! — веско произнесла Панда, сидя в позе лотоса на детской кроватке. — Перерождение! Теперь мы не кубики. Теперь мы... неведомая хтонь…

Правда, эти слова она сказала на китайском языке, и никто ничего не понял.

— А я бы сейчас что-нибудь заточила, — закрутила головой Сова, зайдя в комнату из коридора. — Я чувствую, что где-то рядом есть болото. Или суп. Или болотный суп. Или пирог с болотными креветками. Или не пирог, а запеканка… Ой, а ты кто?

- Я – Дрищ, - угрюмый Заяц даже не посмотрел в её сторону, - Лежу, никого не трогаю.

Они осматривали друг друга, трогали лапами новые тела, привыкали к дыханию, пульсу и тому странному чувству, которое называется «быть живым».

— Нас должно быть десять. Где ещё один? — хмуро спросил Ёж, обведя комнату подозрительным взглядом.

Действительно. В ящике было десять кубиков. А собралось девять. Все начали озираться по сторонам, и в этот момент снизу из подвала раздался рёв. Леденящий душу звериный рык, от которого закладывает уши, отнимаются ноги и хочется немедленно умереть, только чтобы больше никогда этого не слышать. Из дыры в полу показалась голова. Медвежья. Мёртвая. С безумно вращающимися глазами, которые смотрели сразу никуда и на всех одновременно. Злобная тварь, нетерпеливо клацнула клыками, отчего у него изо рта потекла кровавая слюна.

— БЕЖИМ! — заорал Лось, и уже через секунду выбил входную дверь рогами.

Остальные кубики в панике выбежали за ним на улицу. Кто через дверь, кто через окно, со всей возможной скоростью. Брызнули во все стороны, кто куда.

— ВСТРЕТИМСЯ ПОД ТЕМ ДУБОМ! — улепётывая крикнул Дятел, показывая на огромное, просто гигантское дерево, возвышающееся над лесом, как отец над маленькими детьми.

Кубики бежали и бежали. Бежали до тех пор, пока злобный рёв не стих где-то вдалеке. А потом ещё немного…

Встреча

Дуб оказался именно таким, каким его рисует воображение — огромным, древним и равнодушным к суете смертных. Вокруг исполина стоял тяжелый сладковато-горький запах влажной прели, пропитавший каждый листик и каждую травинку вокруг. Его ветви не столько росли, сколько возносились к небу, словно подпирая его своими узловатыми, артритными плечами. Местами окаменевшая кора, потрескавшаяся на глубокие гноящиеся шрамы, напоминала застывшую лаву. В переплетённых, как гигантские удавы корнях можно было различить целые гроты.

Кроме того, на одной из ветвей дуба на велосипедной цепи висела массивная ржавая клетка, в которой валялся дохлый кот. Вернее то, что от него осталось. И когда ветер дул особенно сильно, эта отвратительная инсталляция таинственно раскачивалась. Одним словом, здесь царило настоящее вековое безмолвие, которое нарушил шустро выкатившийся из зарослей лещины Ёжик.

- И где все? – недовольно фыркнул он, нервно озираясь.

- Категорически приветствую, - откуда-то сверху спланировал Ворон. Его крылья разрезали воздух с сухим шелестом, словно рвали старый саван, - Я тут уже давно всех поджидаю. Скучно здесь. Мёртво. Безрадостно.

- А я, как все побежали, в сторону взял и к речке выскочил, - принялся рассказывать Ёжик, - Ну, как к речке… Там какая-то смердящая фиолетовая мерзость течёт. Булькает и пузырится. Берега склизкие, как кишки дохлой рыбы. От реки испарения ещё жуткие шибают, у меня чуть последние иголки не вылезли. Пошёл вдоль неё и вышел к заброшенной деревне. Там ещё часовня разрушенная. Переночевал на кладбище в склепе и сразу сюда.

Послышался хруст веток и на полянку перед дубом вывалился Лось. Он был в засохшей чёрной жиже по самую грудь, бока ходили ходуном, а из ноздрей вырывался пар.

- Доброе утро, если это вам не покажется смешным, - он хмуро оглядел собравшихся, - Я сначала чуть в болоте не утонул, потом вышел к железной дороге – там меня едва не пристрелили. Какой-то автоматический вагон по рельсам гоняет туда-сюда и стреляет во всё что движется. Чуть копыта не стёр, так оттуда наяривал. До сих пор сердце колотится о рёбра.

- Жизнь удивительна и прекрасна! – назидательным голосом сообщила Сова, выходя из-за дуба. В её круглых маслянисто-жёлтых глазах стояла стеклянная кукольная насмешка.

- Жизнь отвратительна и ужасна! – эхом отозвался из кустов Заяц. Он сидел на корточках втянув голову в плечи, - Всего один день прошёл, а как же мне это всё уже осточертело!

— Трусливый Дрищ, — презрительно процедил Ёж, обнажив в усмешке кривые желтые зубы, — Хотя, нет… не трусливый. Ты вообще никакой. Это ещё хуже.

- А ты у нас кто такой грозный будешь, а? – на поляну степенно вышел Дятел. В его глазах тлели злобные искорки, - А то запамятовал я что-то. Тут помню, тут не помню.

- Можешь обращаться ко мне Бразик! – Ёжик гордо задрал подбородок, - Я – дикобраз. Смотрящий от банды диких ежей!

При этих словах кубики все как один обидно рассмеялись. Смех бы разный – сухой, каркающий, визгливый, похожий на треск костра из сырых веток – злое удовольствие от чужой нелепости.

- Меня зовут Дять, но можешь обращаться ко мне Дядя, – насмешливо ответил Ежу Дятел, чуть дёрнув уголком клюва.

- А меня зовут Сплюша! – встряла Сова, хотя её никто не спрашивал.

- Хрюхс! – привлёк к себе внимание Свин, незаметно появившийся среди кубиков. Он буквально выдохнул своё имя, и тут же понюхал воздух, словно проверяя, не сболтнул ли чего лишнего.

Вскоре выяснилось, что Ворона зовут Кар-Туз, Лося – Сохаш, Панду – Ципа, а у пришедшей чуть позже Овцы имени не было. Совершенно. Никакого. А всё потому, что она сама по себе и была натуральная Овца, которая лишь тупо жевала жвачку и бездумно пялилась в телефон. И только когда на неё никто не смотрел, её зрачки вертикально сужались в тонкие щели. Буквально на долю секунды, прежде чем снова стать круглыми, глупыми, овечьими…

План

- И что делать будем? – наконец спросил Сохаш, когда все вволю назлословились и окончательно познакомились.

— Треба вернуться, — сказал Хрюхс. — Валить зомбака надо. Инакше вин нас всих поодиночке перебье.

— Я знаю, как убивать зомби, — неожиданно заявила Панда.

Все обернулись на голос. Панда важно сидела на пне и выглядела так, будто сейчас выдаст тайну Вселенной:

— Надо попасть ему в третью чакру серебряной спицей, над которой провели обряд «Чиу».

- Ну, что ты всё время щебечешь? – взбеленился Бразик, - Тебя же никто не понимает!

- Дать лопатой ему по башке! – заявил Дядя Дятел, - И все дела!

— Гениально, — скривился Кар-Туз. — Просто ударить лопатой. Я бы никогда не додумался. Грешным делом предполагал, что надо стихи бешенному Шатуну читать.

Он изящно склонил голову набок, и в его черном как битум глазу засверкало брезгливое презрение к тупому Дятлу. Их взгляды встретились, да так что воздух между ними слегка зашипел от ненависти.

— Отрубить голову, — бесстрастно предложил Бразик, - или сжечь!

— И обязательно закопать, — кивнул Сохаш. Он невольно поёжился, представив, как земля принимает в себя нежить и смыкается над ним плотным, влажным слоем, — И сверху положить тяжёлый камень. Огромный. Такой, чтобы троим не сдвинуть. Чтобы наверняка не вылез.

— Всё сразу, — подытожил Хрюхс. — Голову видрубати, спалити, закопати, камэнь положыты.

- Главное, вы все умные такие, - умильно скривила мордочку Овца, - А кто будет это делать?

Возникла глупая, пропитанная стыдом и недоумением тишина. Противная и позорная, с запахом чужой трусости.

- Ну? – тихо спросила Овца, - Я жду. Герои.

Неловкую паузу бесцеремонно нарушила Сова. Она успела развести костёр и что-то деловито варила в консервной банке:

— Не надо пороть горячку, — назидательно проскрипела она. Видимо, желчь ударила ей в голову, отчего её голос сделался особенно визгливым и противным, как скрежет гвоздя по стеклу, — Вам, лишь бы прибить кого-нибудь. Словно звери дикие. Лично я марать перья и никого убивать не собираюсь.

- У Дятла большой и острый клюв, - задумчиво сказал Дрищ, не обращая никакого внимания на демарш Совы. Он удобно устроился на корнях дуба и лежал, закинув лапы за голову.

- Прежде, чем я его ударю, он мне шею свернёт, - угрюмо отозвался Дятел.

- Может заманить в болото и там утопить? - предложил Сохаш.

- Раньше на медведя с ножом и рогатиной ходили, - авторитетно заявил Бразик, и кивнул на Сову, - А теперь курица в лесу командует.

- Раньше! Раньше! – прокаркал Картуз, - Надо организовать берлогу с вывеской «Горячие обеды для уважаемых хозяев леса». И там его мёдом с битым стеклом накормить. Чистая работа и верный результат.

- Это подло, - тихо сказал Дрищ, но без осуждения в голосе. Скорее с интересом, как ребёнок, который впервые увидел, как муравьи всей толпой разрывают жука на части.

- Конечно подло! – взвился Кар-Туз, впрочем, не отводя взгляда, - Почему я должен быть благородным с тем, кто хочет меня сожрать?

- Ахахахаха! - закатился в хохоте Дятел, - Организатор хренов! Ты хоть раз в жизни лопатой работал? Берлогу он копать собрался.

Кубики долго и самозабвенно спорили и ругались на все лады. Голоса срывались на хрип, лапы сжимались в кулаки, невысказанное всплывало наружу, обрастая новой грязью. У Овцы закончились слёзы, а обычно вялый Дрищ даже несколько раз вскакивал и начинал орать что-то бессвязное с пеной на губах. Однако, за три часа омерзительных склок приключилось не только несколько драк и смертельных обид, но и выработался вполне рабочий план. Вернее, их получилось целых два – «А» и «Б», которые хотя и не единогласно, но были приняты подавляющим числом голосов. Воздержалась только одна Сплюша…

Бойня

Привязанная к дубу Овца дико орала от ужаса. Верёвка, которой её привязали, глубоко врезалась в шею. Кто-то специально затянул узел с бессмысленной жестокостью - так, что он не развяжется, даже если очень сильно захотеть. Она орала громко, самозабвенно, во всю отпущенную ей силу лёгких. От животного первобытного ужаса из её глаз беспрерывно катились крупные прозрачные слёзы. И не мудрено. Быть приманкой на крючке, работа не самая приятная. Тем более, что жалеть Овцу никто и не собирался. Сова отказавшаяся участвовать в охоте, заняла лучшую точку обзора на самом верху и со злорадством посмеивалась, слыша её вопли.

В это время со стороны дачных участков отчётливо нарастал утробный, низкий рёв потревоженного Медведя, напитанный яростью и жаждой убийства. Это означало, что задуманный план развивается лучше некуда. Зверь шёл на голос отчаяния, чтобы разорвать, смять, выпотрошить. Вскоре к рёву добавилось противное чавкающее хрюканье – это Хрюкс упорно вёл Шатуна в условное место. Хитрый и юркий Свин должен был, рискуя собой привлечь внимание жертвы и вывести его к Овце.

Так и было задумано, все роли строго распределены, и каждый сейчас работал на общий результат. Поэтому Дятел тоже находился совсем рядом, являясь наконечником копья для плана под литерой «А». По задумке, когда внимание агрессивного зомби, обезумевшего от жажды крови переключалось на Овцу, наступал его звёздный час. В момент появления цели в расчётной точке, Дятлу, подобно арбалетному болту, требовалось выстрелить собой при помощи сильно оттянутой ветви. Без сомнений и жалости. Во время тренировочных полётов, он научился видеть не просто мишень, а ненавистную ушастую башку медведя. Получалось вполне убедительно, смертоносно и даже неотвратимо. Его сверкающий клюв станет последним, что увидит Шатун перед тем, как тьма заберёт его обратно в небытие.

Истошный визг Овцы был для Медведя сладкой, пьянящей музыкой. Мельтешивший перед ним свиной хвост, вертлявый и насмешливый, хорошенько распалил его и раззадорил. Поэтому, когда его взору внезапно открылась ещё одна цель, Шатун машинально остановился. Он замер, оскалив пасть, пытаясь понять, какую именно ему приятнее выбрать. Порвать разозлившую его свинью, с которой он сыграет в кровавую чехарду, или растерзать беспомощную овечку, чью гортань можно перекусить даже не напрягаясь.

Именно в этот момент раздался резкий свист, и смертоносная птица, подобно молнии устремилась в зомби. Все замерли в ожидании, но как выяснилось, Медведь обладал чудовищной реакцией. Он прямо в полёте, не глядя, на одних рефлексах поймал своей мощной лапой Дятла за клюв и в бешенстве запустил его обратно, как дохлую куриную тушку. Дятел врезался в дерево и упал оземь, оставив на коре кровавый росчерк, после чего уже не шевелился. Сверху послышался злорадный ухающий хохот Совы.

Столь печальный итог первой схватки вынужденно задействовал план «Б». И пришло время настоящей бескомпромиссной охоты для суровых бойцов. Сохаш неумолимо разгонялся, сотрясая землю копытами. Его глаза налились кровью, он целился острыми как колья рогами прямо в горло зомби. Бразик бежал чуть поодаль, яростно распушив иголки, стиснув в лапе кусок заточенной арматуры. Он сжимал её столь крепко, что из-под когтей у него потекла кровь. В этом беспощадном дуэте Лось был живой рогатиной, а Ёж – ножом, для удара в самое сердце.

Но и этому плану, увы, было не суждено сбыться. Страшным ударом сразу двумя лапами Медведь снёс Лосю рога. Выворотил, частично вырвал с мясом, оставив на скользкой от крови голове лишь два сочащихся сукровицей пенька. Сохаш рухнул на колени с мычанием полным боли и безысходности. И в этот миг Ёж, успевший в ужасе свернуться в клубок, получил столь мощный «одиннадцатиметровый», что улетел в самую чащу даже быстрее Дятла. Глядя на это удивительное ристалище, Сплюша от восторга буквально потеряла не только дар речи, но и равновесие. И продолжая смеяться, нелепо взмахнув своими уродливыми, недоразвитыми крылышками, рухнула вниз.

Панда Ципа стояла в стороне и хлопала глазами. Она толком не понимала, что происходит. Внутри у неё, что-то ёкнуло, и она поняла пришла пора действовать. Панда уже готовилась отважно вступить в бой и приняла позу цапли – замерла на одной ноге, вытянув лапы в стороны с растопыренными когтями. Она была полна злой решимости, грозно пыхтела и даже мысленно прочитала укрепляющую тело мантру. Но вступить бой и показать Медведю своё грозное кон-фу ей так и не удалось. Бразик, колючий комок злобы и амбиций, заброшенный медвежьей ногой за пределы поляны, врезался в несчастную Ципу. Он влетел в неё с таким хрустом, будто кто-то сломал бамбуковую палку. От неожиданного удара Панда охнула, сложилась пополам, протяжно завыла и свалилась на землю, получив не только болезненные уколы, но и перелом нескольких рёбер.

Тем временем Медведь, не отрывая безумного взгляда от Овцы, неумолимо приближался к ней. Шаг. Ещё шаг. Тяжело, грузно, хрустя сучьями под лапами. Её крики и мольбы только возбуждали в звере чёрное голодное желание отведать жертвенной крови. Лапа Шатуна уже была занесена. Страшная, с грязными обломанными когтями, в запёкшейся крови. Спасенья не было, Овца затихла и закрыла глаза.

И в этот самый последний миг, когда время сжалось в точку, а воздух стал вязким, словно дёготь, и уже казалось, что спасения нет и быть не может – сверху послышался грохот. Тяжёлая ржавая клетка, висевшая на велосипедной цепи, сорвалась с креплений и рухнула вниз с такой силой, что размозжила медведю голову. Вслед за клеткой, сверху кубарем шлёпнулась и Сова. Взлохмаченная, с торчащими во все стороны перьями. Она лежала и смотрела в облака, глупо шевеля лапами в воздухе и силилась понять, случайно она сбила клетку, или стала слепым орудием в руках судьбы.

Глаза Медведя уже остекленели, когда на поляне опасливо возник Дрищ и безэмоционально констатировал:

- Победили и ладно.

Отрешение

Раненые и избитые участники адской корриды медленно приходили в себя, и постепенно собирались вокруг туши павшего Медведя. Хромали, охали, ругались сквозь зубы. Поверженный Шатун лежал на боку, раскинув лапы в неестественной, изломанной позе. Из-под разбитой клеткой головы медленно растекалась тёмная, густая жижа, которая в сумерках была похожа на прогорклое масло. Кровь смешалась с грязью и тускло переливалась перламутром, отражая зеленоватый цвет облаков. И в этом отражении не было ни неба, ни звёзд – только бесконечная тошнотворная тоска.

Дятел опирался на палку и заметно припадал на правую лапу, а Лось непрерывно поправлял на голове повязку из грязной разодранной тряпки. Материя противно липла к шерсти, а её концы болтались, как обрывки флага неведомого варварского племени из дикой Африки. Подковылявшая Ципа, подвывая при каждом шаге, пощупала пульс, поводила лапами в воздухе и с облегчением кивнула:

— Карма. Третья чакра совсем серая, не чёрная. Но медведь мёртвый.

— Не тарахти, Цыпа! — грубовато, но вполне благожелательно буркнул Бразик, хотя в его голосе сквозила усталость. Огромный лиловый синяк наливался у него на боку и прилично кровоточил. Его заметно перекосило, но Ёжик хорохорился, пытался держать фасон, и от этого выглядел особенно жалко:

— Мы это сделали! Где наша Овца? Пусть запишет нам видео на память!

— Какая Овца? — слабо проблеяли из-за дуба. Овца освободилась от верёвки и теперь мелко тряслась, прижавшись спиной к шершавому стволу. Было ощущение, что внутри неё что-то сломалось. Она отрешенно пялилась в одну точку, — Меня нет!

Ветер, сырой и пронизывающий, прошелестел по поляне и качнул как своды собора, ветви дуба. И над поляной незримо повис главный вопрос сегодняшнего дня.

— Закопать надо, — сказал Дятел, пошатываясь. Он стоял, раскачиваясь на больной лапе, и тень его, длинная и косая, падала на траву, как сломанное копьё

— Хорошо бы, - согласился с ним Лось. Перевязанная голова делала его похожим на раненого гладиатора, которого забыли добить. Говорил он так, будто выплёвывал осколки зубов — отрывисто, зло, с ненавистью к каждому произнесённому слову, - Чтобы не вонял и не… ну, не ожил там ещё раз…

— А кто решил, что он оживёт? — лениво поинтересовался Дрищ.

Заяц флегматично возлежал буквально в трёх шагах от остальных — вроде совсем рядом, но в другой реальности, где не было ни медведя, ни споров, ни этой вечной сырости, забирающейся под шкуру и выедающей кости изнутри. Его немигающий взгляд был устремлен в зелёное ничто небес:

— Он же мёртвый. «Мозги наружу», — он сказал это так буднично, как будто заказывал кофе со сливками.

— А кто сказал, что мёртвый — значит навсегда? — возразила Сова. В её голосе после эпического падения с дерева появились новые нотки - неприятные, язвительно слащавые, — Он же из подвала вылез. Мёртвый вылез. Значит, и заново может.

— И где тогда его закапывать? — спросила Овца, тихо ойкнув.

Все замолчали. Потому что это был хороший вопрос.

— Прямо здесь, под дубом, — предложил Бразик, топнув ногой. — Место хорошее. Тенистое. Дерево сильное, придавит своей мощью.

— Здесь сплошные корни. Мы целую неделю копать будем, — сказал Дятел, — У реки надо, там грунт мягкий.

— Ага, — скривилась Сова. Она явно ощущала себя в статусе после эпопеи с падением клетки, поэтому говорила излишне дерзко, — И через три дня он выплывет и придёт к нам с претензией. «Вы меня, — скажет, — не там закопали. Давайте перезакапывайте». Река — плохая идея. Водой размоет.

Спор разгорался. Каждый тянул в свою сторону, каждый считал себя самым умным, самым обиженным, самым уставшим. Слова уже не долетали до адресатов, а разбивались о стены чужого упрямства. Овца слушала, слушала, а потом закрыла морду лапами и взвыла:

— Хватит!

Все изумлённо замолчали.

— Хватит, — повторила она, опуская лапы. Глаза у неё были красные, опухшие, а по несчастной мордочке бежали мокрые дорожки от слёз. — Я больше не могу. Я устала. Мы все устали. Меня привязывали к дереву, я сорвала горло, меня чуть не съели, а вы спорите уже два часа!

— Ну и что ты предлагаешь? — мрачно спросил Дятел.

— А давайте… — Овца судорожно вздохнула, вытирая нос тыльной стороной лапы, — давайте просто закопаем его там, где мы все появились? В подвале под комнатой! Он оттуда вылез — туда и вернём! Это хоть какая-то логика! Я не знаю, правильно это или нет, но это лучше, чем стоять здесь и грызть друг другу глотки из-за того, где лучше зарыть труп!

Она замолчала, тяжело дыша.

— Знаете, — сказал Дрищ, не открывая глаз, — она, кажется, единственная, кто сказала нечто разумное за последние три часа.

— Подвал так подвал, — хмуро кивнул Дятел.

— Я за, — сказал Бразик и тут же добавил: — Но пусть тогда бездельники Дрищ с Кар-Тузом его тащат…

Похороны

В темноте, на фоне радиоактивного неба, кучка израненных, злых и смертельно уставших зверей, угрюмо брели к заброшенному СНТ. Благо идти было не очень далеко.

— Вот за что мне это? — бормотал Заяц по дороге к дому, — Я не подписывался на трупоперевозки.

— Заткнись и тащи, доходяга, — посоветовал Ворон, выдирая клювом цепляющиеся за тушу ветки, - Или ты был готов с топором на Медведя выйти?

— Спасибо. Теперь я чувствую себя могильщиком-неудачником, - огрызнулся Дрищ.

— Ты и есть могильщик-неудачник, — согласился Кар-Туз, — Мы все тут неудачники. Злобные, агрессивные и ленивые негодяи и подлецы. Это клиника.

— Эй, полегче! — возмутился Ёж, — Я в своей стае пользуюсь уважением и авторитетом!

— А тебя давно пора в дурдом сдать с раздвоением личности! – пыхтел и отдувался Ворон, который уже давно понял, что хитрый Заяц тянет едва ли в полсилы.

Так и тащили, страдая и переругиваясь. К тёмному дому на самой окраине доползли, когда силы кончились у всех, даже у двужильного Лося. Спускать медведя в подвал тоже пришлось с приключениями. Тушу толкали, переворачивали, пару раз Медведь застревал в люке, и пришлось ломать доски.

— Ненавижу, — шептала Овца, — Ненавижу этот день. Ненавижу этот подвал. Ненавижу медведя. И вас всех почти ненавижу.

— Взаимно, — ответил Дятел, ни к кому конкретно не обращаясь.

В подвале было сыро, темно и пахло хуже, чем сам медведь. Когда-то здесь, наверное, хранили соленья и варенья. Теперь здесь стоял запах плесени, мышиного помёта и того самого ядовитого химиката, который и стал причиной их появления в этом мире.

— Копать здесь надо, — скомандовал Дятел, показывая на центр подвала. — В углу неравномерная плотность грунта, могут быть пустоты. Я читал про это в книге «Теория замкнутых полостей».

— Ты читать умеешь? — удивилась Овца.

— Умел. Когда был человеком. Или не был... Не помню…

— Заткнитесь все! — заорала Сова сверху из люка. Она явно вошла во вкус, — Копайте яму глубиной два метра, шириной полтора. Засуньте туда медведя! Закидайте землёй! Сверху камень! И не умничайте, пока я тут душевно страдаю!

Все переглянулись. Умники замолчали. В данный момент спорить с тем, кто сбросил клетку с дохлым котом и попал в голову зомби с расстояния пятнадцать метров, было чревато.

Копали по очереди. Тяжело, с густым матерком. Земля сыпалась за шиворот, лапы скользили, но к полуночи яма была готова. Медведя столкнули туда с глухим, чавкающим звуком. Сверху набросали земли, утрамбовали, а для надёжности водрузили бетонную плиту, которую нашли во дворе — видимо кусок бетона, бывшей частью дорожки.

— Ну вот, — выдохнул Лось, вытирая копытом пот со лба, — теперь точно не вылезет.

— Надо бы помянуть, — неожиданно предложила Овца. — Ну, традиция. Человеческая. Или звериная. Неважно. Чтоб дух его успокоился… ну, или что там от него осталось.

— Дух зомбированного медведя, который хотел нас сожрать? — переспросил Кар-Туз. — Ты серьёзно?

— Не будьте скотами, — тихо сказал Заяц. — В каждом существе есть частица доброго и прекрасного. Даже в нём. Наверное.

Никто не спорил уже просто из усталости.

— На поминках положено вспоминать хорошее, — сказала Овца, косясь на плиту.

— Он размозжил Дятлу башку об дерево, вырвал Лосю рога и отправил Бразика в космос, — напомнил Ворон, — Хорошее было, когда он сдох.

— Мы могли бы прочитать мантры… — начала было говорить Панда.

— Что ты всё пищишь? Языки учить надо! — утомлённо бросил Кар-Туз и достал упаковку семечек.

— Смака нэма, — грустно сообщил Хрюхс, осторожно пробуя угощение.

— Как и жизни, — вздохнул Дрищ. Он от семечек отказался.

Так, с тоскливым разговором ни о чём, они и уснули прямо в комнате над подвалом, ставшим для Медведя последним пристанищем. Кто на куче тряпья, кто на ступеньках лестницы. Лось прислонился к стене и захрапел так, что задребезжали оставшиеся стёкла. Сова уютно свернулась на кровати. Панда уснула в позе лотоса, но во сне развалилась и стала похожа на чёрно-белую кучу шерсти. Овца закрыла глаза последней. И ей снилось, что какой-то ребёнок сжимает её в руках и громко кричит:

- Спокойной ночи, овечка. Я тебя никогда не брошу.

Эпилог

В подвале было тихо. Земля под бетонной плитой была утрамбована очень плотно. Несколько часов назад там нашёл своё последнее пристанище несчастный Медведь, у которого так и не получилось понять, что такое жизнь.

Тишина была по настоящему мёртвой.

И вдруг в этой тишине раздался едва слышный треск. Так лопается сухая корка над парящим болотом. Ещё тише. Ещё. Сначала из земли рядом с плитой показался кончик когтя. Потом — второй. Потом — целая лапа. Волосатая, грязная, местами без шерсти, с багровыми проплешинами гниющей кожи.

Медвежья лапа медленно ощупывала камень, будто нехотя возвращаясь в этот мир. В мир, который так упорно пытался её закопать. Мышцы перекатывались под кожей. Когти заскребли по бетону с мерзким, леденящим душу звуком. Наконец лапа ухватилась за край плиты. Сжалась. Вторая лапа показалась следом.

А потом — глухой удар головой о бетон из-под земли. Один. Второй. С третьего плита приподнялась на пару сантиметров и с глухим звуком раскололась. Из-под неё пахнуло болотом, палёной шерстью и неживой тоской.

- БЕЖИМ! ОН ВЫЛЕЗАЕТ! – раздался наверху истошный вопль, и над подвалом застучали лапы, когти и копыта…