Такая девчонка

Моя леопарда

— Девочка, девочка, это твоя нога? — крикнули мне в спину.

Упс. Вечно она у меня отстёгивается. Непослушная, отвалится и молчит, никогда не скажет: «Эй, ку-ку, меня тут нет, я во-о-он там, под кустом, куда ты только что старый башмак с дороги запулила».

— Твоё? — настырничает дядя в соломенной панамке. Подобрал мою ногу и крадётся, будто я питон с Берега Слоновой Кости, сейчас наброшусь и проглочу вместе с панамкой. Только я не питон и даже не кусаюсь. А будь я питоном, пришлось бы есть, эти питоны антилоп и кенгуру только так уплетают. Тёть Люда рассказывала. Это она леопардовую ногу привезла, из Занзибара. Сказала, леопард передал, чтобы я быстрее всех бегала. Нет, от себя леопард ноги не отрывал, нога человеческая, вернее, протез леопардового цвета.

Дядя подкрался, посмотрел сверху вниз. И как, спрашивается, такого, в широких штанах и пузатой майке, пожирать? Я отпрыгнула от него на пять взрослых шагов, открыла рот, прищурила глаз: хм, издалека вполне поместится.

— Бедненькая. — Снова подкрался, ногу протягивает, склонил голову набок, у Борика Бобик так делает. Борик — мой сосед из дома напротив. Бобик — собака Борика, рыженькая корги. Бобик хороший и Борик хороший, мне всё время подножку ставит и язык показывает — смешной такой. Борик, не язык.

— Я богатая, — объясняю взрослой панаме. — У меня не только леопардовая есть. Вот считайте... — я пристегнула на место потеряшку и стала загибать пальцы: — Нога слонопотама, нога-лапка-бабочки, нога-столб, нога-многоэтажка, синяя нога, оранжевая нога, нога жёлтенькая в зелёный горошек, нога-юла, нога-сапог-скороход, розовая нога в сердечко. — Тут у меня закончились пальцы на руках и я стала загибать на ноге: — Нога-ветряная-мельница, нога-ракета, нанонога. Чёрную ногу я не люблю, потому что с ней надо носить чёрные носки, а они вечно куда-то ушмыгивают. Люблю розовую ногу, розовые носки не теряются, лежат на второй полке шкафа, справа, — я нарисовала в душном воздухе шкаф и объяснила дяде, где именно у меня хранятся розовые носки.

Верхняя половина незнакомца обливалась потом и кисло кивала, а нижняя развернулась и пошла.

— Ой, кажется вам пора, ноги-то, бай-бай, ушли, — я показала дяде в сторону беглецов. Дядя ахнул и побежал догонять половину себя, на руках, как цирковой орангутанг.

— Спасибо за ногу! — крикнула я ему вдогонку, только орангутанг не услышал, панама на нос съехала да так и болталась, пока дядя свои ноги не догнал и на них не залез. Панаму поправил, пот со лба вытер и ушёл, не оглядываясь.

То, что я люблю

Отгадайте, что я люблю. Это круглое, как Луна. С дырой-колодцем посредине. Не жёлтое. Но и не коричневое. Съедобное. Пахнет пушистиком шмелём, который душным летним утром залетел в кухню и настырно кружил над сахарницей. Когда он плюхнулся в сахар, я накрыла его ладонями и нюхала через пальцы. Спрашиваете, чем пахнет шмель? Летом пахнет, солнечными лучами на обеденном столе, цветочками из поля.

Зачем спрашивать, чем пахнет шмель, если вы еще не отгадали то, что я люблю. Оно мягкое.

Ладно, вы сдаётесь.

Это баранки.

Я достала из кухонного шкафа целлофановый мешочек и обнаружила, что в нём осталась последняя баранка.

Ам! — теперь только полукруг. Срочно звонить! Я набрала номер, слушаю полукруг, жду, когда на том конце ответят. Я сейчас с бровями как у взрослых: последняя баранка в мешке — это вам не шутки, это очень серьёзно. На том конце ответили.

— С кем болтаешь? — спрашивает мама.

— С магазином Баранкиных, — отвечаю сурово.

— Что говорят?

— Говорят, баранки на складе кончились.

— Прямо ни одной штучки не осталось?

Мама перехватывает трубку-баранку и кричит в неё:

— Вы не понимаете! Нельзя так, у нас последняя полбаранка, и та исчезает на глазах.

Теперь и она с бровями как у взрослых:

— Пошебуршите на полке с макаронами! Не нашлось? Загляните за маринованные огурцы! Как, и там нет? А в отделе с туалетной бумагой? Опять нет!

По маминому лицу понятно, что дело труба. Такая длинная и разноцветная, тянется спагеттиной в небо. Чтобы попасть в трубу-спагеттину, я просовываю внутрь голову, там кнопка «Улёт». Жму. Влетаю в трубу, как в пылесос носок, который пылился две недели под диваном. Фьють, чпок, плюх — и я в Болоте Эпидемий.

Это на Луне. Я Луну хорошо знаю, мы её с папой изучаем в телескоп тёмными вечерами. С Луны, из Болота Эпидемий, наблюдаю, как над маминой бигуди загорелась лампочка идея. Сразу после этого мамины брови пожали друг другу недовыщипанные волоски и мирно разошлись по местам, лицо подобрело.

— Сапоги! Посмотрите в сапогах! — воскликнула мама. — В прошлый раз баранки лежали в резиновых сапогах. Там? Слава бутерброду с колбасой и сыром! Колбасы нету? И не надо, бронируем баранки, срочно выезжаем.

Кубарем скатываюсь по межпланетной спагеттине на Землю, к маме. Мама кладёт трубку мне в рот, я её тщательно пережёвываю и запиваю сладким чаем. Мы запрыгиваем на скейты и едем к Баранкиным.

Мама у меня отличная скейтерша, несмотря на то что на работу носит взрослые брови.

Вверх кармашками

Я зашла в кухню и с порога заявила маме:

— Пошли по потолку?

— Сейчас не могу, ужин готовлю.

Но я уже встала на руки — и мама волей-неволей очутилась на потолке. Одной рукой она уцепилась за люстру, второй потянулась к борщу, чтобы помешать.

Я не знаю почему, но всякий раз, когда мама на потолке, а на плите суп, у ложки-мешалки отрастают сопла, и она через форточку улетает в космос. Вот и сейчас улетела. Чтобы мы не переживали, она, заботливая, как обычно оставила записку:

Дорогие мама, папа, Верочка! Буду в поясе Койпера с 1 — 3 апреля, на круглом столе участников ВОЛ. Не теряйте.

Пояс Койпера — это местечко за Нептуном, где камни и лёд. Кстати, там живёт Плутон. А ВОЛ — это Всемирная Организация Ложек, наша ложка там крупная шишка.

— Заледенеет она, в космосе своём, — сетует мама, хватаясь за люстру второй рукой.

— Мама! Железо не мёрзнет, — успокаиваю.

Тут борщ и аптечка из шкафа поняли, наконец, что они вверх кармашками, и опрокинулись на маму. Зелёнка из аптечки растеклась по маминым щёкам. Семейство Половниковых тоже за компанию: и в глаз, и в нос, и по лбу.

С бордовыми волосами, зелёными щеками, в серёжках-половниках, мама ногой вытянула из стола запасную ложку и помешала ею борщ у себя на голове. Ногой, руки-то заняты.

Ладно, всё понятно: маме некогда. Вверх кармашками скачу на улицу.

Во дворе Борик выгуливает по голубому небу Бобика.

— Привет, — пока я махала Борику и его Бобику наноногой, у меня из кармашек вывалилось: километр драгоценных ожерелий из макарон, банка с червячками для рыбалки, зуб — фея прилетала на прошлой неделе, зуб я ей не отдала, ножницы и бумажный скотч, высушенный жук-короед — жил у меня под подушкой на маленькой кроватке, а потом состарился и высох.

— Привет, — ответил Борик. Бобик схватил короеда и положил себе в мохнатый карман. Борик погладил Бобика, а мне показал язык. Зелёный такой, наверное, зелёнка из маминой аптечки до его квартиры добралась и даже во рту побывала.

— Бобик, отдай жука, — говорю вверх кармашками.

Борик взял палку из грязной лужи и запулил далеко в кленовую рощу. Бобик задорно тявкнул и рванул за палкой. Борик опять показал мне зелёный язык и рванул за Бобиком.

В небо набилось серых колючих тучек и ходить по нему стало больно. Я перевернулась, собрала добро по кармашкам и тут сверкнуло, громыхнуло, а я зевнула. Вот зря я это сделала, потому что в рот залетела молния и стала щекотать.

Пчхи! — чихнула я так, что Борика подхватило и запулило дальше кленовой рощи, в берёзовую, там он врезался в бабобаб. Обычно баобабы не растут среди берёз, но этому, видимо, ужасно хотелось.

Моя нанонога быстрая как нановетер. Я не знаю, существует ли нановетер, но если существует, то он шустрее обычного ветра в миллион раз. Моя нанонога подхватила меня, и мы донеслись до баобаба быстрее Борика. Когда я прибежала, Борик как раз влеплялся в этот самый баобаб, пришлось даже сощуриться от боли, за Борика, больно же влепиться в твёрдое. Эх, будь у меня две наноноги, я бы успела не только добежать раньше, но и подвинуть баобаб в сторонку, чтобы Борик с ним не встретился. Хотя для такого нужны наноруки, а у меня обыкновенные, человеческие с детства. Я отковыряла соседа от баобаба и погладила по плечу. Борик потёр лоб, нос, подбородок и живот. Прибежал Бобик и стал жалеть хозяина: прижимался рыжими боками, пускал слюни, подпрыгивал и лизал лицо. Пока он так скакал, мой короед выпал из собачьего кармана.

— Ура! Жучок! — я положила усатого к ожерельям и червякам, отправила Борику и Бобику воздушный поцелуй и поскакала домой с такой скоростью, что самолёт в небе вздохнул от зависти.

Наш с папой космос

По вечерам у нас с папой один глаз на двоих. Он железный, раскладной, достаёт до Марса. Марс возмущается, что за ним подглядывают, а сам красуется.

Мы выключаем свет в гостиной, распахиваем окно и глазеем в телескоп.

Рассматриваем Луну. Без телескопа, нашего глаза, она серая и грустная. А в телескоп веселая и красочная, со смешными океанами, морями и заливами.

— Апчхи! — чихнула я, и в Заливе Радуги поднялась семицветная пыль.

Океан Бурь позвонил по телефону Морю Ясности и отчитал за то, что ему не пришла посылка с Моря Изобилия:

— Где моя посылка, я вас спрашиваю!

— Не ясно, — ответило Море Ясности, — уточните у Почты России.

— Почта России говорит, что отправила мою посылку через вас, в лодке повышенной прочности, ну и где моя посылка?

— Видимо, потонула, мне неясно, — фыркнуло Море Ясности и аккуратно сбросила звонок.

— Алло? Алло? Тьфу ты, ничего не ясно, тоже мне, Море Ясности, скорее Море Неясности.

Море Облаков играло в шашки с Морем Паров. И проиграло. Чтобы не нервничать и не переживать за проигрыш, оно влилось в соседнее Море Спокойствия. Море Спокойствия любит, когда у него гости, его это успокаивает. Оно включило на телеке передачу про природу на Марсе. Оба моря развалились на сером дырявом диване и не заметили, как уснули под монотонную болтовню телеведущего.

На Море Лета стоит визг, а всё потому, что Море Дождей брызгается.

Море Нектара высунуло язык, задумчиво чешет карандашом затылок — пишет объявление в газету: «Срочно требуются пчёлы».

— Не устала? — папа пододвинул стул. Папа любит рассматривать космос на стуле, а я — стоя, на живой ноге, без протеза. Протез отстёгиваю, он мне мешает общаться с космосом. После двух часов на одной ноге я устала, но ни за что не отлеплюсь от окуляра.

Мимо прошёл Крендель. Не по Луне, по квартире. Хвост у него не трубой — кувалдой. Он им — тюк — по моей ноге, и Луна — ба-бах! — взорвалась. Всё потемнело вокруг. Глаза открываю, а это не Луна бабахнулась, а я бабахнулась, на пол. И телескоп упал. Папа погрозил коту тапкой и почти наладил наш подбитый космический глаз. Телескоп свой глаз открыл, но уставился не дальше соседнего дома. Соседний дом не Луна, конечно, но тоже интересно.

В окне ел бутерброд с колбасой Борик. Бобик подпрыгнул до бутерброда, и колбаса упала на пол. Борик полез за ней под стол. В это время на цыпочках к Борику подкралась его мама и подлила ему в чай что-то зелёное из бутылочки. Когда Борик вынырнул из-под стола, мама уже убежала за угол, выглядывала оттуда с ехидной улыбочкой как у ведьмы из сказки про Гензеля и Гретель. Борик откусил колбасы и, не глядя, отпил зелёного чая.

Ну погоди же, ведьма, сейчас Гензель откусит тебе нос! Но Гензель откусил только свой бутерброд, допил зелёный чай и подлил зелья Бобику. Бобик радостно лакал, потом бросился к хозяину, хвостом виляет, лицо зелёным языком лижет, вся морда в улыбке.

— Пап, а зачем мама Борика так сделала? — спрашиваю, забыв рассказать, как именно сделала, ведь папа же не видел. Но папа тут же вздохнул:

— Не любит.

— А разве так бывает?

— Очень бывает.

— Бедный Борик.

— Бедный. А вообще пора спать.

Папа поцеловал меня в лоб, исполнил тройное сальто и в прыжке выключил свет. Это наше обычное прощание на ночь. Как всегда, достал с неба звезду и поставил на подоконник — не люблю спать в темноте.

Нахимичила

У мамы дамская сумочка набита не помадами и духами, а химическими реактивами: она у нас химик. Тоже хочу стать химиком. Я взяла сумочку и пошла на улицу.

С подругами Танькой и Васькой мы встретились на стройке, которая растёт по правый локоть от нашей многоэтажки. Новый дом будет прямо у нас под носом, тереться о бока соседних домов, но сегодня понедельник, и строителей нет. Видимо, у них выходной, поэтому мы можем спокойно химичить.

Я аккуратно выложила на бетон свой химический набор и приказала девчонкам не дышать, на всякий случай, вдруг взорвёмся. Хоть полетать и весело. Танька не дышала, зато ухнула красную таблетку в пузырек с синей жидкостью. Ох и ба-бах же случился. И мы взлетели в небо.

— Безобразие! — огрызнулась ворона, которую я нечаянно толкнула коленом в полёте. Я извинилась и пригласила химичить вместе с нами, но ворона каркнула:

— Нам в кафе-мороженое, столик заказан. — И улетела с воронятами.

Чтобы добраться до радуги и скатиться по ней в наш химический кабинет, мы остановили маршрутку. Не жёлтую «газельку», а стаю лебедей. Лебеди подцепили нас лапками и доставили до семицветной. Денег не спросили, только крыльями помахали. Юуууууууххх — скатились мы по разноцветной выпуклой горке и плюхнулись в свою лабораторию.

— А давайте изобретем эликсир вечной доброты? — предложила Васька, после того как отряхнулась от радуги.

— А это идея, — отозвалась я. — Я раздам его бесплатно маме Борика.

— А я сестре, — обрадовалась Васька.

— А я соседке Светке, — поддержала Танька.

Мы нарвали травы, одуванчиков, нарыли ложками три подола земли, всё перемешали в бетонной яме стройки. Получилась грязная каша, она выглядела «неаппетитно и бесперспективно», как говорит мама, когда у неё картошка на сковороде подгорает. Для эликсира вечной доброты нужно что-то поаппетитнее и поперспективнее.

— Улыбка! — осенило меня. И мы втроём ка-а-ак улыбнулись. Очень сильно улыбнулись.

Мимо ехал поезд «Москва — Севастополь». Наши улыбки ослепили пассажиров — они прилипли носами к окнам и счастливо колошматили по стеклу подстаканниками. Я сразу поняла: эликсир вечной доброты сварился!

— Слишком рассыпчатый, — фыркнула Васька. Тогда Танька взяла банку, наложила туда грязной смеси из бетонной ямы, плюнула десять раз и перемешала палочкой.

Банка заворчала, выпустила клуб фиолетового дыма. Завоняло гороховым супом.

— Готово, — заявила эксперт Танька и закупорила банку крышкой, чтобы доброта прежде времени не сработала. Я подумала, вдруг одной банки доброты на всех желающих не хвати, и еще по карманам рассовала ненаплёваного эликсира.

Испытать чудо средство пошли к детской площадке. Качели как всегда заняты. Танька открыла банку, дети ахнуть не успели, как посыпались в обморок. А нам достались качели.

— Работает, эликсир наш! — взвизгнула Васька и залезала на них.

— Отлично работает, — заметила Танька, раскачиваясь.

Когда мы накачались, я решила, что эликсир вечной доброты надо лучше испытать. Для этого нужны подопытные кролики, то есть больше людей. Я придумала взлететь и рассыпать эликсира над головами, а там посмотреть, что будет.

Мы полезли в мамину сумочку. Там порошок с розовыми блестками. Протезом я почуяла, что порошок поможет взлететь. Васька поняла мой протез и поймала муху. Я посолила ей крылышки блёстками.

Муха плевалась и обещала, что «нам хана». Я не совсем поняла её слова, наверное, она обрадовалась, что стала звездой — конечно, вся розовая и в блёстках. Я потрясла радостной мухой — и хлоп! — у нас троих отросли крылья: огромные, мушиные, блестящие, розовые.

Мы с девчонками ловко вспорхнули и полетели к садику. Там как раз гуляли дети. Я вытряхнула карманы, но эликсир доброты не разлетелся по всем головам, а шмякнулся двумя комами на голову воспитательницы. Та, зажмурилась и, визжа, рванула с площадки. На её пути рос столб. Длинный и жёсткий не подвинулся, и воспитательница врезалась в него. Стекала на землю растаявшим мороженым. Дети, с криками «Ура! Свобода!», побежали по домам.

— Ну всё, эликсир вечной доброты точно работает! — определилась и я.

Махать крыльями, скажу я вам, непросто. Мы быстро устали и решили, что тоже пора по домам.

У подъезда я-муха влетела в сигаретное облако. Это соседка из квартиры напротив всегда пыхтит. Мой протез закашлялся, пискнул: «Фи!», отстегнулся и сбросился.

— Осторожнооооо! — крикнула я вниз, но было поздно. Протез врезался с высоты в трёхэтажную причёску тёти Димы, соседка ойкнула и брякнулась плашмя на лавочку.

Я приземлилась на одну ножку и стала извиняться за свой некультурный протез. Тётя Дима привстала на локоть, потрогала причёску. Трогать там было нечего, конечно: из трёхэтажной она стала минус трёхэтажной и лохмато болталась в коленях. Тётя Дима медленно поднесла сигарету к своему рту и три столетия втягивала дым. Когда сигарета выгорела, соседка дунула мне в лицо. Тут уж отстегнулась я, не хуже своего протеза.

Я очнулась от того, что моя голова бумкнулась о порог подъезда — это мама меня вволакивала домой. Она так громко ругалась с тётей Димой и её сигаретой, что я пришла в себя. Папа в это время тушил соседку и её сигарету из пожарного рукава.

Только после десяти чашек крепкого чая я смогла дышать как человек, крылья мои отвалились, блёстки осыпались. Я вернула маме сумочку и рассказала, как лабораторила.

— Химичить — опасно, — строго заметила мама, наливая мне одиннадцатую чашку чая.

— Брать без спросу не свои вещи — нехорошо, — добавил папа, скручивая пожарный шланг.

— Наша дорогая Кюри! — набросились на меня папа с мамой и стали так обнимать-целовать, что протез снова отстегнулся.

Операция "Эликсир"

Мы играли с мамой в расфуфыр — наша любимая игра. Я соорудила маме на голове китайскую модную причёску: собрала волосы в пучок и воткнула швабру, украсила ложками, вилками, шумовкой и прихватила ножницами. На вилки насадила вареники — для шика. Мама посмотрела в зеркало и увидела там принцессу себя.

Меня мама расфуфырила по последней моде будущего: шесть платьев одно поверх другого, трое колготок, перчаток побольше — мы решили, что в будущем будет всегда-всегда морозно. Насчёт туфлей мой стилист решила так: на льду понадобятся острые каблуки, чтобы при сильном ветре вонзиться ими в тротуар и удерживаться, пока ветер не стихнет. Макияж мама наносила целый час. Когда модель будущего человека, то есть я, была готова, мама сделала шаг назад, задумчиво наклонила набок голову, от чего пара вареников съехала и шмякнулась на пол. Мама воскликнула:

— Фу-ту-ри-стич-но!

Я не совсем поняла, что это значит, но поняла, что выгляжу к-л-а-с-с. Из зеркала мне подмигнула интересная женщина.

Эликсир вечной доброты я засунула в один из двенадцати карманов и вывалилась во двор искать маму Борика. Ходить в одежде будущего не очень удобно: каблуки застревают в асфальте, в колготки впадают реки пота, воды хочется пить вёдрами.

Борик с Бобиком и мамой сидели на лавочке у своего подъезда и глазели каждый в телефон, ну кроме Бобика. Я кое-как подцокала и с места в карьер:

— Константина Еленовна!

— А? — мама Борика покосилась. У меня после гаджетов так же глаза в кучу.

— Это вам, — я протянула баночку из-под крема. — Следует натирать шейную часть каждые полчаса, — выписала рецепт я-врач.

Константина Еленовна расставила глаза по местам и посмотрела на баночку как кот на сосиску, даже облизнулась. Вырвала из рук и размазала не только по шейной части, но и по лицу. Вышло фу-ту-рис-тич-но. Очень необычно. Вживую я никогда не видела негров, зато теперь вижу, какие они. Борик засмеялся, Бобик залаял, я отпрыгнула, но не удержалась на каблуках будущего и сломала их. Константина Еленовна достала из сумочки зеркальце, заглянула и крикнула:

— Обезьяна!

— Надо было мазать шею! — пристыдила я.

Тётя Костя вкривь улыбнулась, буркнула «спасибо, конечно» и залезла обратно на лавочку. Кажется, эликсир ей не понравился, но с врачами тётя Костя спорить не станет — уважает. Я раскланялась и уцокала на остатках каблуков в кусты, шпионить оттуда за чудесным превращением мамы Борика в доброго человека.

Но вместо превращения тётя Костя подложила Борику в карман лягушку, а Бобику наступила на лапку.

Операция «Эликсир» провалилась. Вот надо было в холодильнике волшебное средство хранить, чтобы не испортилось.

Домой я пришла босая: не было никакого настроения модничать.

— Мама, извини, но туфли отбросили каблуки.

— Зачем?

— Не хотят в будущее.

— Ну пусть живут в прошлом. — Мама долго целовала мои синие щёки. Синие, ведь макияж у женщин далёкого будущего исключительно снежный.

Кошмар средь бела супермаркета

Мы пришли с мамой и папой в супермаркет. Папа с мамой — с тележками, я — с гранатами, автоматом и чёрными полосками по лицу. И в очках ночного видения. В магазинах, конечно, светло, но мои очки страсть какие агентские: они ещё и днём видят! А заодно читают мысли. Это нужно, чтобы выявить ворюг. А потом — кия! ха! на! — как в фильмах про Рембо. Мама с папой и своими тележками идут по покупкам, а я по своим делам, встречаемся на кассе.

Дядя в грязных ботинках нагружает в тележку пакеты с мукой, мои очки читают его мысли:

— Как надоело лето, чёртово лето, жара, а вот устрою дома зиму.

Ну точно не грабитель — фантазёр. Идём дальше, слушаем. Маленькая девочка дёргает свою маму за руку и кричит во весь голос:

— Купи лупу!

— Зачем тебе эта ерунда? — отвечает мама девочки.

— Тогда фломастеры.

— Их уже хранить дома негде!

Мои очки читают:

— Ой, какой красивенький наборчик для красоты, помадки, тенички, румянички, ой, какой розовенький. Эх, мама не согласится, наборов в шкафу больше, чем фломастеров. А, может...

Вслух девочка еле шепчет:

— Мамочка, набор для красоты?

Тётя еле заметно улыбнулась, мои очки читают её мысли:

— Таких теней у меня ещё нет, и помада с блёсточками, какой розовенькииииий, иииииии.

Она зло дёрнула с полки набор красоты, швырнула его в тележку и буркнула:

— Вот вечно ты со своими помадами, все шкафы ими забиты!

И она не ворюга.

В отделе кремов я увидела Борика, а Борик увидел меня. И тут ему стало плохо. Он схватился за живот и затрясся, как папуас на дискотеке. Я пулей к нему:

— Что с тобой? Тебе плохо? Доктора? Воды?

Борик не смог ответить, только пальцем в меня тычет, дёргается, бедненький, лицо скособочило, слёзы льются. Плохо дело, надо спасать человека. Я толкнула Борика на скамейку, взяла его руку и сосчитала пульс. Пульс был бешеный, как пёс, который встретил наконец хозяина после ста лет разлуки. Я порылась в своей полевой сумке через плечо и выудила: сковородку, палатку, надувную лодку. Тем временем Борику сделалось еще хуже, он согнулся пополам и кудахтал в пол. Наконец я нашарила валокардин, набросилась на умирающего и впихнула ему в рот лекарство:

— Запей из лужи, иначе погибнешь!

Борик огляделся: вокруг луж не было. Он испугался, вскочил с лавочки, забегал по отделу кремов. Я знала, что делать. Солдаты вроде меня не мешкают в опасную минуту. Схватила его за шкирку, встряхнула, будто он пыльный половик, и таблетка сама собой проглотилась. И Борику полегчало. Он вернулся на лавочку, вытер слёзы и покосился на свою маму. Та всё это время не отвлекалась от полки с товарами, по которой лезла ящерицей всё выше и выше, искала крем для загара, или от загара. Я вернула очки на нос и уточнила про загар:

— В Египте жарко валяться на пляже, вот на Мальдивы бы, да там не сезон, Турция, Турция...

— Молодец, дочка, больным надо помогать, — похвалил меня папа, который с мамой будто случайно забрели в наш с Бориком отдел.

Вдруг свет в супермаркете потух. Где-то разбилась стеклянная посуда, завыла сирена, женщина взвизгнула и бросилась наутёк. Из-за полок с хлебом в полумраке я различила группу сердитых продавцов в рыжих ободранных жилетах. Лохматые и злые, они шли на нас не останавливаясь. В руках вилы, лопаты, гладильные доски, тазики. Мама подумала, распродажа, но продавцы простонали:

— Жизнь или кошелёк!

Это было так непредвиденно, что мы заморозились. Но не все. Тётя Костя-ящерка медленно сползла с полки с кремом для загара или от загара и, виляя хвостиком, ушмыгнула из отдела.

— Ма... — только и успел ей вдогонку крикнуть Борик.

— Ни с места! — крикнуло оранжевое войско и привело в боевую готовность тазики и вилы.

Я встрепенулась: да что же это, разве я не Рембо, разве я не кия! ха! на!

— На пол! — скомандовала я своему отряду, отстегнула гранату с жилета, оторвала чеку и метнула во врага. Вместо того чтобы упасть на пол, как и приказывалось, папа с мамой вытянулись истуканами, а Борик на лавочке отвернулся. В это время на вражеской стороне граната... не разорвалась. Её подцепил вилами зомби продавец. А его сосед, такой же лохматый, со слюнями и соплями, снял гранату с вил и откусил как яблоко. Съел спокойно и попросил добавки. Я не успела метнуть добавки, потому что мама загребла нас с Бориком и потянула назад, а папа открыл бессмысленные переговоры:

— Я требую жалобную книгу!

При словах «жалобная книга» продавцы нахмурились, сгруппировались в ком и покатили на нас.

— Надо в них кинуть чем-нибудь! — крикнул кто-то из соседнего отдела.

Я вырвалась из мамы и забежала папе наперёд, чтобы защитить его: мало ли, каких глупостей ещё придумает. Папа выпучил глаза и задвинул меня обратно. Подбежала мама и потянула за кобуру. Пришлось легонько шлёпнуть её по рукам, и я снова забежала папе наперёд. Папа за своё, мама мешается — в общем, мы немного подрались.

— Да бросьте в них чем-нибудь! — умоляли.

Я отстегнула ногу и метнула в оранжевых.

— Ай! — взвизгнул враг. На лбу врага выросла шишка: — Не хотите покупать вилы — так и скажите, зачем ногами кидаетесь?

Продавцы сложили оружие и разбрелась по кассам.

Покупатели облегченно вздохнули, а к Борику вернулась мама.

— Где ты была? — вскипел чайник Борик.

— Э-э-э... за помощью бегала, — отвела глаза тётя Костя.

— Ну и где? — не понял Борик.

— Что где? — не поняла Константина Еленовна.

— Где помощь?! — кипел чайник.

Глаза тёти Кости вернулись на место и вылупились на Борика:

— Вечно ты чем-то недоволен! Пойдём, нам пора. — И потащила Борика, как Борик тащит Бобика на поводке.

Папа пристегнул на место бомбу-протез, мы купили тортик в честь победы над распродажей и пошли праздновать.

Случай с ногой

Рядом со стиральной машинкой гора коленок, стоп, голеней и бёдер — сегодня генеральная стирка моих искусственных ног. Раз в месяц папа разбирает отвёрткой протезы на детали, мы с мамой загружаем их в машинку, и они стираются с обычным стиральным порошком. Когда их постиранные развешиваем на балконе, баба Таша, с лавочки у соседнего подъезда, крестится часов восемь, без перерыва на обед и ужин.

Мне оставляем только один протез, чтобы мне не ездить в инвалидном кресле. Оно у меня тоже есть.

После стирки мы с родителями пошли в кино на 3D мультик. Глубокое кресло в тёмном зале усадило меня на свои мягкие колени, и мы просмотрели четыре часа рекламы, а потом на экране появилась тётя и запретила во время просмотра мультфильма:

— Делать причёски!

И первые ряды перестали плести друг другу косы.

— Разглядывать потолок!

И несколько человек с лупами свалились с потолка и расползлись по местам.

— Ковыряться в носу!

И третий ряд вынул пальцы из носов четвёртого ряда.

— Вытирать козюльки о соседей!

И последние ряды недовольно заёрзали.

Тётя цокнула, и мультик начался. Пока на экране всё взрывалось, подбрасывалось, шмякалось и сползало по стеклу, я съела три ведра попкорна и запила из автомата с газировкой — мы всегда прихватываем автомат с газировкой в кино.

Мультик кончился, а также попкорн с газировкой. И мой протез. Когда в зале загорелся свет, подо мной была только одна нога.

— Странно, кому это вдруг понадобилась искусственная нога? — Папа окинул зал строгим глазом.

— Может, той тёте, что раздала гору запретов? — предположила мама. — Она мне сразу не понравилась.

— Вы же говорили, что их не существует? — возмутилась я.

— Кого? — не поняли хором родители.

— Привидений.

— А при чём тут они?

— Они хотят стать человеками. У них же нет ног и рук, вот они летают по миру — и собирают части.

Мама с папой загигикали, подхватили меня на руки и понесли в кафе: на вечер у нас было кафе запланировано. Мне не жалко протеза, у меня их много, но всё же интересно, кому понадобилась неживая нога, раз не привидению? Неделю придётся ездить в инвалидном кресле — ноги-то неделю сушатся.

Трусиха такая

Моя инвалидная коляска. Как только выходим из квартиры — у неё колёса подкашиваются, в лифте плачет, у подъезда за перила цепляется: там лестница и крутой пандус. Я её уговариваю:

— Не бойся, скатимся вниз, перепрыгнем через вон ту машину, нырнём под вон тем грузовиком, обогнём мусорные баки — и уже на тротуаре.

Коляска послушалась и отцепилась, но не для того чтобы визжать на пандусе. На цыпочках спустилась моя трусиха по лесенке.

Танька с Васькой на роликах. Подхватили меня под локти — и мы ух, несёмся. У коляски сиденье похолодело, брыкается, бояка. Ну мы её сейчас научим экстриму!

— Девчонки, полетаем над оврагом?

— Легко, — отзывается Танька.

— Запросто, — мотает чёлкой Васька.

Мы встали у обрыва. Ветер треплет наши хвосты, обдувает суровые лица — мы сейчас очень серьёзные, потому что обрыв ужасно крутой. Тут ломали шеи и руки спортсмены из Китая и США, Индии и Канады, Подстёпок и Саратова, и только Танька, Васька и я можем скатиться с него целыми-невредимыми.

— Ма-а-а-а-мо-о-о-чки-и-и-и! — раздалось за нашими могучими сарафанчиками. Борик? К обрыву с конькобежной скоростью нёсся Борик. Я узнала его по голосу, потому что из-за ужаса лица не было видно. Борик пролетел мимо нас на самокате и нырнул в обрыв. В обрыве каменисто и лесисто, но сосед устоял и продолжил нестись уже со скоростью пяти конькобежцев.

Вслед за Бориком бежала тётя Костя. Она бежала ногами, а глазами смотрела в телефон. Ещё вчера Борик катался на трёхколёсном самокате, а сегодня, как видно, решил научиться на двухколёсном.

— По-по-по-мо-мо-мо-ги-ги-ги-те-те-те! — скакал Борик навстречу своей вот-вот сломанной шее.

Тётя Костя добралась до обрыва и хотела нырнуть за Бориком, но не успела — зазвонил телефон, и она ответила. Нырнули мы. Моя трусиха так осмелела, что мне даже не пришлось крутить колёса — коляска неслась сломя спицы.

Мы нагнали Борика в секунды. Я схватила соседа за шею, пока она не успела сломаться, и в этот момент моя коляска вспомнила, что страшно. Тормоза заскрипели, камни под нами загромыхали, трусишка лягнула меня, и я полетела к звёздам, Борик со мной за компанию.

Я люблю звёзды, вечерами с папой в железный газ рассматриваем. Пролетать мимо звёзд круто, жаль парашютов нету: как приземляться-то будем?

Из этой мысли меня выхватила рука. Вся в муке. Мамина. Прямо ниоткуда. И правда, откуда она взялась, мамина рука? До Борика не тянулось ни одной руки его мамы. Борика тянула я, за шею своими мощными руками, я же Рембо. И всё бы хорошо, но Борик возьми да и чихни. И выпал из моих рембовских крепких рук. И сломал. Хорошо, не шею, а только палец на ноге.

Примирительный обед

Борик, Бобик, тётя Костя и её телефон пришли к нам на обед. Извинительный, из-за Борика. Вчера после падения со звёзд его мама долго и громко кричала на папу, маму и меня о том, что у нас «руки-крюки», «головы дырявые» и «семья чересчур счастливая». Папа её успокаивал:

— Хорошо, что у вас руки полноценные, могут сутками держать телефон у уха, а иметь дырявые головы не так и плохо — можно вручную наводить там порядок.

Константина Еленовна утихомирилась только после того, как мама пригласила её в гости на обед.

С раннего утра мы с мамой стряпали. Если бы вы заглянули к нам на кухню, то попали бы на мучной бал: вся кухня в муке, мы — тоже, и даже молекулы воздуха выдержали дресс-код бала. Я варганила белые пельмени, мама — белый торт на белых сливках.

— Извините, что я на вас накричала вчера, — села за стол тётя Костя без телефона.

— У всех бывает накричательное настроение, — весело ответил папа и проглотил пельмень моего производства.

— Как вкусно пахнет, — мама Борика ткнула вилкой пельмень. Положила в рот, пожевала, задумалась, странновато улыбнулась. Затолкала еще пельменей в рот, опять пожевала, извинительно-кисло улыбнулась, набрала салфеток и залезла под стол. Вынырнула оттуда с пустым ртом, но набитой салфеткой.

— А я обожаю пельмени с пуговицами, — захохотал Борик и съел всю тарелку.

— Спасибо, я старалась класть разноцветные пуговицы, — обрадовалась я комплименту.

— Еще добавки? — спросила мама у тёти Кости.

В ответ Константина Еленовна прослезилась, но отказываться не стала. Так она и лазила под стол с салфетками весь обед. Мне кажется, ей не понравилась моя стряпня, но возмутиться в примирительный обед она постеснялась.

Пока родители и тётя Костя примирялись, я утащила Борика с Бобиком к себе в комнату.

Мои коленки, голени, стопы и бёдра плясали под музыку ветра на бельевой верёвке на балконе — всё сушились.

— Это я украл твой протез, — заявил Борик.

— Как? Разве ты привидение?

— Может, и привидение, — неопределённо ответил Борик. — Тебя родители любят, потому что у тебя одна нога искусственная. У меня такой нет, вот меня и не любят. Поэтому мне была нужна твоя нога.

— Ну и как, помогла тебе моя нога?

— Нет.

У ног Борика лежал Бобик. Борик присел и грустно погладил Бобика. От этого у Бобика завёлся пропеллер хвост.

Я тоже присела и погладила:

— Оставайся жить у нас.

Борик задумался, Бобик улыбнулся.

— А как же мама?

— Пусть и она тоже у нас живёт.

Борик весело погладил Бобика, а Бобик обслюнявил нам носы. Какой же у него язык мокрый!

— Захаживайте к нам в гости, — папа жал тёти Костин маникюр, мама вручала кулёк с половиной торта, у Борика в глазах счастливо искрилось, а Бобик оттаптывал мне ногу своими тёплыми лапками.

— Я к вам завтра приду, — торопыжно ответил на приглашение Борик и по-щенячьи посмотрел на свою маму. Константина Еленовна без интереса дёрнула плечами, прижала к груди кулёк с тортом, а к уху приложила телефон — всем было слышно, что ей позвонил турагент.

Телекинез

Я включила телевизор, а там тётя мычит. Глаза закрыла, руки вытянула, держит над фотографией мальчика. В кресле напротив неё другая тётя, плачет, головой кивает-кивает-кивает.

— Вот, он сейчас здесь! — рявкнула та, что мычала, и ткнула пальцем в карту Дубльгиса на телефоне, который лежал рядом с фотографией мальчика. Тётя из кресла напротив накинулась на ту, что мычала, и целует-целует-целует её.

Жаль, мальчика с фотографии не нашли, а вот игра в экстрасенса мне понравилась. Я накинула на плечи мамин цветастый платок с бахромой, колец побольше на все пальцы, сережки в уши, накрасилась от души и подкралась к маме. Ну, чтобы было эффектно, по-экстасенски. Она в это время на швейной машинке иглу вдевала.

— Ви-и-ижу, — начала я голосом с того света, — что будет вам платье.

Мама чуть в палец иголку не вдела, от эффекта. А я продолжила:

— Спо-о-орим, вечером будет су-у-уп с фрикаде-е-ельками-и-и! Мама не могла ответить, во рту был палец: укололась.

— Молчите! Я знаю, что вы ответите, я экстрасенс, я всё вижу. В суп вы положите морко-о-овку, лу-у-ук, карто-о-ошку и посо-о-олите! — пациент кивнула головой. — Чу, не перебивайте. Вечером, когда все сядут за стол, случится неверояя-я-ятное.

Мама перечислила в голове все ингредиенты супа — я как экстрасенс это сразу поняла, — и усомнилась:

— Какое невероятное?

— Вижу морковку... она на полу... много морковки... и лук...

— Постараюсь сварить суп не на полу, — осторожно ответила мама и отвернулась к машинке. А я загрустила: мама занята, папа на работе — нет у экстрасенса клиентов. И я пошла сквозь стены к себе в комнату поразукрашивать.

А вечером, за ужином...

Через окно мне в суп с фрикадельками прилетела нога, которую украл Борик.

Блямс! — тарелка, лук, морковка, картошка — всё на пол.

— Значит, оно существует! — воскликнула я.

— Кто, привидение? — охнули папа с мамой.

— Нет! Экстрасенсорное видение. А я предупреждала, мама! — и я взглядом высверлила в мамином лбу приличную дыру.

— Точно-точно, — мама вытерла со стола протез: — И в привидений поверишь.

— Да это Борик.

— Борик? — удивился папа.

— Да. Это он украл мою ногу. Предлагаю Борика усыновить! У меня много ног, я поделюсь, и ему не придётся их красть.

Папа и мама поняли о чём я и стокилограммово вздохнули.

— У него есть мама, как же мы усыновим? — начала мама.

— Она его не любит, придётся усыновить.

— Это так не делается, — развел руками папа.

— А через телекинез?

Родители прищурились каждый на левый глаз, переглянулись правыми. Они, конечно, понимают, что Борику у нас будет лучше.

— А попробуй, — выдали мне.

Но пробовать не пришлось.

Жаркое лошадиное лето

В первый день лета в город из отпуска вернулась жара. Осень, зиму и весну она отдыхает в санатории, а летом возвращается домой — включайте кондиционер. Мы включаем, чтобы в квартире стало по-осеннезимнему прохладно, — и тогда можно жить.

А вот лошадям под окнами нет жизни. Они просунули морды ко мне в окно и скривили морды — спрашивают, можно ли в гости? Я лошадей люблю, пригласила их, без проблем.

В кухню, обмахиваясь веерами, процокали три красотки: вороная, рыжая и серая в крапинку. Они немного потолкались у раковины — утоляли жажду вёдрами, затем церемонно расселись вокруг стола. Из холодильника я достала сена, чаю со льдом предложила. Лошади вытерли пот с боков, благодарно качнули гривами и захрустели сеном. В перерывах между жеванием, как это водится в светских беседах, жаловались на жизнь:

— На педикюр за полгода записываюсь, — фыркнула серая в крапинку.

— В маникюрный салон только через знакомых, — закусила копыта вороная.

— К парикмахеру очередюги, — встряхнула огнём чёлкой рыжая и зло закинула огромную ногу на другую огромную ногу.

Я тоже не хотела ударить в лужу лицом:

— Телекинез нынче не то что раньше.

В ответ на это рыжая как заржёт, в смысле засмеётся. Даже люстра с потолка упала и разбилась.

— Извините, — она бросилась сгребать копытами осколки с пола, — но телекинеза не существует.

— Неправда! — чуть не обиделась я.

— Правда-правда, — поддержала вороная. — Телекинез мы придумали, как дуры долго в него верили, но сено само в рот всё не перемещалось и не перемещалось, тогда мы отрастили крылья.

Рыжая высыпала осколки в мусорку и расправила морковного цвета от стены до стены крылья:

— Хочешь, покатаю?

Чтобы я отказалась от полёта на лошади! Ни-ког-да.

Мы выпорхнули через форточку и кружили вокруг облаков. А по земле, в солнцезащитных очках, к автобусной остановке волокла чемоданы Константина Еленовна.

Она запрокинула голову и увидела меня:

— Не подбросите?

— Вам докуда? — спросила рыжая.

— До Анапы.

— Пожалуйста.

Я сгрузилась, тётя Костя загрузилась, и лошадь метнулась ввысь. Внизу, кроме меня, запрокинул голову Борик, с разинутым ртом.

— Кажется, твоя мама улетела на юг, а я на лето уезжаю к бабушке на север. Поедешь со мной?

Борик потёр мокрые глаза и кивнул.

А ты допрыгнешь?

Бабушка у меня морозоустойчивая, живёт в самом ледяном посёлке России, Оймякон называется. Зимой у неё минус 70, а летом всего лишь минус 50. Да вы не переживайте, с бабушкой не замёрзнешь. Я беру с собой один валенок, второй не пригодится — на таком морозе ни один мой протез не крепится, но это не страшно, бабушка у меня выдумщица. Прошлым летом она мне сплела из овечьей шерсти ногу: было очень мягко, тепло и практично.

Папа с мамой проводили нас с Бориком до самолёта. Бобик к полёту не был допущен: я строго предупредила родителей, что пёс отморозит лапки в бабушкином лете и его надо оставить тут. Бобик не был против, мама ему на завтрак запеканку сделала, так он чуть в обморок не упал от такой заботы и превратился в саму нежность, так и прыгал вокруг родителей. Родители тоже были ему рады.

В Оймяконе нас встретила бабушка Саяра на оленях. Она расцеловала нас жарко, намазала носы гусином жиром, укутала в оленьи шкуры, и мы с диким ветерком полетели по замороженной стеклянной траве. Я представила, что баба Саяра — Снежная Королева, а мы Герда и Кай. «Динь-дилинь» — затрещал телефон у Герды.

— Ало? — ответила Герда, а у самой вот-вот язык окоченеет.

— Энэло! — прогудели в трубку.

— Хэлло? — переспросила Герда.

— Хэлло-хэлло, энэло! — нервничали.

— Энэло?! — наконец дошло до Герды, с квадратными глазами она зыркнула в голубое скрипучее от мороза небо.

— Оно-оно! — и бросили трубку.

Да-а-а, и не такое бывает в минус 50. А у бабы Саяры на улице батут — старая койка. Прыгать на нём — вспотеешь. Мы сбросили валенки, залезли, и втроем начали прыгать.

— Эге-ге-ге, — скакала баба Саяра.

— Очуметь! — радовался Борик.

— О-хо-хо, — вздыхала я, потому что прыгать на одной ноге неудобно.

— Сколько будет два плюс один? — спросила у Борика бабушка.

— Странный вопрос, — ответил Борик, посчитал за спиной на пальцах и выдал: — Три!

— Правильно, — подмигнула баба Саяра, — жду вас наверху. — Хоп — и сибирской козочкой сиганула на крышу.

— Три ноги лучше, чем одна, — правильно решил задачку Борик. Он взял меня за руку, и мы прыгнули до Луны. На Луне перепачкались в Болоте Туманов. Вернулись к бабушке на крышу, подобрали к себе три грязные ноги и до утра разглядывали изумруды северного сияния.

И правда, "энэло"

— Ало, ало!

— Опять энэло?

— Оно-оно. Вылетаем. Встречайте.

— Баба Саяра, а ты видела энэло?

— Постоянно летают. Накрывать на стол?

— Ага, сказали, вылетают.

Бабушка вытянула с антресолей исцарапанные лыжи и палки, положила на стол, расставила тарелки. Только мы с Бориком хотели спросить, а зачем же лыжи на столе, как в дверях появилась тётя Костя и синий комод с глазами.

— Вот, забирайте! — и толкнул тётю Костю к Борику. Константина Еленовна показала зелёный язык комоду и обняла Борика так крепко, так жарко, что бабушкин холодильник потёк.

— Вы зачем нам ЭТО подсунули? — жаловался комод.

Я, Борик, баба Саяра немо разглядывали говорящий комод — не знали, что ответить. В воздухе застыла минусовая пауза. Минусовая, потому что гости за собой дверь не прикрыли.

— Ох, извините-извините, — виновато просунула морду в двери рыжая лошадь с огнём чёлкой. — Я адреса попутала, память ни к чёрту. Пассажир просила в Анапу, а я на Анарарапу доставила, это планета такая, в да-а-альнем космосе. А что, у вас планета некурортная? — обратилась она к комоду.

— У нас планета рабочая, — фыркнул комод. — Мы вашей пассажирке зелёной краски в чай подмешивали, голодной тележке на съедение оставляли, еще одно мороженое не купили, улетали от неё на отдых всей планетой. А она, вместо того чтобы злиться и ругаться, здороваться с нами начала, «спасибо» говорит и другие глупости. А у нас так не принято, возвращаем вам это странное существо как ненужный нашему обществу мусор.

Комод стянул лыжу со стола, развернулся и вышел, хлопнул дверью.

— А у вас тут холодно, — заметила рыжая, укутываясь в бабушку Саяру. — Полетели домой?

И мы полетели, лето закончилось, стало холодать.

Рыбалка

В фонтан городского парка запустили нильских крокодилов. По новостям предупредили, что в городе сменился начальник флоры и фауны, теперь в водоёмы и фонтаны будут запускать живность из Африки. Мы с Бориком и Бобиком тёртые калачи, то есть рыбаки со стажем и жизненным опытом, нас крокодилами не запугаешь.

— На червя не пойдёт, — сомневался Борик. — Нужна крупнятина.

— Курятина? — предложила тётя Костя, напяливая резиновые сапоги по уши. — Я с вами.

Она достала из холодильника десять килограммов курятины и одного гуся. Гусь толстобокий, «для Нового года припасённый», — облизнулась тётя Костя. Видно, ей было жалко расставаться с новогодним угощением, но ради рыбалки сына решилась пожертвовать.

Мы расселись у фонтана, достали курицы, гуся, палатку — на случай, если задержимся. Но долго рыбачить не довелось: крокодил клацнул зубами — и наживка в пасти, успевай вытягивать. Одного за другим мы выудили сразу трёх жирных крокодилов. Обычно выловленную рыбу пускают в ведро с речной водой. У нас такого ведра не было, потому что ну как затолкать крокодила в маленькое ведёрко? И снова Константина Еленовна позаботилась, да еще заранее: вытащила из рюкзака резиновый тазик, надула его в гигантский таз и начерпала в него воды из фонтана.

Мы пустили крокодилов в тазик, торжественно сфотографировались на фоне добычи, тётя Костя смотала снасти, водрузила таз на голову: рыбалка окончена.

— Приходи с родителями вечером на крокодилятину, я рецепты из телефона распечатала, — подмигнула мне тётя Костя и потрепала Борика по голове. Борик потрепал рыжие уши Бобика, а у Бобика в ответ чуть хвост не отвалился, так он был рад своей жизни.

Только мы двинули домой, как из фонтана — вжиии! — сверкнула удочка с косточкой на конце и прямо Бобику по голове. Бобик — хап! — и прихватил косточку. Дальше, вместо того чтобы пойти рядом с нами домой, он — бульк! — в фонтан. Вот дела, кажется, у крокодилов тоже рыбалка: выходной у всех.

Тётя Костя побросала улов и кинулась к Бобику на выручку. Бобик то вынырнет, то опять нырнёт в фонтан, визжит жалобно, лапками колошматит по воде, не хочет, чтобы крокодилы зажарили его на ужин. Но крокодил в фонтане совсем не согласен упустить добычи, рычит на нас, словно сам пёс.

Тётя Костя не знала, как помочь верному другу, бегала вокруг фонтана и руками махала. Только потянется к нему, как он — бульк — под воду.

— Надо в крокодила чем-нибудь запульнуть тяжёлым, — нашёлся Борик.

Тогда тётя Костя достала из кармана свой телефон и без сомнений швырнула им в наглую зелёную морду.

Крокодил даже не моргнул, только злее рыкнул.

Я случайно вспомнила, что на мне сегодня нога слонопотама. А это штука потяжелее. Что же тогда стою?! Я мигом отстегнула протез, мы втроём подтащили его к бортику фонтана и стали дубасить им злыдня. Но и это не помогло. Тогда тётя Костя открыла переговоры:

— Уважаемый крокодил, не могли бы вы нам вернуть нашего друга?

— Сами сначала верните моих папу, маму и дедушку, — неожиданно заявил крокодил, а вернее, крокодилёнок.

Мы оглянулись на резиновый таз и ахнули: так вот в чём дело. Никогда не мечтала попробовать на вкус крокодилятины и дальше не захотела мечтать. Папу, маму и дедушку мы, конечно, малышу вернули, извинились и забрали лечить покусанного Бобика.

Вместо крокодила вечером в гостях мы ели анарарапские тапочки. Константина Еленовна привезла из отпуска. Мне понравилось, вкус как у крокодилятины... я думаю.

Кстати, теперь Константину Еленовну зовут Елена Константиновна. Борик сказал.

Спокойной ночи

С Анарарапы Елена Константиновна привезла такую интересную идею спокойноночиться:

1. Дожидаешься ночи.

2. Берешь подушку с одеялом и выходишь из дому.

3. Находишь ближайший памятник и забираешься к нему на голову.

4. Считаешь звёзды до пяти миллионов трёхсот шестидесяти трёх.

5. Расправляешь постель и укладываешься поудобнее.

Мы с Бориком так и сделали: дождались, взяли, залезли, посчитали, а вот с пятым пунктом вышла загвоздка. Дело в том, что на голове памятника неудобно укладываться, то рука спадает, то нога отстёгивается и со свистом улетает вниз и распугивает сонных голубей.

Только с пятидесятого раза я смогла разместиться с комфортом. Борик всё это время терпеливо ждал.

— Теперь можем продолжить? — нервно спросил Борик, когда я накрылась одеялом и захрапела.

— А что, это еще не всё? — честно говоря, мне уже показывали первый сон, но пришлось поставить его на паузу и вылупиться на Борика.

— Нет, начинается самое интересное! Сейчас мы будем желать друг другу спокойной ночи по-анарарапски.

— Ладно, давай, — я почесала протез — и чуть не слетела с налёжанной головы памятника.

Борик выпрямился, выдержал паузу и начал:

— Сладкой, длинной, тёплой, воздушной, со мной всегда дружащей, в гости каждый день друг у другу ходящей, к бабушке Саяре вместе ездящей, до Луны прыгающей, на рыбалку ходящей, чай со сладкими булочками, которые испекла мама, пьющей, в школу за ручку вприпрыжку бегающей, уроки за одним столом делающей ночи!

— Ого себе, — не на шутку удивилась я.

— Теперь желай ты. — Борик сгорбился и поерзал на чёлке памятника.

Я посмотрела вдаль. Там, на горизонте, длинные промышленные трубы хвалились друг перед дружкой своими горящими красно-жёлтыми чепчиками. Теперь посмотрела на Борика, набрала воздуху побольше, чтобы не ударить в грязь лицом, и продолжила его арарапскую традицию:

— Разноцветных, в маминой любви утопающих, до Марса прыгающих, до Северной Америки с Бобиком в обнимку бегающих, со мной за одной партой сидящих, записки во время математики друг другу пишущих, в Планетарий и кино по выходным вместе ходящих, с крыши бабушки Саяры ноги свешивающих и в тумане ими болтающих, в одну шубу от морозов укутавшихся, телевизор по субботам всей семьёй смотрящих снов!

— Спасибо! — прошептал в душной ночи мой друг Борик.

Над нами пронеслись одна птица и стая самолётов. Борик и его широкая улыбка отвернулись и тихонько засопели в сторону городского Парка культуры и отдыха. Я не могла заснуть: разглядывала блёстки в небе, слушала шепелявые свисты ветра, нюхала воздух, который от пуза напился чайной розой, и думала, какая интересная традиция на Арарапе — вот так спокойнойночиться, очень тёплая и уютная традиция. Наверное, на далёкой планете живут добрые отзывчивые арарапцы, а тот комод был грустным дурацким исключением, раз он так поступил с тётей Леной. А если наоборот? Много-много грустных дурацких комодов и один единственный комод-исключение, который растопыривает глаза каждую ночь в пустынный космос и в ужасном одиночестве желает этой ледяной громадине сладкой и нежной спокойной ночи.

Нет-нет, не может быть, не должно быть! Пусть будет только одно злое дурацкое исключение, а добрых людей, то есть арарапцев, — вся остальная планета. Сразу после этой мыли на меня какнула ворона. Ну что ж, я на памятнике, а памятники всегда обкаканные. Я вытерла глаз антибактериальной салфеткой, зарылась поглубже в бронзовую шевелюру и, наконец, заснула. Спокойной, отзывчивой, на всех планетах космоса доброй, сладкой ночи!