Тайна Дальнего леса

Глава 1

1.

Ботинки увязли в жирной грязи, сумка скатилась с плеча и тянула к земле, равновесие на скользком склоне удерживать было очень неудобно, но Алеша держался. Он шел сюда два дня по старой, полустертой карте, которую нашел на чердаке дедова дома. Дед умер, дом выставили на продажу, а Алеше захотелось оставить себе что-то на память — о летних каникулах, играх в разбойники на старой груше, о тайных вылазках на чердак, который уже тогда был похож на пещеру Али-бабы — только в ней вместо золота были свалены старые вещи – книги, вязанки писем и фотографий.

Сейчас, когда деда не стало, Алексей вдруг понял истинную цену этих сокровищ. Он отправился в экспедицию на чердак спустя много лет, за которые ни разу не вспоминал о своих летних поездках к деду, детских играх. И о существовании этого самого чердака он тоже не вспоминал, и вдруг – вспомнил.

Да, пока покупатель не начал наводить здесь свои прядки, неплохо было бы тут осмотреться по-быстрому. Он-то сам сюда точно ездить не будет, далековато. Так чего добру пропадать. Вон и соседи уже поглядывают в сторону заросшего огорода. Мешает он им, сеется сорняками на их участок. А может, уже придумывают, что тут посадить.

Чердак был темным и тесным. Совсем не таким, как двадцать лет назад. Но одно осталось неизменным — запах дома, прогретого летним солнцем, сушеных яблок, книг, прихваченных старой бечевкой. Он, как ведовская эссенция, как философский камень, отбросил его назад, в прошлое, заставил почувствовать себя шестилетним пацаном с разбитыми коленками и обгоревшими до волдырей тощими плечами.

В глаза бросались проплешины пустот среди старых развалов и новые горки вполне современного барахла. Видимо, дед иногда апгрейдил свою сокровищницу, выкидывая то, что казалось ему совсем бесперспективным, и складывая на освободившееся место новый мусор.

Алексей просидел весь вечер и почти всю ночь на чердаке, аккуратно раскладывая по стопкам и углам предметы, о существовании которых он не знал, а о некоторых — даже не догадывался, для чего они предназначены. Вернулся после нескольких часов беспокойного сна и снова принялся сортировать детали каких-то механизмов, дырявые лукошки, длинные шесты с сачками и секаторами на концах, мятый самовар... Самовар, впрочем, он помнил. Из него дед пил чай с малиной, когда у него еще была малина. Это потом участок рачительной рукой был перекопан под картошку.

Писем, к горчайшему разочарованию, Алеша не нашел. Фотографий — тоже. Дед уничтожил или отдал кому-то? Уже не узнать. Остались книги и журналы. Старые, желтые листы пытались рассыпаться между пальцев. Он перелистывал их. Некоторые узнавал. Оказывается, в детстве он не только в индейцев играл, но и пролистывал иногда пестрые страницы «Науки и жизни» или «Вокруг света».

Из очередного образчика социалистической печати, который уже и на макулатуру-то не годился, вывалился совсем неприглядный листок. Его края были неровными, словно обсыпались, а потом затерлись до гладкости. Зеленоватые разводы неизвестного происхождения по толстой фактурной бумаге вызывали уважение. Как и выцветшие чернила, цвет которых определить уже было невозможно. Настоящая старина.

Посветив фонариком, Алексей попытался рассмотреть детали находки. Это была карта. Нарисованная от руки, неровными линиями. Первой мыслью было, что этот листок остался от детской игры в пиратов. Что-то заскреблось в мыслях, не дало отшвырнуть убогую бумажку на кучку с мусором. Алеша вложил листок в первый попавшийся под руку «Вокруг света» и сложив вдвое, запихнул журнал в большой карман куртки.

Обойдя стопки, на которые он расфасовал дедовы «сокровища», полез через маленькое чердачное оконце на крышу веранды. Влажный, теплый вечерний воздух хлынул в легкие, как речная вода, нашедшая новое русло. Затопил, закружил, наполняя тягучей силой. Постояв немного, скрючившись на верхней ступеньке, Алексей аккуратно спустился с шаткой лесенки, расправил плечи и вдохнул-таки полной грудью, упиваясь этим сладким воздухом, как младенец, дорвавшийся после неодолимого крика до материнской груди.

Постояв немного, он протопал в дом, сбросил на ступеньках обувь, дальше — босыми ногами по шершавым доскам пола. Дед не любил «житейской суеты». Под это понятие у него подпадала большая часть элементарного человеческого быта. Повесил на вбитый в дверь гвоздь куртку, стянул пропитавшуюся пылью и потом одежду, умылся и не помня себя завалился на кровать, только сейчас поняв, насколько вымотался сидя часами в спертом пыльном воздухе.

Проснулся с дивным чувством наполненности то ли местным ароматным воздухом, то ли тишиной, что буквально пропитала стены. Полежал, прислушиваясь к себе. Тихо. Давно так не было – ни одна мысль не тревожит мечущейся перепуганной пичугой, не бьется в сознание: «Вставай, вставай, Алексей Леонидович, а то не успеешь». Так тихо, что можно услышать... себя?

Алексей думал все утро, хотел поехать к Сереге — другу детства, который жил когда-то в соседнем доме и был по совместительству вторым Чингачгуком. Но что-то остановило. Словно нашел он что-то личное, только ему предназначенное, чем если поделишься, — навсегда потеряешь, и станет загадка из карты сокровищ обычным детским рисунком. Развеется и исчезнет что-то важное навсегда. То, что было близко и понятно в детстве, а теперь почему-то потерялось.

Пришлось ломать голову самому. Ему эта записка принадлежать не могла. Он бы нарисовал свою карту на листе из тетради — в клеточку. А тут не то. И место он узнал почти сразу. Вчера в темноте просто не разглядел всего: и деревня дедова, Большие Сволычи, – Малых Сволычей тогда, когда эту карту рисовали, еще, наверное, не завелось, – и лес Дальний. Он так и назывался. Только был на карте еще и лес Ближний, но на его месте теперь поля фермерские. Этого Ближнего леса и в детстве Алешином не было. Только тогда поля колхозными были. Но это и не суть. То, что самым интересным было на карте, находилось в центре Дальнего леса.

Алексей вертел в пальцах хрупкую реликвию и так, и эдак. Все сходилось — вот дорога в город, вот — Сволычи. Исхожен был лес вдоль и поперек, хоть и звался Дальним. Других в округе не было, а надо где-то бабам грибы собирать на закусь к новогоднему столу. Короче, топтано местными там было не все, раз то, что Алексей на карте увидел, не заметили. Или это шутка такая, розыгрыш?

Дед был рассудительным человеком. В «тарелки» не верил, экстрасенсов тоже не жаловал, покрестился только в глубокой старости. Но разве серьезный человек, поставив крестик на карте, подпишет его — «источник вечной жизни»? Выяснить что все это значит, способ был только один — пойти и посмотреть своими глазами, благо недалеко и места знакомые.

2.

Желание припасть к ледяной воде, что била прямо из-под корней огромного дерева было выше его воли, сильнее разума. Жаждой в прямом и переносном смысле слова. Как можно было так заплутать, чтобы путь в несколько километров по карте превратился в реальности в двухдневные скитания?

Вот же он Дальний лес, знакомый с детства, хоженый-перехоженный, весь в тропинках и отметинах, оставленных грибниками и ягодниками. Вот стежка, выделенная жирной линией на карте, что в лабиринте других узеньких, в одну ступню, тропок ведет к обозначенному крестиком месту. Три поворота, две загогули. Он и вял-то с собой один бутерброд, потому что был уверен: вернется к обеду. На деле каждая загогуля словно уводила его, как проштрафившегося биатлониста, на дополнительный круг. Вроде рукой подать до следующего поворота, а путь занимает часы.

Хотел с компасом свериться – и тут ждала подлянка: поленился всю дорогу идти пешком, проехал до Малых Сволычей на машине. По дороге смотрел прогноз погоды, бросил телефон в бардачок да там и оставил.

Когда понял, что придётся заночевать в лесу, Алеша сорвался. Топал ногами, стучал кулаком по прохладным в вечерних сумерках стволам. Покричал вволю. А потом успокоился. Словно принял: раз собрался идти, значит надо идти. Без разгадки он не вернется. Дико, кому рассказать, и глупо, но может, это его последняя игра в индейцев. Может, это детство так решило напомнить о себе, подложив в стопке макулатуры прощальный подарок. С этой мыслью Алёша набросал на землю мягких сосновых лап, подложил под голову сумку, натянул куртку, закрывая уши, и на удивление сладко заснул.

Второй день мало чем отличался от первого: известные дорожки вели не туда, за густыми кустами вдруг открывались места совсем незнакомые. Создавалось впечатление, что карту нарисовали на большом листе, потом сложили несколько раз, а складки отрезали. И теперь там, где открывался вид на огромную, заросшую васильками и львиным зевом поляну, на карте значилась лишь еще одна загогуля.

«Еще один поворот. Всего один, – твердил себе, дожевывая травинку. – И пойду назад. По карте через один поворот – крестик. Только где он, тот поворот». Тропинка нырнула в лес и, словно издеваясь, пошла зигзагами между деревьев. Пахнуло сыростью и мхом. А потом Алеша увидел его…

Нога все-таки соскользнула, и он поехал ботинком вперед, безуспешно упираясь коленом другой ноги, вниз — в темную воронку, промытую упорной бурлящей водой между корнями невероятных размеров дерева.

«Не хватало только здесь утонуть, вот будет потеха. И не найдет же никто», – промелькнуло в голове, но тут рука ухватилась за ветку, услужливо изогнувшуюся прямо над головой. Вцепившись за нее, перехватил обеими руками, подтянулся, аккуратно переставляя ноги на скользком склоне, выбрался из ловушки.

Это упражнение вытянуло из него последние силы. А пить – пить хотелось вдвое, нет десятеро, словно внутри вхолостую работал уже начинающий дымиться насос.

Алеша утер со лба горячий пот. Сбросил на землю сумку, закатал мокрые насквозь штаны и примерился к коварному склону еще раз. Спустился вниз по течению небольшого родника, до того места, где он исчезал между камнями. Разулся. Поймал себя на том, что не контролирует ставшие почти механическими движения. Тело словно решило: доверять отупевшему от усталости мозгу равносильно самоубийству. Самоубиваться оно не желало и отстранило его как некомпетентный в вопросах выживания элемент.

Потому Алёша без единого сомнения сначала сбросил обувь, вошел в русло ручейка. Холод сковал натруженные долгой ходьбой ноги ледяными оковами, ровное дно казалось теплым на контрасте в бегущей водой. Оно было устлано плотным слоем чистейшего песка. На мгновение Алёша залюбовался мерцанием поднимающихся со дна песчинок. Что-то снова толкнуло изнутри, напоминая, для чего они (он уже и воспринимал тело как что-то отдельное, ему до конца не принадлежащее) сюда залезли. Он вернулся на десяток шагов и снова стоял под деревом, только теперь — по колено в воде. В чаше родника кружил дубовый листок. «Это дуб!» – подумал Алёша и благоговейно склонился над водой, сложил ладони лодочкой и зачерпнул ледяную почти невидимую в своей чистоте и прозрачности влагу.

Первый глоток обжег горло. Ноги сводило вот холода, ладони онемели, а внутри разливался огонь. Пересохшая гортань впитывала вводу, как растрескавшаяся земля – долгожданный ливень, залечивая свои раны-трещины после засухи. Вода прокатилась по пищеводу и исчезла, словно всосалась, не добежав до желудка. Снова наклонился он к зеркальной поверхности и уже жадно, как животное лакал воду, помогая себе ладонями.

Как выбрался наверх, не помнил. Нашел ботинки, сумку подмял под себя, привалился к теплому стволу гигантского дуба и отключился.

3.

Дан сидел на краю обрыва. Внизу была степь. Пепельная, безмолвная, бесцветная. Дым от костров поднимался то тут, то там, сливался с ней и с таким же серым безголосым небом. А Дан ещё помнил, как за руку с отцом приходил сюда на рассвете слушать переливы нестройного хора жаворонков. Но с тех пор, как над степью появились ниточки дыма, здесь плел свои заунывные мотивы только ветер.

Дан вообще все помнил. Даже то, что было до его рождения. Он был палой Источника. Или, как говорили в его народе, стражем. Его отец был стражем, дед, прадед... Женщины все в роду – живяны. Он помнил все, что помнили они. Их память уходила вместе с ними в землю, а земля отдавала ее деревьям и Источнику.

Одно никто из стражей не знал, – когда появился Источник, потому что, когда сюда пришли люди, он уже был. Люди были истощены и больны. Их путь был смертельно опасен, добрались не все. Но родник, что бил из-под земли ледяной упругой волной, разливался по круглой поляне, окруженной вековыми исполинами, вернул здоровье, силы и веру в завтрашний день. Люди поняли, что их путь окончен, и построили вокруг Источника свои дома. И назначили первого палу.

С тех пор прошли столетия. Поколения хранителей сменяли друг друга, исцеляли, утешали, помогали советом, хранили память всех, кто жил в этом месте, черпая ее из Источника. А когда приходил час, замирали, вытянув руки к небу в последнем приветствии, обращаясь в могучие дубы и сосны, окружая священную поляну ровными кругами. Хранили ее и Источник для тех, кто придет после.

И они пришли…

Тени среди теней. Проскользнули под деревьями, принесли огонь. И сталь, и боль, и смерть. Дан спал у Источника, Лима осталась дома. С малышкой. Дан слушал голос предков, голос земли и воды. Было тихо. Очень тихо, неправильно тихо. Он проснулся в холодном поту. Ветер принес запах дыма.

Лима прибежала вся в царапинах и крови, прижимая к груди дочь. Они ещё не успели дать ей имя…

Тени приближались. Окружили священную поляну.

– Мы спасем родник, – прошептала Лима.

– Спасем, – отозвался эхом, обнимая ее и ребенка, Дан.

– Ее зовут Мирва, – прошептала ему в губы Лима.

– Да будет так, – ответил хранитель, наполняясь силой леса и земли.

Руки стали крепки, как сын гор — камень, волосы взметнулись ввысь, как крылья огромной птицы, косы Лимы расплелись, укрывая зеленым шатром всю поляну. Ноги, покрываясь шероховатой корой, вросли в землю, отдавая ей живу хранителя и напитываясь ее древней мощью. Трое, обнявшись над Источником, стали его крепостью.

Тени кружили долго, жалили металлом, огнем, злостью, обидой, а потом ушли. Ни одна искра не смогла родить пожар, такой стала мощь Источника, принявшего дар последнего палы.

Дан помедлил на склоне и отвернулся. Степь. Пустота, жгущая, иссушающая. Великая владычица ветров и пыли. Поющая свою, неведомую жителю леса песнь. Катит она свои сивые волны одну за другой. Но все они разбились о высокие деревья, ушли в полные влаги топи и холодные зыбкие туманы. Огонь, горящий в сердце степи, не превозмог силы земли и воды, что поила эту землю. А лес – лес сохранил своего преданного друга. Обнял его, укутал своей силой, свернулся теплым клубком вокруг него и тех, кого он берег больше жизни.

Он шел между деревьев. Эти вековые исполины были ему как дети. Шептались, делились сказками, что приносили им странники-облака, гладили плечи ветвями, бросали под ноги резные узорчатые листья, чтобы он обратил на них внимание. Пора возвращаться. Скоро придет час Лимы. Она будет шептаться со степью, петь ей свою колыбельную, а потом ее сменит Мирва. Она уходит все дальше, ее нет все дольше. И не удивительно. Ей интересны люди. Их все больше. Когда-нибудь она не вернется.

Дан, склонившись, приник к роднику. Встал во весь рост, запрокинул голову. Там, в вышине, сливались в бесконечный золотой купол дрожащие светлые пятна. Обнял тысячелетний дуб над Источником, выдохнул и растворился в бороздах его шершавых морщин.

Алеша проснулся от тишины. Сердце зашлось в панике. Стоп. Это был сон. Сон.

В темноте журчала вода. Птица сонно что-то крикнула и замолкла. Тишина не была тишиной. Лес дышал. Тихо. Спокойно. Он тоже спит, понял Алеша. Он живой. От следующей мысли пробежали мурашки. Он разумный.

— И пусть, — то ли обречённо, то ли с вызовом сказал вслух, и слова его незримо прокатились под деревьями, проскакали по камням и замерли в подлеске. Довольный произведенным эффектом, Алеша стянул куртку, укрылся, пряча от зябкой предрассветной сырости плечи и поясницу, и снова заснул.

4.

Утро было на удивление бодрым, словно и не голодал два дня, не блудил по лесным буеракам. Хлебнул живительной водицы — ни дать ни взять, она такое действие оказала. Пожалел, что нет у него с собой ни фляжки, ни бутылки пластиковой. А ведь выполнил задумку, нашел-таки источник. Потянулся под тёплыми лучами. Пожал плечами, отряхивая с себя ночную зябь и странный сон. И тут же забыл о нем — тропинка звала домой. Весело посвистывая, зашагал по вьющейся между деревьев обманщице.

На обратном пути даже не пришлось заглядывать в карту. Минут через двадцать быстрой ходьбы обнаружил Алеша не замеченную вчера развилку. Видно, в темноте да от усталости не разглядел прикрытую длинной, как грива какого-то сказочного коня, травой. Пошел по ней, и повороты, как заговоренные, сложились в нужную комбинацию. Два направо, три загогули плавных налево. Вот и кончился лес. И Большие Сволычи и Малые, где машину с телефоном оставил.

Пока до дедова дома добирался, думал только о том, что из еды ещё в холодильнике осталось. На магазин силы воли не хватит: стоило добраться до машины, погрузиться в привычную жизнь, как и мысли вернулись привычные. Завтрак, обед, работа, сделка... Сделка.

Взбежал по ступеням, заставил себя разуться, открыть газ, разогреть суп, нарезать хлеб. «Мужик», — похвалил сам себя мысленно. После второй тарелки горячего, наваристого, с кусочками жареного сала, начал воспринимать реальность. Запах старой мебели, теплой коры и опавших яблок из приоткрытого окна, шероховатость дощатого пола под босыми ногами, особый ветерок по коже, который только здесь, только в это время года можно ощутить. Алеша замер, прислушиваясь к себе. Дома. Он был — дома.

Звонок агенту получился скомканным, сумбурным.

— Да, Сергей, я позвоню обязательно. Лично принесу извинения. Задаток верну. Да, понимаю. Ваша зарплата не поменяется. Да, да, я понял, неустойка, штраф. Все оплачу. Нет, сроки не переносим. До свидания... — когда в трубке уже раздавались гудки.

И долгий выдох. Алексей забыл, что надо дышать. Говорил, как молился. Так боялся не успеть. И снова тишина. Только теперь он его слышал. Дом благодарил, как старый верный пёс. До этого ластился, просил нового хозяина не бросать, а он этого и не замечал. А сейчас – словно смотрел в глаза долгим преданным взглядом.

— Да куда ж я без тебя, дружище. Без тебя я и не я вовсе, — прошептал, поглаживая нагретую солнцем стену Алеша. — Надо карту найти и узнать, как она всё-таки сюда попала.

Пришла неожиданно к Алеше мысль: «А ведь и дед когда-то был ребенком. Может, это его карта. Играл со своими босоногими товарищами, чердаком не ограничивался, лес осваивал». Пришла вот только что вместе с чувством, что он, Алексей Леонидович, вдруг, прямо в этот момент стал по-настоящему взрослым.

Алеша долго рылся в сумке. Чего там рыться, почти пустая, но перетряхнул несколько раз. Дальше на всякий случай методично обшарил карманы куртки. Нет. Джинсы. Тот же результат.

По-хозяйски сел в кресло перед давно не работающим ламповым ещё телевизором. Задумался. «В ту ночь, когда спал у источника. Да, скорее всего. Просыпался, ворочался. Утром не доставал карты», — мысли бежали угрюмо, словно оборвалась недосказанная история. Словно старый затертый жёлтый лист мог все объяснить: и про сон, и про лес, и про деда, и про него самого.

Алеша вышел на крыльцо. Шумели деревья. Под крышей тренькал воробей. В сиреневой дымке дрожала на горизонте полоса леса.

— Вернусь и найду, — пообещал кому-то громко Алеша. — А не найду, так свою нарисую.

Долго ещё сидел на ступеньке, вдыхая напитанный закатом дух. Строил планы, прикидывал, что надо сделать: деревья обновить, забор поправить, крышу подлатать. И не мог понять, как он жил без всего этого раньше.