Страсти по Фомичу

Глава 1

Фомич ерзал на рундуке в сенях, не шел в горницу. Мария, поди, не остыла еще, мало ли…

Ой же баба! Ненастье, какая баба.

Тяжело вздохнул, по-конски шлепнув губами. Кабы не усы во всю ширь, вышел бы смешной звук.

Пригладил пальцами седой ус, скосил взгляд на бороду, осмотрел критически, стряхнул на пол гречишное зерно – с завтрака. Вспомнил утро, поежился под тулупом, шмыгнул.

Скучно было сидеть. На ум ничего не шло. Пойти куда? Вот еще! Из собственного-то дома, повздоривши с женой – вон? Дудки!

Влез на рундук поглубже, мотнул ногой. Подкинул и поймал валенок. Ловко! Хотел этак второй, но… Одернул сам себя. Не по летам, чай, не мальчик, невместно так шалить. Кинул первый валенок на пол, оставшись сидеть в одном. Если просквозит, будет ее вина. Так-то. Ишь!

Ах лета, лета… Вспомнилось, как он пацаном лазил в огород к Соколовым, к Машкиным родителям. За червем. Диво, но червя у них, у Харитоновых, не было. Как? А вот так! Хоть жили в пяти шагах. Копнешь у дома – не черви, слезы. Копнешь у Соколовых – с медвежью лапу.

Машка тогда была бессловесна, едва начала ходить.

Много же воды утекло… Если бы она, чудом что ль каким, и теперь не гаркала будто ведьма, а этак – лепетала неразборчиво? Хрен-то там! Сдохнешь тут, сидючи в сенях, воды не поднесет, стерва.

Угораздило же меня жениться? Добегался, догляделся через забор! Сиди теперь грибом, жуй усы. Косы русые, кожа белая, глазищи на пол-лица… Посмотрит – обожжет.

Послышались шаги в доме. Фомич подобрался, напустил вид.

– Чо сидим? Чо босой?

Ах же шь, мать! В одном валенке – никакой солидности. Вся боевитость даром.

– Чо напружился? Сома с ледника вынь, пироги печь буду. Да с ящика-то снимись, али тылом примерз совсем?

– Ну ща. Не видишь, человек мыслит?

– Вижу, что башкой съехал, как не видеть. Сома, говорю достань.

– Сома ей…

Пронесло. Шальная.

***

Достав из ледника сутунок потрошеного сома, развалив его топором в сенях, пахнущий морозом и рыбой Фомич сел на лавку в горнице. Посидел, глядя на жену, занятую у печи. Достал оловянный штофчик, налил и выпил. Закусил капустой.

Мария покосилась, ничего не сказав. Стукнула сурово горшками, посадила внучку мешать закваску. Глянула еще раз, прикидывая, как пристроить Фомича к делу, но, не придя к чему-то, оставила его вольницей.

На том малом счастье Фомич определил себе выходной, неспешно опрокинул вторую, похрустел, потянул суставы, чижом осоловел и незаметно для себя, как оно бывает с немолодыми, задремал, привалившись к печке.

Снилось ему поначалу поле, затем лес, холмы, степь со степняками на горизонте, мельница на реке, чудной скомороший домик, устроенный кузнецом – другом его отца, для забавы у ворот под большой березой. Дети верили, что живет в нем домовой Кузька. И Фомич верил. Ходил глядеть на рассвете, как Кузька возвращается с миской каши, чтобы отдыхать, наевшись, после заполночных трудов по обширному кузнецову дому. Крестился потом, что видел, и слыл героем. Еще двое тоже видели, но те после – уже не то.

Вспомнил старый сухой колодезь, бывший у распадка, где нет домов. С каменным оголовком, какие в селе не делали, и чугунным воротом. Страшное, нежилое место. Говорили, в нем мертвая сухая вода, в которой черти варят, кого поймают, а он все живой – даже когда съедят, только весь обглоданный. Черти оставляют ему язык и заталкивают по шею в топи. Поэтому на болотах слышатся голоса. До сих пор Фомич их боялся.

Картинки все менялись, плыли… Пока Фомич не оказался на облачке. Эко диво! Так с ним еще не было.

Осмотрелся, повертел головой. Сощурившись, поглядел на солнце. Большущее, совсем рядом – прыгнув, рукой достанешь. И не жжется, не режет глаз, будто бы ласкает.

Решил посмотреть на землю. Пошел по облачку, словно по щекотной траве, и бесстрашно высунулся за край. А там – мамочки мои! – вся держава! Будто на большой карте, с Московским Кремлем по центру.

– Эй! – окликнул кто-то Фомича сзади.

Фомич вздрогнул, обернулся на голос. Ангел!

Ну все, думает, смерть пришла. Даже пирога не вкусил.

– Не по чину влез! Кыш, пройдоха!

И ну Ангел ему пинка.

Летит Фомич – зад горит, впереди земля, а на душе – благодать. Так и прилетел сам в себя.

Вздрогнул как укушенный, опрокинул штоф, стукнулся о стену затылком. Испугал жену, и внучку испугал, и кота.

Счастье!