Сын Везувия

Глава 1

Я сын Везувия. Камень. Я был рожден в тот день, когда Он погубил Помпеи. До этого я был частью горы и ничего не помню об этом. До этого меня не было. Оторвавшись от его склона, я получил жизнь. Такую, о которой можно рассказать. Я пролежал на земле более семнадцати столетий. Рядом с крестьянским домом. На этом месте всегда строили дом - один сгорал, другой ветшал. Приходили другие люди и строили здесь новый. Я грелся под солнцем, ловил ветер и смотрел на отца. Мы не говорили. Все камни могут говорить между собой, но я молчал. Мне нечего было сказать. И вот в один день меня подобрал человек. Скульптор. Один из тех людей кто способен дать камню жизнь. Он не знал, что я уже был жив. Во мне горел пламень Великого Везувия! Мастер был опечален и от нечего делать взялся обрабатывать меня. Он скреб, шлифовал, отбрасывал лишнее. Я не протестовал. Я видел несколько скульптур. Они были красивы. Я подумал: «Может, и из меня он сможет сделать что-то изящное и величественное? Хотя, что можно сделать из камня размером с большой крестьянский кулак?!». Он сделал из меня чернильницу. Простую, круглую, серую. Я ожидал большего. Он подарил меня хозяину дома. Тот обрадовался. Это был знаменитый скульптор. Крестьянин подарил меня своему сыну, который баловался написанием стихов. Отец мечтал, чтобы из сына вышел толк. Бесталантливый рифмоплет! Он увез меня во Флоренцию. Моя жизнь изменилась. Я больше не видел Отца и почти не видел неба. Солнце заглядывало ко мне лишь утром. Сын крестьянина наливал в меня чернила и сочинял стихи. Они были бездарны. Мне было скучно. Напротив дома стоял дом скульптора. Нет, не того кто придал мне форму. Другого. Я мог видеть часть его мастерской. Он лепил, высекал разные фигуры. Они мне нравились, но в них не было жизни. Это был мертвый камень. И вот однажды скульптор поставил в мастерской большой кусок безупречного каррарского мрамора. Из такого Микеланджело высек своего Давида. Я слышал об этом мастере и его творениях. Я долго лежал на земле. Я сразу заинтересовался его новой работой. День и ночь я следил, как он отсекает ненужные куски и как оживает камень. Это была другая жизненная сила. Во мне горела гордая сила Великого и грозного Везувия! Этот же камень наполнялся нежностью, плавностью, спокойствием. Моя противоположность. Она была прекрасна. Греческая красавица из античных сказок. Нимфа. Она сидела, положив голову на одно колено, и смотрела куда-то в сторону, не замечая ни мастерской, ни пыли, ни испачканного известью пола. Совершенство её формы поразило меня. Она была живой. Я пытался заговорить с ней. Все камни могут говорить между собой. Жар недр земли горел во мне, и я взывал к ней снова и снова, но она была холодна, как бывает холоден мрамор, и ни разу мне не ответила. В один из вечеров пришел поэт. Он был пьян. Он мучился от любви к какой-то женщине. Очередное увлечение. Он налил в меня чернил и стал писать ей поэму. И тут что-то во мне пробудилось. Чернила опьянили меня. И вместе с тем как будто стали моей кровью. То, что переносилось пером на бумагу, было частью меня. Я чувствовал все закорючки оставленные пьяным писакой на чуть пожелтевшем листе бумаги. Они подчинялись мне. Он писал бессмысленные длинные предложения о какой-то служанке – я делал их четкими и краткими, воспевая мраморную нимфу. Он был пьян и не замечал этого. Когда он уснул над столом, я закончил свой труд. Проснувшись, он прочитал и изумился. Стих был великолепен. Поэт прославился своим творением, и мы переехали в более богатый дом. Так я больше не видел ни мастерской, ни нимфы, и снова замолчал. Поэт, ожидавший похожего вдохновения, залез в долги, и вскоре был вынужден покинуть недавно приобретенный дом. Меня он забыл на столе. Или не захотел брать. Мне было все равно. Я больше не вспоминал о ней и больше не писал. Камни все помнят, но не будоражат свои воспоминания. В доме поселился государственный чиновник. Очень важный и занятой человек. Как бывает с сильными людьми, отличающимися строгостью, он любил простые и надежные вещи. Я молчал и продолжал служить чернильницей этому человеку. Но однажды я оживился. Тогда начались наполеоновские войны. Чиновник должен был отдать приказ армии наступать на город с юга, чтобы поскорее его осадить. Сам же он хотел пойти с востока, чтобы обезопасить свою любовницу, которая жила в его вилле к востоку от города. Но он не мог отдать такой приказ. Не мог, но очень хотел. Я вспомнил нимфу и подумал, что хотел бы поступить так же как он на его месте. Долг перед правителем, армией для меня не были важны. Я привык быть прямым и твердым, и помог ему сделать правильный выбор. Когда письмо уже было отправлено, я все еще чувствовал каждую его строку. Я переписал его, освобождая чернила, въевшиеся в бумагу и внедряя их в другие ее места. Он хотел этого, и я дал ему это. Человек должен делать то, что он хочет. Он всегда один. Как и каждый камень. Это взбудоражило меня, и мой огонь, который стал угасать, снова запылал. Я стал политиком. Теперь я интересовался всеми военными действиями в Италии. Я принимал участие во всем. Законы, тайны, военные действия, – за всем этим стоял я. Мои чернила были повсюду. Как-то я подправил военный приказ и отправил армию штурмовать один город вместо другого. Мне просто так захотелось. Я хотел проверить. И тут я осознал свою мощь. Я объявлял войну! Я творил правосудие! Свое правосудие. Я был велик! И за это поплатился. Генерал, которому очень не понравилась служба моего «Хозяина», схватил меня и бросил в него, но промахнулся. Я вылетел в окно и упал в повозку с сеном, проезжающую мимо. Падая, я стукнулся о край телеги и треснул. Тонкая трещина прошла через самую середину. Теперь, если бы в меня наливали чернила, они стали бы выливаться. Моя карьера была окончена. Меня нашли на дне повозки. Но там и оставили. Человеку нужно было чем-то подпереть пару досок, а я идеально подходил по размеру. Он много путешествовал на своей телеге и я невольно путешествовал вместе с ним. Он ночевал во многих трактирах, домах. А я слушал. Я слушал другие камни, иногда разговаривал с ними. Слушал истории других людей. Так и было, пока он не взялся подвезти одного бродячего писаку. Тот был лучше, чем предыдущий. У этого был талант. Нищий юноша, с жарким огнем в груди, не знающий куда приложить себя в этом мире. Заметив меня, он незаметно вытащил меня из досок – хозяин телеги, я уверен, так и не заметил пропажи. Он вряд ли помнил обо мне. - Разбитая чернильница, – сказал писака. – Как и я. Что же, посмотрим, может у нас с тобой получится написать пару интересных историй? Я соскучился по общению. Странно для камня, но я очень долго был с людьми. Писатель замазал трещины глиной и чернила не так вытекали из меня. Глину приходилось время от времени обновлять, но ему нравилось. Он находил в моем образе нечто особенное, то, что придавало ему идеи. На самом деле идеи давал ему я. Я долго путешествовал на телеге и слышал много разных историй. Когда он зацикливался, останавливался в своей работе, я помогал ему. Когда он засыпал или отсутствовал, я вставлял пару новых слов и давал ему подсказки. Он хорошо владел словом и мои идеи падали в хорошую почву. Все было хорошо. Но мне как всегда хотелось большего. Теперь я хотел написать свой рассказ. О войне, о мощи о власти. И вот однажды чернила пролились через трещину в чернильнице и попали на ребро ладони писателя. Как только чернила стали впитываться в его кожу я понял: этот писатель будет принадлежать мне! Сколько бы он не пытался их отмыть, чернила все глубже вживлялись ему под кожу. А в какой-то момент я понял, что могу завладеть им. И в этот миг его сознание померкло. Я оставил ему место – он был неплохим человеком, но хозяином тела был я. Поначалу он сопротивлялся, а потом смирился. Ему было интересно. Писатели – с ними проще договориться. Они готовы к необычному. Мы написали еще немало рассказов. Назвали их «Рассказы треснутой чернильницы». Нас звали на приемы зажиточные люди, священнослужители, монархи. Набор историй был неиссякаем. Я покинул чернильницу и теперь жил в его теле. Это было непривычно. Тело человека очень мягкое и непрочное в сравнении с камнем. Но зато более гибкое. Теперь я мог ходить туда куда мне захочется. Мы бродили по разным дорогам и слушали камни. Те рассказывали нам новые истории. Но в какой-то момент мне наскучило и это. Написав один рассказ о войне, я захотел сам стать солдатом и увидеть все своими глазами: ходить в сражения, убивать. Увидеть то, на что посылал людей, когда был чернильницей чиновника. У нас было много денег. Мы наняли лучших оружейников того времени. Два года мы доводили наше тело до совершенства. Наши движения стали быстры, а мышцы почти достигли твердости камня. Нам это нравилось. И вот вспыхнули восстания карбонариев. Это было то, что нам было нужно. Я мог драться, а он мог драться за правое дело. Мы снискали большой славы. У нас появились друзья и завистники. Было и много женщин. Тут я отпускал немного писателя и давал ему побыть собой. Он был мне благодарен. Порой нас спрашивали: откуда этот странный след на ребре ладони, похожий на след от чернил? Он никогда не смывался, даже когда все наше тело было покрыто нашей и вражеской кровью. Мы участвовали в одном сражении за другим. И вот в один день я увидел Отца. Мы захватили Неаполь. Он давно меня звал, но понял это я только тогда, когда увидел его вдалеке. Он хотел поговорить со мной. Я сам не замечал за собой, как выбирал для нас военные операции все ближе к древним Помпеям. Я понял, что хочу снова стать камнем и полежать на Его вершине несколько сотен лет, неторопливо рассказывая ему о том, где я побывал и что делал. Еще я хотел его спросить, были ли у меня братья и сестры, родившиеся, как и я, в тот день. Может быть, кто-то уже вернулся. Но я медлил. Революция также держала мой интерес. Наверное, это голос писателя говорил во мне. Мы стали очень близки. Но судьба не оставила нам выбора. Священный союз прислал против нас австрийцев. Это была не битва – избиение. И, осознав, что выхода не осталось, мы повели наш маленький отряд закаленных вояк к Везувию. Мы проиграли. Наше тело пало одним из последних. Ему было жаль, а я был доволен. Я слышал отца. Несколько пуль пробили нам грудь и мы упали. Кровь, вытекавшая из ран, стекала по руке и капала на камни. Вместе с кровью выходили и чернила. Когда они покинули его, молодой человек стал самим собой. Мне стало его немного жаль. Это я толкнул его на это. Мне захотелось чем-то отплатить ему, и я прислушался к его последнему желанию. Он не был на меня зол. Ему нравилось, как необычно он провел свою жизнь. Все что он хотел - это написать его и мою историю, и я дал ему это сделать. В последние мгновения у человека очень быстро проносится вся жизнь перед глазами. Вся память собирается в один точный и собранный комок, чтобы уйти. В это мгновение человек успевает пересмотреть всю свою жизнь и о многом подумать. В его сумке как всегда была тетрадь с историями, которые мы продолжали писать. Я пожертвовал последней и перестроил её чернила для новой. Он уже умер, когда я закончил. Чернила не так быстро ложатся на бумагу как летит мысль человека. Но он умер счастливым, он уже видел этот труд и знал, что он будет закончен. В последней своей мысли он почему-то сожалел о той нимфе. Сожалел, что я так и не поговорил с ней. А я не сожалел. Камни все помнят, но не будоражат воспоминания. Я возвращался к Отцу. Но перед этим я должен был закончить его историю:

Я молодой писатель. Я был нищим бродягой. Провидение дало мне немного таланта, но мне не хватало ни сил, ни упорства, чтобы чего-то добиться. Я слонялся из города в город, больше думая о пропитании, чем о своем будущем. Все изменилось, когда я встретил его! Этого каменного дьявола, пришедшего из языческих времен. Жар его силы, которая покидает меня вместе с жизнью, все еще обжигает мне пальцы. Когда он поработил меня, я испугался и пытался избавиться от него. Но сейчас я ему благодарен. Вместе мы прожили очень интересную жизнь. Достойную жизнь. Он дал мне прожить её. Я умираю, а он, конечно, останется и после меня. И мне кажется, что часть меня останется с ним. Мы давно стали одним целым и еще долго пролежим здесь, на склоне его грозного отца, который когда-то давно погубил Помпеи. Камни вечны. И вот его история: «Я сын Везувия. Камень».