Свинтурист

Глава 1

Разморенная солнцем свинья лежала и сосредоточенно думала о двух упавших яблоках, которые она оставила для вечерней трапезы. Свинья думала: к вечеру они забродят, и я их съем — и от предвкушения довольно чавкала. Точнее, чавкал. Это был длинный и толстый хряк с чёрной волосатой спиной. На его довольной морде отпечатались радость от собственной наблюдательности относительно яблок, и потому хряк даже считал себя довольно важным учёным скотного двора.

Хряк относился очень брезгливо к остальным животным, хоть и тщательно это скрывал. Он считал, что от кур, петуха, стайки гусей, трёх коров и особенно двух коз слишком много вредителей, в особенности блох, и потому проводил всё время в своей грязи, а под каждый вечер полз к вновь упавшим плодам и неспешно чавкал.

На всей ферме он был единственной свиньёй, что усиливало его чувство исключительности и одиночества.

Гулявший рядом петух запел, и хряк раздражённо хрюкнул. Петух, понятное дело, его раздражал; однако же к этому прибавилось ещё и странное чувство несварения. Тем не менее он встал и поприветствовал петуха.

У петуха было всего три темы: либо он шутил про то, что кроме них с хряком в доме нет ни одного мужчины, либо жаловался на кур, либо — что больше всего раздражало — рассуждал о солнце и небе.

— Как красиво небо! Так необъятно оно, — говорил он восторженно.

И хряк думал: «Тоже мне небо. Ты ведь петух и даже летать не умеешь, а я знавал птиц, что и выше тебя летают».

— Как же жаль, что ты не видишь неба. А солнце и вовсе как огромное зерно. А ещё есть луна… — продолжал петух. — И нет у меня слов, чтобы лучше описать это! У меня есть только моя песня.

«Тоже мне солнце, — думал хряк. — Оно ведь и на меня светит так же, как и на тебя, и я, впрочем, даже больше под ним нахожусь. Да и зачем мне солнце, однако? Для чего мне луна, во‑вторых?»

А петух всё пел, смотря в небо. Хряк всё это послушал и даже, когда петух предложил, взял у того автограф.

Свин думал: «К чему мне ссориться с петухом? Все знают, что он драчлив».

Впрочем, хряк считал себя намного лучше петуха не только потому, что считал себя миролюбивым. Он думал: у меня, в отличие от тебя, петух, сердце намного больше похоже на человеческое.

Совсем под вечер хряк полакомился забродившими яблоками и лёг посреди двора. Все животные уже разошлись, и он лежал один. Стемнело. И настроение свина также потухло. Он лежал, и ему тоже захотелось петь. Он робко хрюкнул, затем ещё чуть громче и чуть выше. Получалось странно, и хряк встал, чтобы поискать ещё забродивших плодов. Он бродил между деревьев и к своему удивлению обнаружил дыру в заборе — будто её кто-то выгрыз ровно по габаритам хряка. Однако вскоре интерес к этой дыре пропал, и, найдя ещё пару яблок и одну грушу, он окончательно охмелел и оттого осмелел. Он вновь захрюкал и в какой-то момент так завизжал, что сам испугался и затих. А из дома вышел фермер, увидел пьяного кабана и загнал того в свинарник.

На следующий день

Полежав и смыв с себя грязью автограф петуха, хряк плёлся по двору то туда, то сюда и наткнулся на козу. Он сухо, но вежливо поздоровался и хотел было пойти дальше, но она обратилась к нему.

— Скажите же, какие преле-е-естные у нас утки!

Хряк ответил:

— Безусловно.

Но потом добавил:

— Однако же, все мы знаем, что у совершенства нет предела, и этим уткам всё же не хватает известного изящества. В моих краях, откуда я родом, утки куда красивее и образованнее.

— Но что же вы име-е-ете в виду? Разве они не пре-е-екрасны сами по се-е-бе?

— Безусловно. Однако же их форме не хватает совершенства. Вот например: их клювики могли бы быть и более приплюснуты, что придало бы им красоты. Да вы и сами видите, что им не хватает ни милых ушек, ни, собственно говоря, веса. Да и о какой опоре можно говорить, если их держат всего две лапы, а не, как нас, четыре.

Коза смутилась, но тут вновь запел петух, и коза сказала:

— Разве не прелестно поёт этот петушок?

Хряк ответил:

— Безусловно, но в тех местах, откуда я родом, такое не слушают. Он интересный, но не идёт ни в какое сравнение с теми, кого у нас определяют как «Le razieb». Извините за мой французский.

Коза попыталась повторить это диковинное слово и к величайшему удовлетворению хряка — у неё не получилось.

Позади них прошёл фермер и насыпал в свиное корыто объедки. Свин вздохнул и объяснил козе:

— Да, это, конечно, не как на моей родине, но тоже прилично. Туземная кухня впечатляет своим колоритом.

Свин направился к своему обеду, однако же какое-то раздражение, направленное на козу, мешало его обычному аппетиту. «Ну коза! — подумал он. — Какая же наивная и блаженная дама. И чего она находит в этих пустых утках?»

Аппетита, к удивлению хряка, не было — будто тело отторгало еду по какой-то причине. Однако хряк мнил себя свиньёй высокой культуры и потому ел, ведь знал, что фермер любит его безусловной любовью. Это доказывалось легко и просто: у каждого животного на этой ферме есть своё предложение. Утки и куры дают яйца, коровы и козы — молоко, а петух следит за ними. Хряк подумал: «Остался лишь я, но от меня нет никакой прикладной выгоды. Я не несу яиц и не даю молока, но меня кормят вдоволь и ничего не требуют взамен. Значит! — решил он. — В отличие от этих глупых зверей люди ценят меня и видят во мне то, что я вижу в себе».

«Однако же, — отойдя от кормушки, хрюкнул он, — они ничего не смыслят в свиньях и в том, как их содержать».

Ложась на своё привычное место, хряк заметил, как сын фермера выходит из дома с мольбертом и идёт куда-то по дороге. Проследив за ним из-за забора, хряк крепко задумался, но, поскольку день был жарок, вскоре уснул.

Совсем под вечер хряк полакомился забродившими яблоками и лёг посреди двора. Все животные уже разошлись, и он лежал один. Стемнело. Хряк вспомнил о мальчике с мольбертом. Посмотрев на беленую стену одной из построек, он нырнул рылом в грязь и побрёл к стене и, потеревшись о стену с бело-чёрной мордой, отошёл. На стене висела непонятная клякса. Получалось странно, и хряк печально отошёл. Полежав, он встал, чтобы поискать ещё забродивших яблок. Он бродил между деревьев, в заборе всё так же зияла дыра, но на этот раз свин задержал на ней ещё меньше внимания.

Найдя ещё пару яблок и две груши, он окончательно охмелел и оттого осмелел.

Полностью обвалявшись в грязи, он снова потёрся о беленую стену и, когда отошёл от неё, в ужасе завизжал. На стене было нечто ужасное, неописуемо отвратительное и проклятое по своей сути. Свин бегал и визжал так сильно, что перебудил всех вокруг, а фермер после этого пытался поймать его ещё минут пять, а когда поймал — запер того на замок. Загнали, — подумал про себя хряк — как скотину.

Утром хряк снова через силу поел и лёг, однако на этот раз к нему подошёл фермер и посмотрел тому в глаза. Следом какой-то мужчина привёз весы для животных, и хряка измерили, и, поскольку тот был привычен к этой процедуре, всё прошло спокойно. Только на этот раз хозяин радостно кивнул мужчине — как не делал до этого, — и хряка отпустили.

День проходил, как и дни до этого, и хряк даже как-то позабыл о ночном инциденте, твёрдо решив, что мальчик этот занимается какой-то несусветной чушью.

Под вечер, когда хряк собирался было пойти за забродившими яблоками, к ферме, громко фырча, подъехала большая грузовая машина, и хряк заинтересованно остановился. Фермер подошёл к свинье и похлопал по грязной, чуть поседевшей спине. Багажник открылся, и, когда машина замолкла, фермер подошёл к мешку, полному свежих початков, и поманил свина. Тот, радостно хрюкая, последовал за фермером, думая о том, что этот глупый фермер наконец понял, как нужно вести себя с такими свиньями.

Из сарая донеслось мычание:

— Как думаешь, куда это его повезли такого радостного?

— На родину, — радостно ответила коза. — Он ведь так часто о ней говорил.