Сумеречные сказки Илар

Пролог. Начало пути

Костёр грел. Питало его не дерево — но камень, пожираемый бледно-жёлтыми языками пламени с голубой каёмкой по краям. Неровные куски белого камня величиной с ладонь пылали ровно и ярко, освещая гладкие серые плиты Дороги. Тени Заблудших прятались по её краям, не решаясь подойти ближе: ночь в Междумирье — это не шутки. Пути следует проходить днём, пока светло. И пока грань не размыта. Иначе...

Но из пятерых путников лишь одна умела ходить сквозь Врата. И она же поручилась за четверых: что не отдаст ни одного из них Сумеркам, что проведёт из родного мира в искомый. И что сможет отыскать Хранителя и Ключ: ведь те, кто едва-едва научился слышать голос своего мира, ещё не умеют различать зов чужих. А пока сам не знаешь, куда идёшь, Врата не покажутся. Мало войти в промежуток — нужно ещё суметь из него выйти. И при этом сохранить рассудок.

Недостаточно знать множество миров, если среди них нет того единственного, что нужен. Нужен не тебе — другим.

Илар неторопливо подкинула в костёр ещё один арр-камень. Впереди долгая ночь. И раз спать на Дороге миров нельзя, почему бы не скоротать время за сказками? Когда-то в другой жизни она умела их рассказывать. Осталось только вспомнить то, что было надёжно укрыто за пеленой сна.

Сна, от которого ей лишь недавно удалось очнуться.

❦ ❦ ❦

Междумирье пропустило всех пятерых. Илар до последнего опасалась, что кто-то из новичков не сможет шагнуть за Грань. Входов на Пути великое множество, но не все доступны непосвящённым. И не в любых мирах.

В мирах-без-магии есть три основных способа открыть Врата изнутри. Но, если технологии мира не вышли за границы трёх измерений, по-настоящему действенны лишь два цвета ключей: белый — смерти. И алый — кровавой жатвы. Безумный жёлтый тоже иногда срабатывает, но он не для всех, да и телу пройти не даст. Разум, душа — как ни назови, но пощупать и провести во плоти не выйдет. Да и обратно возвращаются единицы.

Впрочем, первые два тоже не для всех. Пришедших с оружием Междумирье быстро выталкивает в миры, несовместимые с жизнью. Успел избавиться до входа во Врата — повезло. А на "нет" и путника нет. То же касалось и обладателя кровавых меток: остаться "чистым" после жатвы не у каждого получится, а сделать вид, что не при делах, и вовсе не выйдет. Врата считывают суть, а не людское мнение, которое порой так легко изменить.

Белые тоже непросты. Умереть, не погибнув — надо ещё постараться. Это почти как сделать шаг в пустоту и неизвестность, оставшись при этом на месте. Или отринуть все привязанности к миру, но не утратить связи с телесной оболочкой. Звучит дико, но как ещё описать Переход?

Для четырёх спутников витиссы белый шаг оказался внезапным. Златовласка Алиэ танцевала перед многотысячной толпой, когда пуля, предназначенная её спутнику, прошла навылет, едва не затронув сердце. Но девушка жила песней Алсестрена. А тот пел Истину, за что и был приговорён.

И пока последние звуки не истаяли в осеннем воздухе, оба держались за острые строки. Вольные строки бардов не желали быть силком переплавленными в заказную славу империума. "… безумец, властью облечённый..." "… продажный прихвостень войны!" "… родную кровь, по духу братьев…" "… дни сочтены…"

Зейна́ль Руайя́т и Сай Ли просто оказались не в том месте не в то время. Или наоборот?

Смуглокожая кудрявая пухляшка Зейналь пришла на выступление Бардов Истины, и, когда услышала выстрел и увидела, как падают певец и танцовщица, не задумываясь, выскочила на сцену. Она же медик, она умеет оказывать первую помощь, а фанзона первого ранга куда ближе, чем дежурная скорая. Охрана? Да какая, ипать во все щели, охрана, если они снайпера проворонили?!

Узкоглазый тонкокостный Сай Ли с красивым бесстрастным, как маска, лицом, был тем, кто стрелял. В момент выстрела струны Истины перерезали нити управляющего приказа. Слишком поздно, чтобы остановить пулю. Но вполне достаточно, чтобы исполнитель выронил оружие и смог пройти целым и невредимым в неосознанно открытые бардами Врата.

Все четверо не ожидали, что их жизненный путь на Джайнисе прервётся столь внезапно. И все четверо отчаянно хотели выжить.

Илар успела к белым Вратам в последний момент. Сигнал о том, что нити судьбы всех четверых сошлись в одной ключевой точке, застал её наготове. Тот, кто пробудил витиссу от сна, попросил забрать с собой "тех, кто не побоится". Помнится, тогда она ещё мысленно хмыкнула, будучи уверенной, что найти этих самых четверых — всё одно, что отыскать иголку в стоге сена. Кого или чего побоится? Куда забрать? И, главное, зачем? Но обещание дала. Пришлось. Малая цена за освобождение из плена неизменной Вечности, в холодных объятьях которой она провела не один десяток лет.

Попав в ловушку мира-без-магии, Илар чуть не сошла с ума. Несмотря на то, что про пути Междумирья она знала не понаслышке, получить билет в один конец до системы Джайнис оказалось слишком болезненным опытом для чародейки. Надежда на то, что удастся вырваться из ловушки с помощью технологий, не оправдалась: синие врата пространственно-временного сдвига оказались недоступны. Возможно, через пяток столетий в научных исследованиях и проклюнется нечто подобное, но пока что Джайнис оставалась надёжной тюрьмой для магов любого ранга, привыкших открывать врата оранжевым ключом чар. Нет потоков магии — нет волшебников. Можно сколь угодно долго рисовать пентаграммы самых мощных заклинаний, подбирать точные слова, высчитывать формулы преобразования маны в энергию механическую, тепловую, электрическую — и далее по списку. Но код любой программы бесполезен, если выключено питание.

Пришлось приспосабливаться к обычной жизни, надеясь, что Врата будут открыты кем-нибудь извне. До белого ключа она пока не доросла: одно дело быть всегда готовым пройти через коридор Смерти, совсем другое — открывать его самому. Алый не годился — слишком велика цена. Синий не работал пока, а оранжевый — вообще.

За тридцать лет ни один из маячков, оставленных ей в ключевых точках меридианов маленькой планеты, не сработал. Ни один. Сначала она просыпалась по ночам от ложной тревоги, что пропустила, не уследила. Потом перестала хотеть просыпаться вообще. Выполнить условия, необходимые для поддержания жизни тела, оказалось не так уж и сложно. За очень хорошую плату можно разместить его в специализированной клинике, где умеют прекрасно заботиться о пациентах и не задавать лишних вопросов. И можно спать сутки напролёт. Обменять время и опыт на энергию денег оказалось куда проще, чем добыть воду магии из начисто заблокированных потоков. Кое-какой запас ещё оставался, но его следовало поберечь на случай, когда действительно понадобится.

Илар сдалась, позволив себе плыть по течению снов-воспоминаний. До тех пор, пока в одном из снов не провалилась в бездонный колодец. Сначала она просто заглядывала через край, опираясь на белёсые тонкие доски, крест-накрест положенные поверх. Потом дерево надломилось, и она полетела вниз, разбивая перегородки уровней одну за другой. Боли не было. Только ощущение пустоты и бесконечного полёта в никуда. Вслед за паническим ужасом пришло осознание — она снова может чувствовать страх. И вот тогда-то бывшая чародейка и услышала Зов.

Там, внизу, за недосягаемой глубиной, её кто-то ждал, и ждал уже давно. И просил, нет, требовал больше не засыпать, иначе в следующий раз он попросту не успеет её разбудить. А ещё взял то самое невыполнимое обещание "иголки в стоге сена".

Но, услышав сигнал маячка, а затем и увидев своими глазами, как перерезанные для мира Джайнис нити продолжают сиять, уходя за Грань, поняла, что ошибалась. Невыполнимое вдруг оказалось возможным и досягаемым. Стоило протянуть руку...

Что ж, проводником она будет впервые. Хотя входить в белые Врата, открытые не по своей воле, ей не привыкать.

❦ ❦ ❦

Междумирье встретило пятерых палящим солнцем. И бескрайним белым песком на все четыре стороны света. Звенящая синь, двойное солнце и мраморно-белые плиты, едва различимые под толстым слоем песка, похожего на соль.

Пройдя сквозь Врата, все пятеро застыли в оцепенении. Из мира Джайнис — двое убитых, их убийца и несостоявшийся целитель. И чародейка-витисса, не принадлежавшая ни одному из миров.

Да и "пройдя" — не совсем верное слово. Из тех, кто преодолел барьер с помощью белого портала смерти, далеко не все были способны стоять на ногах.

Златовласка в окровавленном голубом наряде, лежащая ничком на животе, застонала, приподнимаясь на локтях. Она отвела со лба прядь слипшихся от пота и крови волос, и тут же потянулась к блондину, который успел очнуться, но даже не пытался встать. Всё так же лежал на спине и незряче смотрел в бездонную синеву. Возможно, до сих пор видел перед собой радугу перехода.

— Айрен! Очнись! Рен, ты в порядке?! — срывающийся звонкий голос красавицы бил по ушам. Насколько плавны и изящны были её движения, настолько же неприятно резок и прерывист оказался голос. Её спутник успокаивающе поймал протянутую к нему ладонь, прижал к груди и выдохнул завораживающе глубоким сильным баритоном:

— Всё хорошо, Айи, всё хорошо. Мы живы. Послушай, как поют пески. Они настоящие. И мы тоже.

Невысокий брюнет в неброском сером костюме внимательно осматривал окрестности и невольных спутников, не попытавшись сделать и шага в сторону. Тёмно-карие радужки глаз, едва заметные сквозь узкую щёлочку прищура, казались почти чёрными.

Пухленькая смуглянка вздёрнула носик и подбоченилась.

— Хватит уже заливать! Я знаю, это всё глюки! Меня явно напичкали какой-то дрянью, а на самом деле я просто лежу в больнице и брежу, что я — член межгалактической команды по спасению миров и великих артистов! — с этими словами она из всех сил ущипнула себя за руку чуть повыше локтя, — Ой! Ааа, больно-то как!

Илар откинула за спину длинную прядь иссиня-чёрных волос — надо бы заплести: распущенные волосы хороши при высвобождении сбережённых крох магии, чтобы успеть в ко Вратам срок, но в пути коса гораздо удобнее.

Чуть помедлила, сомневаясь, стоит ли вмешиваться, а затем решительным шагом направилась к смуглянке, шипящей от боли, перехватив ту за запястье.

— Ты б ещё себе палец прокусила, чтобы кровь пошла. Тогда бы точно убедилась.

Толстушка уставилась в упор на незнакомую ей женщину, широко распахнув глаза, карие, как и у стрелка, но более светлого, почти янтарного оттенка. Моргнула. Пышные короткие ресницы Зейналь дрогнули, привлекая внимание к шраму под правым глазом — ей было пять, когда она добралась до неосмотрительно оставленного отцом канцелярского ножа. Отскочивший обломок лезвия чудом не задел роговицу, но испытанные тогда боль и страх, сменившиеся горячей благодарностью врачам, отложились в памяти надолго. И, возможно, повлияли на принятое решение самой научиться лечить людей.

Именно этот момент из детства всплыл в памяти Зейналь, когда она увидела собственное отражение в серых глазах незнакомки. И почему-то вдруг подумалось, что путаные детские воспоминания не остались тайной для темноволосой женщины в непривычно длинном, казалось бы, не подходящим для дальней дороги, платье. Странно. Очень странно. Обычно снятся друзья, враги, приятели или хотя бы те люди, с которыми хоть единожды сталкивались в жизни, но столь раздражающую особу она видела впервые.

Женщина, словно прочитав эти мысли, улыбнулась одними губами и коротко бросила:

— Прекрати! Грань пройдена, возврата нет.

Зейналь хотела было возмутиться, выдернув руку, но вдруг поняла, что не хочет. Точнее, попросту не может. Всё тело словно нали юлось свинцовой тяжестью, даже моргать стало тяжело.

А сероглазая ведьма, больше не обращая на неё внимания, отвернулась и уже принялась о чём-то расспрашивать у подонка, который стрелял в её любимых бардов! Вот же!

Надо немедленно отсюда выбираться! Весь этот бред не может длиться вечно, надо просто найти что-то, что поможет прийти в себя. Что-то привычное, что-то знакомое…

Ключ! Она сосредоточилась. Нужно попробовать вспомнить в деталях о чём-то ярком, что вернёт её заблудшее сознание обратно на Джайнис. Но, как назло, на ум приходили только сцены с последнего концерта. Выстрел и падение. Падение и выстрел.

Аррргх! Чёртов псих с его зет-пушкой! Что ему стоило промахнуться?! Давно уже пора бы изобрести силовое поле, защищающее от пуль, чтобы те, кто внутри ячейки, оставался в целости и безопасности, что бы не происходило снаружи. Научились же делать гравициклы и флайры на пневмоподушках! Что этим технарям стоило копнуть в направлении защиты?! Как было бы хорошо: нажал на кнопку смартлета, и никто не может тебе навредить! Даже приблизиться…

Руку кольнуло в месте, за которое Зейналь себя недавно ущипнула. Возникло странное ощущение, как если бы что-то шевельнулось под кожей. Наподобие… живой метки. Может быть, там, в далёкой-близкой реальности, ей, пациентке Руайят как раз делают инъекцию, пытаясь привести в чувство? Просто сознание, не в силах вырваться из странного бреда, всё так исказило.

Неподалёку от занесённых песком плит появился бледно-оранжевый овал портала. Прямо как в космонейрофильмах. Только слишком размыто, слишком нечётко… Но там, за сияющей закатной пеленой, показались контуры строений, смахивающих на уродливые приземистые домишки низкоуровневых джайниских саб-кварталов.

Ого! Это явный знак, что Зейналь Руайят на верном пути!

Осталось только добраться до врат, которые призывно подмигивали рыжими огоньками. И оставить этот кошмар далеко позади.

Попросить бы ещё кумиров о совместном стоп-кадре… но на запястье почему-то не оказалось привычного смартлета. Да если бы он и был, глюки в реал не воплотить. Жаль, что Зейналь больше никогда услышит свои любимые песни вживую… Только в записи…

Алиэ и Алсестрен всё ещё живы, но живы лишь в её собственном воображении.

Зейналь замешкалась перед сидящими на ослепительно-белом песке певцом и танцовщицей. Бард обнимал свою напарницу за плечи, а та, склонив голову ему на грудь, негромко всхлипывала, дав волю слезам. Кровавые пятна на светло-голубой воздушной ткани парных костюмов успели побуреть, но раны обоих, похоже, уже затянулись.

Как-то это всё… слишком реально. Нет, не стоит усугублять. Лучше побыстрее прийти в себя и вернуться на Джайнис!

Врата внезапно полыхнули ярко-оранжевым, выбросив огненный протуберанец, который разделился на пять лепестков. Два накрыли сидящую на песке пару, третий дотянулся до смуглянки, четвёртый чуть было не клюнул в спину темноволосую женщину, но та успела отпрянуть, словно что-то почувствовала. Пятый лишь на доли секунды разминулся со стрелком: мужчина сдвинулся всего на пол-ладони, но этого хватило, чтобы пламя прошло по касательной.

Зейналь почувствовала, как её словно всасывает в распахнувшийся проём между мирами.

И вместе с ней в портал потянуло тех, кто был отмечен. Узкоглазый подонок, правда, пытался сопротивляться, видимо, его задело лишь отчасти.

Что до незнакомки, то она выпалила какое-то короткое непонятное слово, судя по интонации, ругательство. И шагнула вслед. Добровольно, сама.

Вот же бред! Не хватало и впрямь за собой утащить весь этот набор глюков! Зейналь чуть не взвыла с досады. И зачем она только полезла на сцену? И бардов не спасла, и сама подставилась по-глупому… Интересно, в какой палате её разместили? Или до клиники дело ещё не дошло, и мед-флайр как раз пролетает над трущобами саб-квартала на бреющем полёте. Вон, как раз показалась тонкая белёсая пелена границы между районами.

Стоп! Линия границы двигалась! Только что на её глазах она переползла на два шага вперёд! Такого не может быть, потому что не может быть никогда. Смена завесы должна происходить исключительно в комендантские часы, чтобы поблизости не было никого из горожан. К тому же об этом должны были объявить на городском форуме минимум за сезон заранее, а Зейналь ни о чём подобном за последнее время даже не слышала.

Граница сдвинулась ещё на пол-шага и за зданиями неподалёку раздался чей-то истошный вопль.

Зейналь почувствовала, что падает, но тут же была подхвачена восходящим воздушным потоком, мягко опустившим её на брусчатку мостовой. Ни следа привычно-пружинящего безопасного покрытия улиц, не говоря о мед-флайре.

Рядом с ней так же мягко приземлились артисты и стрелок. Но где же ведьма? Не долетела, что ли? Зейналь оглянулась, задрав голову.

Небо было расчерчено на неровные квадраты белёсыми линиями завес.

А прямиком над ними над крышей ближайшего домика огненным кольцом светился знакомый портал.

Вот дьявол! Это не Джайнис!

Заблудшая

В этом месяце улов не задался. Уже пятая сирра возвращалась ни с чем. Терраны перестали слышать зов, перестали откликаться на небесное пение. Они воевали.

Рыжая Агнесс устало сбросила с себя крылья, перешагивая через ворох опавших перьев, тут же истаявших на морозе. На правом плече темнел свежий шрам от стычки с гульями.

Видеру Айзеку было не до летуньи, он смотрел нити паутины вероятности, протянувшиеся на десятилетия вперёд. Перебирал струны, слушал, которая из них прячет в себе зародыши фальшивых нот, чтобы в самый неподходящий момент выкинуть их во время-пространство горохом неудачи. Такие нити следовало обрезать или перенаправлять туда, где вред окажется минимальный. Хотя получалось не всегда.

Через его плечо заглядывал слепой Горт. Зрение он отдал за спасение Ней Ран Мин, самой юной из сирр. Раны, полученные в битве со стриккерами и гульями загноились, даже усиленная регенерация не помогла. Хотя злые языки поговаривали, что Ней тут ни при чём, просто Горт не желал видеть, к чему они все скатываются. Почти скатились.

Мало кто, включая Агнесс, знал, что у Гарта прошёл скачок эволюции в тар-сирра. Высшего. Видеть и слышать он стал гораздо больше, чем все остальные, но счастья это ему не прибавило. Как и остроклювая маска изгоя, которая выступала одновременно и фильтром информации и барьером для слишком близкого… контакта.

Выручка, взаимопонимание, любовь, поддержка крылатого братства… Когда нечего жрать, всё это отходит на второй план. А эфира, прямо сказать, стало в обрез. Только и хватало, чтобы крылья не отбросить. Условно говоря. Так-то все сирры теперь оперение сбрасывали, когда возвращались. Эфир не резиновый, а терраны…

Впрочем, пёс с ними. Пока воюют, слышат лишь свои чаяния да наведённый собственными посадниками морок. Куда им до гласа божьего. Или ангельского пения. В лучшем случае за глюки сочтут, а в худшем… сирры тоже смертны, если по ним коллективной злобой врезать, прицельно и со всей дури. Или помойных гульев призвать. Не говоря уже о стриккерах, которых питает ненависть ко всему живому.

Агнесс зябко обхватила себя за плечи. Стройное женское тело гораздо устойчивее к холоду, большинство сирров предпочитали именно это обличье, когда отправлялись за эфиром. Да и терранам оно нравилось больше, чем вторая и третья ипостаси. Хотя у самих терран частенько встречались мужчины такого женственного типа. Изящные, длинноволосые, в многослойных шёлковых одеждах, глаза для пущей выразительности подведены, оружие скорее декоративное, чем функциональное. Иллюзия смертоносной красоты, рассыпающаяся прахом при первом же соприкосновении с реальностью.

Агнесс тоже умела рассыпаться. И прахом. И жалящим градом стальных перьев. И мягким облаком неги и ласки. Всё, что только запрашивал истинно молящийся. Вот только с истиной в последнее время стало…

Впрочем, чему она удивляется. Нет любви — нет истины. Там, где усиленно вдалбливается в сознание "вот победим врага — заживём!" и "весь мир насилья мы разрушим..." Ага, как же. Держи крыло шире. Бороться за мир — всё равно, что совокупляться за девственность. Семена насилия не могут породить мир, они иной породы. Не скрещиваются, не трансформируются. Только разрушают, не глядя, отжившее оно или ещё живое. Зубы дракона, кости дракона, злоба дракона — и они ещё ждут, что из этих семян прорастут мирные дни?

Сегодня в ладонях Айзека, похоже, дрожала не только настройка нитей. Где-то в паутине жалобно плакала заблудившаяся душа. Живая. Растерявшая почти все перья веры и любви.

Помочь, что ли? Приняв решение, Агнесс направилась к паутине, откуда ей послышался плач. На ходу кутаясь в обрывки эфира, повелительным жестом укоротила волосы. Сопричастности с миром ей уже с лихвой хватило за последнюю неделю, от чувствительности сотен тысяч антенн-вибрисс сейчас помех больше, чем пользы. Повинуясь движению руки, рыжие пряди втянулись, выгорели до бледно-розового и завились короткими кудряшками. Стройная дева превратилась в кудрявого румяного мальчугана, но Айзеку и Горту было не привыкать.

Агнесси тоже потянулся к паутине. Легко и играючи, как это умеют делать только дети. Горт всевидящ и почти всемогущ, но слишком боится навредить. Боится лишний шаг сделать, опасаясь собственной силы. А видер… ну, Айзек тот ещё зануда, пока не высчитает все возможные последствия своего вмешательства в паутину, даже нитью не шевельнёт.

А у души уже и силёнок-то не осталось, всхлипывает на пределе. Перья рубиновыми искрами слёз будоражат эфир, но не в силах его пробудить.

Тьфу их, в самом деле. Заигрались во взрослых и умных, забыли одну маленькую простую вещь. Желает ребёнок. А любая божественная искра без искреннего желания творца гаснет вхолостую.

С Ней Ран Мин так же получилось. Уверилась, что может всё и сразу, решила эволюционировать, не дозрев. Гарт её не от гулей спас, от неё самой же. Без искры любви всё её со-творение и самосовершенстование вошло бы в бесконечный цикл повторений. Замкнутый. Саморепликация, помноженная на бесконечность. Уроборос отдыхает.

Агнесси осторожно позвал заблудшую. Истинным именем, данным при воплощении. Тише, тише, не плачь. Здесь безопасно. Здесь тебя любят.

Серая взьерошенная пичужка выглянула из переплетения нитей судеб. Чёрные глазки с любопытством взирали на протянутую навстречу детскую ладонь с тремя янтарными зёрнами. Эфирная эссенция, запечатанная в кристалл. По нынешним дефицитным временам — редкость неимоверная. Но если получится, то в выигрыше окажутся все.

Птаха, решившись, тяжело заковыляла навстречу протянутой ладони и клюнула первое зерно.

По серому оперению пробежала волна тёплого света, окрашивая перья в жемчужно-розовый цвет. Цвет зари. Цвет надежды. Цвет нежной привязанности. Предвестие любви.

Оставшиеся зёрна пичуга трогать не стала. Не то переизбытка энергии испугалась, не то решила оставить мальчику, так щедро делившимуся собой. И тут же взмыла, роняя перья слёз. И храбро ринулась в паутину, прямиком к потемневшим нитям, к которым до того приглядывался Айзек, не решаясь обрезать. Слишком большая прореха бы появилась.

А птаха что, она заблудшая. Её все нити примут равно, если того пожелает.

Агнесси хихикнул, наблюдая за видером. Лица Горта за остроклювой маской не видать, так хоть ошарашенным Айзеком полюбоваться. И впрямь, взрослые такие серьёзные. Хотят прочитать кого-то, не давая читать самих себя. И что-то о ком-то понять, равновесно не открывшись в ответ.

Душе немного надо. Знать, что её любят и ждут. И примут в конце пути. Со всем тем, что она с собой принесёт. Будь то любовь или ненависть, безразличие или страсть. В игольное ушко перехода с накопленными вещами не влезть — только идеи да эмоции проскользнут, да и то, если их владелец ниже материального не ставил.

В паутине всколыхнулась чёрная волна нитей. И опала бессильно. А по тёмным переплетением пробежало, высветляя мрак, янтарное сияние чистого эфира. Эфира, лишь самую малость окрашенного по краям бледно-розовым.

21.01.2024

Светоч Короля теней и Яр-рыбина

Первый волдырь на ладони появился, когда Ойрос только собирался проверить водные ловушки. Он досадливо цокнул языком — эка незадача! Причём правая рука, рабочая.

Он боялся и ждал, когда семя прорастёт, но надеялся, что это случится хотя бы на неделю позже, когда лёд на реке окрепнет и надёжно спрячет под коркой лунный жемчуг. А сейчас, в самый разгар сезона, накануне Великой ночи… Нет, упускать случай раздобыть светоч Короля теней нельзя! Только не тогда, когда впереди полные тьмой долгие пять зимних месяцев, а перед ними — последняя искра надежды.

Праздник Мерцающих огней.

Зыбкая грань на излёте осени, когда люди одной стаи собираются вместе под одной крышей, снимают ставень с круглого оконца, прорубленного в крыше как раз для такого действа. И под лунным светом, льющимся из окна-колодца, каждый поочерёдно загадывает желание, выкладывая в сияющий круг самое дорогое, что у него есть.

Даже заветная мечта может воплотиться, если виру достойную предложить. И, ясно-понятно, задумки должны прозвучать в лад, не противореча друг другу.

Их с сестрой стая ныне мала — оба-двое. Но бывало, что и большие семьи после праздника оставались и без подношения, и без благословения духов. Важно не только что в жертву принести, но и как попросить. Однако, надеяться обойтись парой драгоценных жемчужин, выторгованных у добытчиков, тоже не стоило.

Ойрос почесал правую ладонь, стараясь не задеть саднящий волдырь. Он и сам ловцом жемчуга был, цену ему знал, как никто другой.

"Рыбья мать, щучья пасть, краем шасть — не пропасть", — твердил про себя Ойрос дедову присказку, продолжая собираться на вылазку к реке. Кожа, смазанная жиром, блестела. Нырять придётся обнажённым, по старинке, как есть. Яр-щука загодя чуяла, если к ней шли с людским запахом, а уж коли взять с собой снасть какую, так вообще не показывалась. Гонцов ершистых высылала, с шипами ядовитыми. Траву подсовывала жгучую, что на воде, что под водой. Жучков, что жалили больно, да повсюду втиснуться норовили. Защищала рыбина своё, как могла и как умела.

И то сказать, не жемчуг то был. Осенние икринки, окаменевшие под лунным светом. Недозревшие щучьи дети, превратившиеся в драгоценные жемчужины.

От прадеда Ойрос слышал, что Яр-щука лишь раз в три года порождает себе подобную. В последнюю предзимнюю ночь, когда луна надёжно прячется за облаками, вымётывает среди прочих царь-икринку, размером с яйцо выпи. И если отыскать эту икринку до того, как её коснётся свет луны, согревать всю ночь теплом человеческим, да поутру показать заре ясной, получится шарик сияющий, способный отгонять от владельца жадные ночные тени. Лет на десять той защиты хватит, если не больше. Да и продать — в накладе не останешься. Что уж говорить о вире, поднесённой духам в уплату за сокровенное желание.

Ойрос старался не для себя. Сестрёнка Тэя перестала смеяться и говорить две зимы назад, с тех пор, как по осени заплутала на лесных тропах и провела ночь на берегу щучьей заводи.

Брат отыскал её сам, на рассвете. В сумерках ещё начал, соседи помогали. Только вот тьму лесную факелами не рассеешь, луна за облаками спряталась, а на оклики пропавшая не отзывалась.

Полночь минула, соседи разошлись, а Ойрос не отступился, покуда не нашёл сестрёнку, спящую у реки под серебряными прядями ивы, свешивающимися почти до самой воды. Замёрзшую до ледяной белизны, с полным туеском спелой костяники и травяным венком на голове, из золотой лозы сплетённым. Сама ли плела, или подарил кто — потом так допытаться и не удалось. Но если бы и сама, то откуда добыла колючие плети, похожие на хрупкие рыбьи скелетики? Золотая лоза в их холодных краях редкость: только на самых солнечных местечках летом проклёвывалась, а к осени пропадала бесследно.

Сестра проснулась сразу, как почувствовала прикосновение к своему плечу. Села, потирая глаза, туесок с костяникой бережно подвинула, чтобы не опрокинуть, как вставать будет.

Ойрос вздохнул с облегчением: жива! Одёжка цела, на теле ни царапинки. Только бы хворь простылая не пристала — шутка ли, всю ночь у воды провести, одной лишь тонкой вотолой-накидкой укрываясь.

До дома Тэя шла молча, цепко брата за руку ухватив. По хозяйству сразу же хлопотать принялась, как ни в чём не бывало. Вот только на расспросы любые смотрела прямо перед собой, но словно бы сквозь и вдаль, не видя и не отвечая. Выжидала, пока отпустят, и шла дальше делами заниматься.

Только потом ясно стало, что запечатали ей голос предзимние тени. Как первый снег выпал, выбежала Тэя во двор и застыла, руки раскинув и лицо колючим снежинкам подставив. Рот открывала, будто пела, а ни звука не слышно. И слёзы двумя дорожками по щекам, от холода раскрасневшимся, текли.

Тогда Ойрос и сжёг золотой венок, бережно хранимый сестрой в сундуке. Тэя и тут смолчала. Вымела угли да пепел из печи, до пылинки мельчайшей. На двор отнесла и под вишнёвым деревцем прикопала. Земля уже морозом схватилась, неподатлива, что камень, стала. Но нежным рукам, израненным в кровь, уступила.

Поначалу надеялся брат, что к весне оттает сестра, вновь шутить и смеяться станет, как прежде. Но нет. Тени зимы отступили, тепло солнечное вернулось. А смех и радость девичьи — нет. Сгинули той осенней ночью бесследно.

Выкладывал ли он в ночь Мерцающих огней узор желания? Конечно, выкладывал! Половину всех сбережённых жемчужин зазря потратил. То ли вира мала оказалась, то ли их с сестрой желания разнились так, что духи подношение приняли, а вот ответку надёжно запечатали.

Пробовал ли Ойрос иной путь найти, чтобы сестру исцелить? Конечно, пробовал! К каким только знахарям да видуньям не обращался! Плату брали охотно, травами окуривали, зельями поили, биение сердечное выслушивали, заговоры на молодой месяц и убывающую луну читали, советовали в купель ледяную трижды окунуть и шерстью колючей затем растереть, застывшую кровь разгоняя.

Всё испытано было, но тщетно.

На вторую зиму желание брат и сестра не загадывали. Молча посидели накануне Великой ночи у чердачного оконца, в лунном свете руки омыли и разошлись. Даже виру не выкладывали.

Сезоны сменялись по-тихому, ни событий, ни происшествий. Вот только один раз посреди лета, вечером, как смеркаться началось, на постой чужак попросился. Лицом тёмен, а волос светлый. Не из здешних краёв. Глаза синие-синие, точно неба осколки сквозь тучи грозовые, и от света их пронзительного на душе и легко и страшно делалось. Ойрос хотел было отказать, за сестру беспокоясь, да что-то как под руку толкнуло: "Приветь, не пожалеешь".

А чужак посмотрел, как Тэя молчаливо по дому хозяйничает, да и спросил вдруг, слова с трудом подбирая:

— Имиром теней мечена, да?

Имир — это король по-ихнему. Ойрос языка чужеземца не разумел, но сложить один к одному враз удалось. Достал тогда браги полные два кувшина, напоил гостя, да и сам приложился не слабо, чтобы понимания нить развязалась. Оно и не через слова порой приходит: жестами да взглядами полнится, стремлением собеседников подпитывается, нуждой подгоняется.

О чём всю ночь говорили, к утру и не вспомнилось, окромя главного: чтобы тени отогнать, до третьей зимы светоч раздобыть надо. Жемчужину диковинную, от сияния которой даже Король теней отступает. Уж от такой-то виры духи не откажутся, непременно желание услышат.

Чужак поблагодарил за ночлег да продолжил свой путь.

А Ойрос призадумался. Байку вдруг вспомнил, как прадед суженую свою из беды выручал. Один к одному похожая оказия с прабабкой приключилась, дед по первости как сказку рассказывал, а потом и позабылось вдруг, как отрезало. Одно знал наверняка — прадеду удалось светоч Короля теней у Яр-рыбины добыть и желание под лунным светом загадать. А прочее всё затёрлось в памяти.

Тогда ли это случилось, когда Ойрос перестал щучий жемчуг добывать и в охотники подался? Или когда Тэя в возраст вошла, и к ней окрестные молодцы наперебой сватов начали засылать? И это не помнилось.

Брат всем отказывал, не в силах с сестрой расстаться. Одни они остались после смерти родителей, друг друга поддерживали и утешали. Из-за сестры-то и бросил ремесло ловца жемчуга, чтобы не рисковать понапрасну.

Из-за сестры и вернулся к нему.

И всё бы ничего, если бы семя не проросло!

Чтобы Яр-щука не распознала людской запах и не послала гонцов своих, супротивников, надо было в живое тело три семечка жгучей одолень-травы загодя посадить. Ранку сделать, прямо в надрез опустить и заживить. Семена будут до весны дремать внутри ранки, таять потихоньку, а потом выйдут капля за каплей, отшелушатся колючей шкуркой. И тогда новые сажать. Но ежели чесаться станет нестерпимо, то не ждать весны, сразу вырезать. Иначе взойдут прямо под кожей, корешками в плоть вопьются, жизненные силы пить начнут.

Вот только новые семена приживаются не сразу. А щука ждать не станет. И зима тоже.

Ойрос решил покамест оставить пузырь, не прокалывать. Можно ведь и потом прижечь, как река льдом схватится и Яр-щука на дно уйдёт, уцелевшие икринки охранять. Авось до нутра не дорастёт.

Только тянуло, грызло под ложечкой беспокойство, не унималось.

Все запоры да засовы проверены. Тэя мирно спит на полатях, не шелохнется. Печка греет, за окном не то дождь, не то снег мокрый накрапывает. Спит-дремлет река, Яр-рыбину баюкает.

Тут бы и самому забыться беспокойным сном, пригасив светец. А по утру к знахарю наведаться — чай не срочный случай, чтобы в ночи с царапиной пустяковой поднимать. Волдырь хоть и подрос, на три пузыря распавшись, но время прорастать корешкам ещё не пришло.

А вот у Тэи его почти не осталось.

Таяла сестра. Незаметно, потихоньку. На хвори не жаловалась, лишь всё стройнее день ото дня становилась. Косточки на запястьях и ключицах проступили, тонкие и хрупкие, будто рыбьи.

Каждый вечер, как взойдёт луна, ходила к вишенке, тонкий ствол обнимала, замирала и стояла так, прижавшись к холодной коре щекой и вглядываясь в ночную мглу. Не плакала, нет. Но глядя на неё такую самому заплакать впору было.

Нет уж. Пора выходить.

Подоткнул Ойрос одеяло поплотнее, сестру укутывая, знак охранный начертал, вотолу с наголовником от дождя на плечи накинул и пошёл к реке удачу пытать.

Как к заводи щучьей подошёл, скрылась луна за облаками. И то хорошо: чем темней, тем заметней сияющие икринки в ловчих садках. Яр-щука хоть и хитра, но на угощение падка. Часто бывало, что полакомится, раздобреет, и не станет далеко отплывать, на студёную воду да верных стражей понадеется.

Раздеваться не хотелось, но пришлось.

Без вотолы холод сразу в тело впился, ветром да дождём.

Ойрос, не мешкая, стянул с себя сапоги и рубаху с портками. Перед тем, как снять исподнее, замешкался. По старинке-то ныне немногие ныряли: чтобы лунный жемчуг добыть, долго под водой задерживаться не надобно. Да и соседи, коли увидят, судачить станут, дескать, негоже к водяникам в чём мать родила соваться — хоть и подводное, но всё ж королевство. А ловец чай не рыба, чешуёй прикрываться.

Попробовал ногой воду. Студёная, аж дух захватило. На две ловушки огня нутряного хватить должно, а до третьей, дальней, ещё неизвестно, доплывёт ли. А коли свезёт, так и не понадобится.

Вдохнул, выдохнул, снова вдохнул, поглубже. И нырнул под коряги, дно у корзинок с прикормом осматривая. Все щуки как щуки — по весне икру вымётывают. Иные даже не дожидаются, когда лёд сойдёт. Но Яр-рыбине весна не указ, она накануне зимы нерестится. И чем вода холодней, тем крупнее икринки.

Тут, главное, не прогадать — если льдом реку прихватит, все жемчужины порчеными станут. Достанешь такую, сиянием полюбуешься, в тепло к огню занесёшь — а она вспыхнет искрой и растает, каплю слизи прозрачной оставив. То ли дело добытые до первого льда. Крепкие, звонкие, хоть молоточком по ним стучи — ничего не сделается. Вот только дырявить не надо. Иначе как и с перемёрзшими выйдет — повредишь хоть чутка, полыхнёт и погаснет.

Первые ловушки пусты оказались. Ну как пусты, икринки-то местами были, но Ойрос только первую, самую крупную ленту с жемчужинками в садок сунул: на пропитание сгодится, а остальное — водяникам.

Вынырнул на поверхность, воздуха набрать, перед тем как к последней корзинке плыть.

И застыл.

Дождь утих. Луна, что пряталась за тучами, отыскала прореху и вынырнула из облаков. Зыбкую дорожку к берегу протянула, словно ковёр сияющий от небес до земли расстилая.

И видит Ойрос: плывёт-скользит по этой дорожке к нему рослая девица в серебристом платье, пятнистым узором украшенном. Воротник выше скул да глаз вздымается, рёбрами жёсткими топорщится, ткань — не ткань, будто чешуйки кольчужные с плеч до пят стекают, на рукавах наручи, что воротник, пластинами встали. А в волосах венок хрупкими рыбьими косточками поблёскивает. Точь-в-точь как сестринский, что в печи позапрошлой осенью сгорел. Только не золотой, а белый, что молоко.

Запястья у девицы тонкие, пальцы длинные, меж пальцами перепонки точно плавники. Лицо узкое, хищное, а глаза что омуты — дна не видать. И ступает по воде она легко, будто по земле твёрдой, а за ней, в глубине, щучья тень огромная стелется.

Отмер Ойрос, к берегу дёрнулся, ужасом охваченный. А там другая напасть.

По песку, над вотолой, портки да рубаху прикрывающей, тени мечутся чёрные, скалятся хищно, хозяина одежды назад поджидая. Как же так? До зимы же ещё три дня и три ночи, не бывало ещё, чтобы тени до праздника Мерцающих огней на берег выходили!

А дева всё ближе. Рот открывает, будто песню поёт, а ни звука не слыхать.

Понял тогда Ойрос, что не увидит больше ни сестру любимую, ни света белого.

А раз так, то и бояться нечего!

Прихватил себя самого зубами за ладонь, волдырь тройной на коже прокусывая. Пусть почует Яр-рыбина дух человеческий, авось поперхнётся!

И тут от руки сияние золотое как всполыхнуло! Тени аж отшатнулись, заметались, в прибрежные кусты попрятались. А девице костлявой да скуластой хоть бы что — как шла по водной глади, словно посуху, так и идёт.

Вот только песня её вслух проклюнулась, да ещё и сестриным голосом зазвучала.

— Не пускал ты меня на волю вольную, От судьбы да зла сберегал меня, Не желал себе другой участи, Не хотел дому иной хозяюшки, Только что взошло — не развеется, Не удержишь снег лучом солнышка, А с тобою ввек не останусь я, Уплыву под лёд щукой юркою.

Вскипела у Ойроса кровь от негодования. Он, значит, сестру от всяких проходимцев бережёт, заботится, пуще себя за неё переживает, вольготной жизни ей желая, а его в притеснители записали?!

Такого он никому не спустит, даже самой Яр-рыбине!

Вдохнул поглубже — всё одно и под водой и на берегу пропадать! — и нырнул к третьей ловушке, дальней.

А под водой пение иным стало. Ледяной волной подхватило и прямиком под лунной дорожкой к самому тёмному уголку прибрежному увлекло.

— Первый раз не спас сестру, Раз второй пошёл ко дну. Третий раз попробуй всплыть, Царь-жемчужину добыть.

Уж и жжёт внутри нестерпимо, воздуха глотнуть хочется, и рука правая, раненая, от ледяной воды онемела: одно только сияние видно, а ладони не чувствуется. И всплыть бы, да не видать икринки светоча.

И тут из раны на руке выскользнула змейка золотая — корешок одолень-травы проклюнулся. А за ним ещё один. И ещё. Сплелись змейки меж собой в спираль тройную, закрутились, в кольцо сворачиваясь.

Смотрит Ойрос — а перед ним в воде плывёт венок из золотой лозы, точь в точь как он в печи пожёг. Колючки рыбьими косточками топорщатся, зубьями короны складываются. А в серёдке, у изголовья — место пустое, свободное. Туда бы камень какой драгоценный — но где ж таких размеров найти, с пол-кулака величиной?

Только за венком Ойрос потянулся, как вдруг из темноты ему навстречу Яр-щука как вынырнет!

Говаривал прадед, что велика рыбья матерь, но чтоб настолько… Такая пасть раззявит — пол-тела одним махом откусит.

Будь сил поболе, Ойрос ещё бы попытался хоть как противиться. А ныне лишь смотреть мог, на злую судьбу досадуя и остатки сил с воздухом теряя.

Подплыла щука к венку, да как щёлкнет зубами!

Клац!

Венок на ворсинки рассыпался, золотым сиянием щучью чешую облепил, точно мерцающую огоньками сеть рыбина надела. Плавники жемчужным блеском вспыхнули, глаза заискрились.

Жуть!

А рыбина уже совсем близко, цап ныряльщика дерзкого за руку! По локоть в пасть заглотила. Но челюсти до конца не сомкнула, будто ждала чего.

Да что ж ей надобно-то?! Сама свободная плавать, где вздумается, никто ей не указ, даже тени ночные.

Ойрос уже сознание терять начал, во мрак беспросветный проваливаясь. Но на грани меж вечным сном и бодрствованием вспомнил слово нужное. Вспомнил, а вымолвить никак — так последний воздух пузыриками вместо слов из нутра выскочит.

Взмолился мысленно: "Прости, государыня! Не ведал я, что творю! Думал, сестру от заклятия тёмного спасаю, а это ты её венком своим золотым от теней оберегала. Если пожелаешь, стану тебе слугой верным, только верни голос ей, верни радость к жизни!"

Хотел ещё добавить, что весь на волю владычице речной отдаётся, да помутнело в голове, совсем дышать перестал.

А как снова начал — глядь, а он уже на берегу лежит! Нагой, в чём мать родила, прямо поверх одёжи своей, в кучу за корягой огромной сваленной. Все вещи на месте, а исподнее пропало, как щука плавником смахнула. Зато садок с лунными жемчужинами, в первое ныряние добытыми, остался. Стоял себе целый и невредимый в сторонке, у дальнего края коряги, никто на него за всю ночь не покусился.

За рекой, над деревьями, уже заря занималась, протянулась полоской розовой поперёк неба синего. А в правой ладони, из которой семечки одолень-травы под водой проклюнулись, шарик гладкий зажат на пол-кулака. Размером с яйцо выпи.

Не веря глазам своим, уставился Ойрос на жемчужину. А тут как раз и солнышко из-за леса показалось, первыми лучами яр-икринку огладило. Та вспыхнула в ответ, перламутровыми боками в сиянии купаясь. И три вмятинки алые на боку показала, точь-в-точь как ранки-выемки на руке от волдырей лопнувших.

Не выпуская из озябшей руки драгоценный светоч и не высовываясь из-за коряги, кое-как исхитрился Ойрос оставшуюся одёжу на голое тело натянуть.

Встал, пошатываясь. Голова пустая да тяжёлая, а тело, супротив того, легче лёгкого — того и гляди от малого ветерка унесёт.

Поднял вотолу, поверх одёжи накинул. Сразу теплее стало. И в голове чуть прояснилось.

Осмотрелся. Где там садок с жемчужинами?

Садка поначалу не приметил: как встал, так корягой его от ищущего взгляда и прикрыло. Зато у самой кромки воды блеснуло что-то заманчиво.

Ойрос тряхнул головой, хмарь да муть из неё выкидывая, и пошёл смотреть находку. По пути чуть о пропажу не споткнулся, поднял садок походя, на плечо повесил, правой рукой придерживая.

Глядь, а на берегу венок лежит, в мокрый песок зарывшись, едва-едва пены прибрежной касаясь. Похож на тот, как у сестры был, из "рыбьих косточек" сложенный! Только не золотой, а серебряный, с чернением.

Точно тенями меченый.

Поёжился Ойрос, светоч драгоценный в правой ладони покрепче сжал, а вторая рука словно сама собой к находке потянулась, выпростала из прибрежного плена.

Только хотел Ойрос венок ополоснуть: не совать же его как есть к чистым икринкам, речной водой отмытым — а песок мокрый сам с венка ссыпался невесомо, как снежинки в трескучий мороз в стороны разлетелся.

Заиграли серебряные узоры в тенях чернения.

Чудеса, да и только.

Но что гадать, поспешать надо.

Один лишь денёк до Великой ночи остался. А сестрёнке надобно ещё дары щучьи показать и договориться, что да как у духов просить, чтобы разлада в стае не было. В позапрошлый раз Ойрос и не спрашивал, что Тэя желает. Думал, что исцеления, как и он сам. Вот видать и пошли вразрез их чаяния.

Пока шёл до дома, никого из соседей не встретил, хотя заря уже вовсю разгулялась. Зато в тишине утренней вспомнилось то, что вместе с байками дедовыми почти из головы выветрилось: Тэй, Тэя — так детей благословенных нарекают. Тех, кто Высшим ещё до рождения обещан. А уж как и каким образом это обещание стребовано будет — не людям решать. И не им препятствовать.

Заступил во двор, смотрит: деревце вишнёвое расцвело! Только не живыми цветами, а снежинками, в морозный узор сложившимися.

А под деревцем сестра сидит, с тонким стволом в обнимку. Глаза закрыты, словно спит. Грудь едва-едва вздымается, и пар от дыхания в воздухе белыми облачками вьётся.

Кинулся Ойрос к сестрёнке, руки растирает, светоч ей драгоценный в озябшие ладони суёт, к груди прикладывает — а не открывает глаз Тэя, только шепчет что-то своё беззвучно, да льдинки в волосах побелевших искрятся.

Подхватил Ойрос сестру, в дом занести. Качнулся на плече садок с жемчужинами и дотронулся краешком венка, из него торчащим, до руки девичьей, безвольно свесившейся.

Вздрогнула тут сестра и глаза открыла. Увидела венец, просияла, даже румянец слабый на щеках появился. Выронила жемчужину и к венцу потянулась, еле успел Ойрос светоч драгоценный подхватить. И понял вдруг: перемены что вода, в решете не удержишь, как донышко глиной не обмазывай. Захочет сестра уйти — так тому и быть. А останется — только в радость. Приданого ей щучьего теперь при любом раскладе хватит с лихвой, да ещё и останется.

Как в дом зашли, сестрёнка венок первым делом на голову приладила да за работу по хозяйству принялась. Еды на стол собрала, взвар горячий налила в кружки себе и брату. И села рядышком, готовая слушать и слышать.

Как весь день до вечера с сестрой проговорили, Ойрос и не помнил. Голоса у Тэи так и не появилось, жестами отвечала. Но и без слов всё понятно стало.

Прадед жену себе тогда вернул, но река долг не забыла, через правнучку напомнила. Только правнучка к тому времени полюбить успела, и не много ни мало — самого Короля теней. Молодец синеглазый, чужак, что летом к ним в дом наведывался — он то и был. Выбрал самую короткую ночь в году и заглянул во плоти, избранницу свою проведать.

Как и когда сестра с ним впервые встретилась, этого жестами не разузнать. Но что сердце Тэи теперь не ей принадлежит, того не исправить, хоть какие виры духам предлагай — не примут, и всё тут. Высшие не властны над волей человеческой, тут к неблагим низшим обращаться потребно, не к ночи Великой будь они помянуты.

После того памятного осеннего утра столкнулись в теле девичьем две воли, две силы. Яр-рыбина в глубины речные за собой тянула, а душа в небеса, к мерцающим огням стремилась, в обитель Короля теней.

И уйти нельзя, и остаться невмочь.

Только теперь понял Ойрос, что, желая помочь, лишь хуже сделал. Венок защитный спалил, под лунным светом в ночь Мерцающих огней загадал, чтобы сестра навеки привязанной к нему осталась. Ведь Высшие не то, что словами сказано считывают, а то, что на сердце деется.

Просил вслух здоровья сестре, а думал о возврате к прошлому, чтобы стало всё как раньше и не менялось более. Вот и допросился себе на беду.

За разговором незаметно и сумерки подкрались, двор в синеву окунули, по стёклам морозными узорами прошлись. В соседних домах окна одно за другим гасли: все к Великой ночи готовились, на чердаки поднимались.

Пора их маленькой стае тоже наверх идти, лунный колодец открывать и дары выставлять.

Встал Ойрос, светоч с собой прихватил, а садок с жемчужинами внизу оставил — супротив царь-икринки они что пескари перед Яр-щукой. Если уж такого дара не хватит, тогда и во всём мире не сыскать виры для исполнения его желания.

Жаль только, так и не условились с сестрой, что совместно загадывать будут.

Оставалось лишь на судьбу положиться. И на вновь обретённое понимание: не стоит неволить мир под своё видение, иначе сам под таким гнётом окажешься, что не снести.

Ставень на оконце чердачном поддался легко, точно смазанный маслом. Хотя в прошлый раз Ойрос его с трудом снимал, прикипевший был будто.

Встали они с сестрой рядом с лунным кругом, дожидаясь, пока сияние окрепнет и силу наберёт.

Смотрела Тэя на брата и молила, чтобы прозрел брат да сил набрался, чтобы сам верный путь выбирать научился, а не по чужим указкам и не по традициям предков. За себя не просила — возлюбленный её и без того везде отыщет, раз обещал.

А Ойрос не просил, он благодарил. Родителей, что жизнь подарили. Сестру, что всегда рядом была, принимая как есть и поддерживая во всём. Короля теней, что на землю сошёл ради избранницы своей, рискуя обратно не вернуться, если распознают его в человеке. И Яр-рыбину, что отпустила со стаей своей попрощаться. И если придётся вернуться к ней в услужение взамен сестры, так пусть хотя бы у Тэи всё сложится так, как надобно. Не хорошо, не плохо — а правильно.

Брат светоч в круг лунный протянул, а сестра — венок. Встретились их руки, пробежала искра, встала жемчужина светоча в оголовье венка, сиянием полыхнула, луну в небесах затмевая.

И послышалась издалека песня:

— Выбор сделан, вышел срок, добрым молодцам — урок, красным девицам — награда. Провожать сестру не надо, встретишь снова через год, Если с даром повезёт.

Всё ближе становился звук, всё отчётливее слова слышались. Синяя искорка слетела с неба, юркнула в приоткрытый рот сестры, и песню уже сама Тэя завершила: вернулся к ней голос.

— Щуке в речке помогай, о себе не забывай, А когда растает лёд, новая весна придёт. Вслед за тьмой спешит рассвет, Где любовь, там страха нет.

Как затих последний звук, надела Тэя на себя венок и рассыпалась ворохом синих искр, взлетевших столпом в небеса.

Но на душе у Ойроса прояснилось. Сложно, когда не знаешь, как поступить. Трудно, когда не в силах что-либо изменить. Ещё тяжелее, когда то, что делаешь, лишь сильнее ранит родных и близких. А если путь выбран правильно, то даже самая тяжёлая ноша кажется легче пёрышка.

Сначала надобно вернуть долг прадеда Яр-рыбине, а там, глядишь, и в гости к самому Королю теней заглянуть получится, проведать, как там сестра. Да и свою стаю заводить пора, не цепляясь за осколки прошлого. А что потомкам рассказать — найдётся.

Посмотрел Ойрос вверх, а там две луны! Одна на небе, а другая — светоч, что из венка серебряного выскользнул.

Катится царь-жемчужина в подставленную ладонь. Тает в ней, стирая боль, усталость и жгучие метки от ранок семян проклюнувшихся.

И слышится из оконца звонкий весёлый смех сестры, пахнет морозной свежестью, и доносятся песни соседних стай, приветствующих свет, который даже Великая ночь не в силах побороть.

03.03.2025, ред. 15.01.2026