Странная сказка

Глава 1

В крохотном городке, на главной улице, в небольшом домике, в маленькой квартирке, в детской комнатке, в самом-самом центре мира жила-была девочка. Звали девочку Катенька, была у девочки кошка Маруся и чудесная рукавичка. Все любили Катеньку, и ни в чём не знала она отказа. Никогда не сердилась, долго не обижалась, легко улыбалась, а смеялась так задорно, что казалось, будто всё в мире хорошо-прехорошо. А как казалось, так и оказалось.

А в комнате у Катеньки, слева от окошка висела книжная полка, на которой жили разные-преразные куклы-игрушки, мишки из плюша и книжка с картинками. Картинки в книжке все были цветные и радостные, кроме одной - той, на которой печальная белая лошадка. Очень жалко было Катеньке белую лошадку, и потому иногда девочка надевала чудесную рукавичку, гладила ею нарисованную лошадку, а та начинала радоваться и весело постукивать копытцем, так что слышно было в детской комнатке в самом-самом центре мира. Никому не рассказывала Катенька про чудесную рукавичку, и знала о ней только кошка Маруся, но она умела хранить секреты.

Папа у Катеньки был писатель и сочинял взрослые книги на печатной машинке, а мама у Катеньки была самая-самая замечательная на свете. Были ещё две бабушки и два дедушки – добрые и умные, и очень они все любили Катеньку.

А на самом краю света, за околицей самой дальней деревни, на опушке дремучего леса, у берега сурового Последнего моря жил да был Кат. И не просто Кат, а the Кат. Кошке Маруське приходился он дальним родственником, но таким, про которых бабушка (по маминой линии!) говорит «седьмая вода на киселе». Что это значило, Катенька не знала, кисель не любила, а про Ката-Заката ей Маруська рассказала, когда девочка гладила кошку чудесной рукавичкой.

А ещё рядом с детской комнаткой в самом-самом центре мира было невеликое множество других комнат, в которых жили, да добра наживали взрослые и старые; где готовили вкусные оладьи с мёдом и противный борщ со сметаной, хранили множество полезных и не очень вещей, мыли щипучим мылом руки и щёки, и, как говорил один из дедушек (генерал в подставке!), отправляли естественные надобности. Катенька знала, что отправлять можно письма, посылки и даже телеграммы, и даже знала, кому, а вот кому нужны естественные надобности, боялась даже спросить. Наверняка, те, кому отправляют эти самые надобности, очень потом обижаются.

Окошко Катенькиной комнаты из самого-самого цента мира выходило на главную улицу, по которой иногда ходили парады, а чаще просто спешили куда-то разные люди. Менялись за окошком день и ночь, снег и дождь, пролетали мимо птицы, тревожа кошку Марусю, гудели машины, и иногда дул ветер. Много чего было за окном детской комнаты в самом-самом центре мира – целый мир, как на картинке, но всё время разный и сам на себя не похожий. Только края света из того окошка видно не было – ни конца, ни края.

Когда исполнилось Катеньке пять и ещё один годиков, задула она свечки на торте и загадала желание – непременно увидеть конец света. Или край – не помнит Катенька, загадала и забыла. И никому про то не сказала, потому что боялась, что не сбудется, а того, что сбудется, не боялась.

Любил Закат задержаться на берегу Последнего моря, посмотреть в седую волну, уловить движение громадных теней – подводных тварей из мрачных глубин, куда не долетает солнечный свет, да пугнуть их взмахом когтистой лапы. Оставайтесь, глубинные страхи, на дне – нет вам места в мире!

Пугались до поры, до времени подводные страшилища острых когтей – и оставались тенями в волне. Только время-то идёт, точит берег волна, и растут подводные чудища, и рождают новых чудиков, что не помнят опасность острых когтей и мечтают выбраться в мир людей.

Но дежурит Закат на берегу Последнего моря и глядит изумрудами глаз в седую волну: ну? Кто смелый? Точит когти о скалы: ну? Кто храбрый?

Строгий учитель просит Катеньку выйти к доске и поведать всем, как устроен мир.

- Мир стоит на трёх котах! – улыбается Катенька. – Есть the Кат, есть was Кот, а ещё кошка Маруська у меня дома – она самая главная!

И все смеются, даже строгий учитель снимает очки, чтобы утереть глаза.

- Ой, молодец! Ой, порадовала! А твоя, значит, Маруська – самая-самая?

И ставит Катеньке «отлично» - за весёлый рассказ. А после начинает говорить, будто мир – он, как шар.

- Может лопнуть? – спрашивает Катенька.

Нет, возражает учитель, он – очень твёрдый шар. И ни на каких котах он, конечно, не стоит, потому что очень большой. И летает он вокруг Солнца, и крутится-вертится, потому и бывают восходы и закаты, и кошки здесь совершенно не причём!

- Ну, как же? - удивляется Катенька. – Мне про Заката Маруся рассказывала – она всё про него знает!

- Хватит выдумывать! – сердится учитель. – И вообще! – говорит он страшным голосом. – Кат – это палач!

И все дети тут начинают плакать, потому что очень уж слово страшное – «палач». От палача до плача – одна вырванная буковка. Одна Катенька сердится – не может такого быть!

- Закат – он добрый, потому что сильный! Сильные никого не обижают!

- Глупая маленькая девочка, - вздыхает учитель. – Что ты знаешь об обидах и палачах? Жила ты в своей светлой комнате, видела мир в окошко. Да только не весь то мир! Мир – он больше! И страшнее!

- Как шар? – спросила Катенька и улыбнулась. Она любила шары – и большие, и маленькие. И совсем они не страшные.

Катенька росла не по дням, а по часам – каждый час вырастала на час, и ни минуткой больше. И, чем больше становилась Катенька, тем меньше становился мир, в самом-самом центре которого она жила. Всё толще становились книжки, которые она читала, всё меньше в них было картинок. Игрушки по-прежнему жили на полке, но играли всё чаще сами с собой, потому что Катеньке было не до них. Грустила лошадка на той самой картинке, мурчала Маруся, глядя в окошко. Выцвела чудесная рукавичка.

За окном всё чаще ходили парады, и всё реже просто куда-то спешили обычные люди, и дедушка (тот, который генерал в подставке) говорил, качая седой головой, что это не к добру. А второй дедушка – академик! – говорил первому, что это всё из-за военных, что он давно говорил об этом на кухне, но никто его не слушал. А обе бабушки начинали их мирить. Когда дедушки особенно распалялись, прибегала Маруська и начинала тереться всем об ноги, и все успокаивались. Даже звуки парада под окнами не мешали.

По небу бежали тёмные тучи, разливая дождь по дворам и улицам. Лужи были совершенно не радостные - в такие страшно было наступать, потому что казались они глубокими-преглубокими, а на дне их шевелились чёрные тени.

- Кто там на дне? – спрашивала Катенька, поглаживая Марусю, но кошка не отвечала, потому что не было на Катеньке чудесной рукавички.

Лужи становились всё больше и глубже, тучи – всё чернее и ниже. Парады проводились всё чаще и чаще, пока не стали непрерывными. Люди в одинаковых одеждах приходили с одной стороны, чтобы уйти в другую сторону. На лицах людей не было выражений, глаза их были закрыты, а рты кричали одну и ту же героическую песню. Люди шагали в ногу, разбрызгивая лужи, и, казалось, скрывались под тёмной водой.

- Куда они уходят? – спросила Катенька.

- Навсегда, - невпопад ответила мама и заплакала.

А потом одинаковые люди пришли, и сказали, что папа должен идти с ними.

- На парад? – спросила Катенька.

- На парад, - грустно улыбнулся папа, а мама отчего-то снова заплакала.

- Тогда я дам тебе с собой шарик! – заявила Катенька. – У меня остался с Дня рождения. Нам учитель говорил, что они – как мир! Твой будет зелёным!

Папа дождался, пока Катенька надула шарик, и ушёл с одинаковыми людьми.

На следующий день Катенька с самого утра сидела у окна и смотрела на улицу, выглядывая в мутном потоке одинаковых людей папу. И, когда увидела человека с зелёным воздушным шариком, распахнула форточку и радостно закричала.

В лицо ударил дождь. Папа обернулся, помахал рукой – и выпустил шарик. Скоро папу уже невозможно было различить среди прочих, таких же, как он, пап.

Шарик ещё долго метался над потоком людей. А потом улетел. Или лопнул.

- Нет, лопнуть он не мог, - объясняла Катенька кошке Марусе. – Он же – как мир. Мне учитель говорил, что мир не может лопнуть…

На кухне плакала мама, и молчали дедушки и бабушки.

Кошка соскочила с рук у Катеньки, бросилась в угол и притащила выцветшую чудесную рукавичку.

- Зачем, Маруся? Она ведь одна – на улицу не выйдешь. Да и старая вся. Мне мама перчатки купила. Кожаные и чёрные – как у взрослых.

Но Маруся не отставала, таскала повсюду за девочкой старую рукавичку, словно чего-то требуя. Чего-то очень важного. Самого-самого важного.

Дедушка-академик всё чаще говорил про какую-то катастрофу, и дедушка-генерал всё реже возражал ему, а после и вовсе стал соглашаться.

- А почему эта «строфа» - «кота»? – интересовалась Катенька. – Вот Маруська – она разве строфа какая-нибудь?

- Нет, внученька, - объяснял дедушка-академик. – Кошки здесь совершенно не причём. Просто наступает конец света и ничего уже нельзя поделать.

Катенька помнила, как давным-давно в доме иногда наступал конец света, и тогда все дружно говорили о том, что где-то «выбило пробки». И тогда папа уходил, а через некоторое время снова становилось светло.

- Теперь ведь тоже так будет? Папа вставит пробку на место – и будет свет?

Никто не ответил Катеньке. Заплакали мама и обе бабушки, растерянно закашлялись дедушки – академик и генерал. Только Маруся всё приставала со своей дурацкой рукавичкой.

- Папа не вернётся? – спросила тогда Катенька, которая была умна не по годам, потому что росла не по дням, а по часам.

- Нет, девонька, - ответила бабушка, та, которая по маминой линии. И все снова заплакали, даже дедушка-академик. Только дедушка-генерал не плакал, потому что настоящие генералы не плачут.

И тогда Катенька взяла на руки кошку, отняла у той рукавичку, и ушла к себе в комнатку в самом-самом центре мира.

И только там заплакала.

Словно выбило пробку.

Слёзы она вытирала рукавичкой, и ничего чудесного в той не было. Просто выцветший рисунок. Зелёное пятно – как шарик или мир, и ещё три тёмных пятна ниже – как кошки. Was Кот, the Кат и Маруська – самая-самая главная.

Глубоко-глубоко под землёй в надёжном-пренадёжном убежище глупые-преглупые генералы (те, которые не в подставке, а просто генералы), гадали, как им одолеть тёмные силы, хлынувшие со всех сторон света.

- Скоро кончатся у нас солдаты, - сказал генерал в красном мундире.

- Скоро кончатся у нас винтовки, - добавил генерал в оранжевом кафтане.

- Скоро кончатся у нас патроны, - напомнил генерал в жёлтом сюртуке.

- Скоро кончатся у нас медали, - заявил генерал в зелёном кителе.

- Скоро кончатся у нас деньги, - пожаловался генерал в голубом френче.

- Скоро кончатся у нас знамёна, - сообщил генерал в синем пиджаке.

- Скоро всё закончится, - подвёл итог генерал в фиолетовом камзоле. – А там и войне конец.

Растерялся слушавший их внимательно писарь в гимнастёрке непонятного цвета хаки – как же так? Где же тактика, где стратегия? Где манёвры, военные хитрости и полководческий гений? Неужели никто не отдаст приказ, не поведёт за собой за победой?

А генералы тем временем склонились над картами – потому что карты у них ещё не скоро закончатся. И фиолетовому генералу пришёл флэш, у синего был стрит, голубой собрал фулл-хауз, зелёному выпало каре, жёлтый обзавёлся тремя картами, оранжевому выпало две пары, а у красного был один бубновый туз.

А высоко-высоко над генералами шагали солдаты, несли винтовки, заряженные последними патронами, переплавленными из медалей и монет, а знамёна их были пробиты и обожжены по краям.

А против них стояли чёрные ряды тёмных сил. И флаги их были черны, и жерла их страшных пушек, и черны же были их помыслы и души.

- Пли! – приказывали чёрные командиры, и воронёные стволы извергали чёрные ядра, оставлявшие чёрные дыры.

Но солдаты были смелые – и шли, переступая чёрные дыры. Когда кончились последние патроны, переплавленные из орденов и монет, начали они скатывать шарики из ассигнаций и приказов о поощрении и метко плеваться ими во врага, на мгновения пробивая бреши в чёрных шеренгах. Вот-вот пробьются к самому-самому чёрному флагу и победят.

Но кончились даже бумажные шарики, о чём сообщил генералам писарь в гимнастёрке непонятного цвета хаки, а враги не кончились. И чёрные ядра становились всё разрушительнее, а чёрные дыры – всё глубже, и добрались до самых генералов в их глубоком-преглубоком бункере, и завладели их помыслами.

Первым предал всех генерал в фиолетовом кафтане.

- Мне больше ничего не осталось, - сказал он, и стал чёрным. А может и был таким с самого начала – слишком уж фиолетовым всегда казался прочим генералам его камзол.

- Всё что нам осталось – сдаться, - вздохнул синий генерал, надевая чёрный пиджак.

- Осталось только признать наше поражение, - заметил голубой генерал, примеряя чёрный френч.

- У нас не осталось другого выхода, - признал зелёный генерал, накинув на плечи чёрный китель.

- Мы остались совершенно одни, - воскликнул жёлтый генерал, торопясь надеть чёрный сюртук.

- Но ведь память о нас останется? – спросил оранжевый генерал, застёгивая чёрный кафтан.

- Я тут один не останусь! – заявил красный генерал, торопливо продевая руки в рукава чёрного мундира.

И тогда писарь в гимнастёрке цвета хаки скатал из скопившихся на его столе важных государственных бумаг с секретными тайнами большой-пребольшой шарик – и плюнул им в чёрных генералов. После этого писарь разобрал свою печатную машинку и собрал из неё пулемет, и выбрался через чёрную дыру прочь из предательского бункера. И только выбрался он наверх, захлопнулась чёрная дыра, и все генералы остались на самом её дне – и даже памяти о них не осталось.

А храбрый писарь бросился на чёрные шеренги врагов со своим пулеметом, собранным из печатной машинки, в руках, да с непечатными словами на губах, расстреливая врагов бумажными шариками, да закидывая игральными картами. И осталась у него последняя карта – туз бубен. Но не согласился с этим писарь.

- Не бубен этот туз, - сказал он упрямо, - а барабан!

И правда – не карта игральная в руках, а инструмент! Нет палочек? Но руки-то на месте! И он стучал-гремел-бил, пока не устал, но и тогда не сдавался, потому что видел – враги боятся его смелости. И он пошёл на них – один, с барабаном.

- Куда ты идёшь? – словно спросил его кто-то.

- Навсегда, - ответил он невпопад.

Любил Закат задержаться на берегу Последнего моря, посмотреть в седую волну, но он не мог быть там вечно, потому что вечно – это слишком долго даже для кошек, у которых девять жизней, и для тех, у которых больше. Так и у Заката была ещё одна жизнь, не такая, как прочие – и в ней он был Восходом. Он бегал вдоль берега самого Первого моря, играл ракушками и пугал смешных крабов, потому что больше его никто не боялся. Да и не был Восход страшным никогда, а был он сильным. А сильные никого не обижают.

Да только в том беда, что не знали Закат и Восход друг о друге, каждый думал, что он сам по себе, а главная у них – кошка Маруся из самого-самого центра мира. И вспоминали они о том, что они два в одном, только когда гладила Катенька Марусю чудесной рукавичкой.

Пришла пора рассказать, что чудесного было в той рукавичке. Связана она была из одной единственной ниточки, но не было у той ниточки конца и начала, и ни одного узелка на ней не было. В ту рукавичку помещалась любая ладошка, и одинаково хорошо она сидела и на правой, и на левой руке. Кто связал ту рукавичку, никто не помнил, и обе бабушки часто спорили, доказывая, что это именно их рук дело. А дедушка-академик изредка брал рукавичку, вертел из стороны в сторону, восхищённо цокал языком и говорил, что сейчас таких уже не делают. А дедушка генерал говорил, что не порядок это, когда второй нет. А Маруська брала рукавичку в зубы и уносила в детскую комнатку в самом-самом центре мира, потому что знала, где ей место.

Когда тёмные силы окружили крохотный город, дедушка генерал сказал, что может ещё тряхнуть стариной, а бабушки обе заплакали, хотя дедушка-академик ничего ещё сказать не успел, но всё и так было понятно. Не стал ничего говорить тогда дедушка-академик, а молча разобрал печатную машинку, на которой Катенькин папа когда-то сочинял взрослые книги, и собрал из неё пулемёт – он и папу когда-то этому научил, но папа тогда засмеялся, и разобрал всё обратно.

- Только патронов нет, – вздохнул дедушка-академик.

И тогда дедушка-генерал достал свои медали с орденами и сделал из них патроны, как когда-то учил своих храбрых солдат.

Оба дедушки были храбрые-прехрабрые, а потому пошли на главную улицу, созвали других дедушек, и вместе с ними отправились защищать крохотный город от тёмных сил. И ни дождь их не пугал, ни слякоть, ни злой ветер, ни глубокие лужи, похожие на чёрные дыры.

- Долго мы не протянем, - сказали, прощаясь, дедушки. – Но может нам кто поможет. Не может такого быть, чтобы тёмные силы всех одолели.

И дедушки ушли, а лужи, слякоть, дождь и ветер остались на главной улице крохотного города. На дне луж и среди туч метались страшные чёрные тени, но пока не решались выбраться, потому что где-то на окраине трещали, как печатные машинки, пулемёты, звенели, как пули, старые медали, и смелые пугали своей храбростью врагов.

Но вечно так продолжаться не могло. Дедушки, они хоть и смелые, но старенькие.

И решила Катенька отправиться за помощью, но никому об этом не сказала, кроме кошки Маруськи, потому что знала, что мама и бабушки снова будут плакать. А Маруська умела хранить девочкины секреты.

Только как добраться до помощи, когда городок окружен тёмными силами? И вспомнила Катенька про печальную лошадку на картинке, а Маруся притащила в зубах чудесную рукавичку.

Погладила девочка нарисованную лошадку ладошкой в рукавичке, обрадовалась лошадка и начала весело постукивать копытцем, так что стало слышно в детской комнатке в самом-самом центре мира.

- Тише, лошадка, - попросила Катенька. – Не разбуди маму и бабушек. Не хочу, чтобы они снова плакали.

Забралась Катенька на лошадку, как давно мечтала, и поскакала через ночь и темень, прижимая к груди кошку Маруську ладошкой в рукавичке. За стрёкотом пулемётных клавиш никто не услышал цокота копыт – и помчалась девочка за помощью. А где искать помощь от тёмных сил? Только там, где свет. А где свет? Там где солнышко. А где с солнышком можно встретиться? Только на берегах Первого и Последнего моря.

И скакала Катенька много-много часов, а тьма вокруг всё никак не рассеивалась, и не видно было ни зги. Но, когда становилось совсем страшно, начинала мурчать на груди у девочки кошка Маруська и тыкаться мокрым носом в лицо. И сразу как будто делалось светлее. Не зря Восход и Закат были Маруське роднёй, пусть и седьмой водой на киселе.

И вот забралась Катенька далеко-далеко от детской комнаты в самом-самом центре мира, и встретился ей тёмный человек с бледным лицом. Он не выглядел сильным, не казался умным, но был красивым и притворялся добрым.

- Куда ты скачешь, девочка? – спросил он Катеньку. – Не устала ли? Может чем тебе помочь?

- Скачу я за помощью от тёмных сил, - ответила девочка.

- А знаешь ли ты, что помогает от тёмных сил? – задал другой вопрос тёмный человек с бледным лицом.

- Солнышка свет! – ответила Катенька, начиная сердится на приставалу. Разве не видит тот, что очень она торопится?

- Знаю я короткую дорогу к солнечному свету, - сказал человек, и таким он казался добрым, что решила Катенька всё у него разузнать про короткий путь к солнечному свету. И только Маруська, задремавшая было на груди у девочки, проснулась и недовольно зашипела на тёмного человека с бледным лицом. Но тихонько, чтобы тот её не заметил.

А человек стал рассказывать Катеньке про скорость света, температуру солнца, орбиты, планеты, метеориты. И, чем дальше рассказывал человек, тем путаней становились его объяснения и непонятней слова. Так иногда говорил на уроках строгий учитель, объясняя Катеньке и другим детям, как, по его мнению, устроен мир. И всегда хотелось Катеньке уснуть от таких объяснений, вот и сейчас начала она зевать, прикрывая рот ладошкой, потому что была очень вежливой девочкой. А лошадка, устав от долгой дороги, тоже уснула, и только Маруся недовольно ворочалась на груди у девочки, потихоньку её царапая, и прогоняя до поры до времени сон. Один сон прогнала, другой, но всё больше их кружило вокруг, всё скучнее становился рассказ тёмного человека с бледным лицом. Надоело это Маруське, мяукнула она сердито и прыгнула на странного рассказчика.

Засмеялся тогда тёмный человек с бледным лицом, и был его смех неприятен и холоден.

- Задержал я тебя, сколько смог, девочка, опоздала ты! Захватили тёмные силы твой городок! Повылезали из глубоких луж, из низких туч, из тёмных углов, из чёрных дыр жуткие страшилища, запугали всех до ужаса. Не вернётся никогда свет в твой город, а твоей комнате в самом-самом центре мира навсегда поселился мрак кромешный!

- Не верю я тебе! – крикнула Катенька и поскакала, куда глаза глядят, да ничего не видят. Только кошку Маруську дождалась, пока та устраивалась у неё на груди.

Бьётся часто-часто кошкино сердечко, бьёт-стучит копытами печальная лошадка, плачет маленькая-маленькая девочка Катенька, утирает глаза чудесной рукавичкой, и впитываются слёзы в истёртый рисунок, и начинает рукавчика светиться, как светлячок сначала, потом как свечка, после – как лампочка, и там уж и вовсе, как солнышко!

Смотрит вслед маленькому солнышку тёмный человек с бледным лицом, злится, мечется чёрной тенью в мрачной темноте – вроде вот он, здесь, а на самом деле он везде! Только туда, где горит и греет маленькое солнышко чудесной рукавички, нет ему места. И отступает страшная тень, тает сумерками, размывается волнами то ли Первого, то ли Последнего моря.

Стоит на берегу моря дом – не дом, а так – большая коробка, в которую можно сложить всё-привсё на свете и ещё место останется. На крышке коробки – записка, а в ней нацарапано: «Здесь Was Кот». Обрадовалась Катенька, открыла коробку – а в ней то ли темнота, то ли пустота, и нет никого или просто не видно.

- Как же так? – расстроилась Катенька. – Написано же, что здесь! И где его теперь искать?

И вспомнила она тогда строго старого учителя, который говорил, что котов надо непременно искать в тёмной комнате, даже если их там нет.

- Но ведь он был? – спросила она кошку Маруську. Ничего не ответила кошка Маруська, а просто бросила в темноту коробки догорающее солнышко чудесной рукавички. И стало в коробке светло-пресветло, будто кто вставил на место самую важную пробку. И выбрался из светлой коробки рыжий-прерыжий Восход, мырлыкнул, потёрся Катеньке об ноги, да и прыгнул высоко-высоко – выше неба.

- Светло, - улыбнулась Катенька и заплакала от радости. Потому что всегда было так – если пропадал свет, папа уходил, вставлял нужные пробки в дурацкие дырки, и снова делалось светло. И ещё – папа потом возвращался и шутил. И мама улыбалась. И дедушки с бабушками радовались.

Не заметила Катенька, как уснула. И приснился ей край света, и поняла она, что он – не конец света, а просто берег моря. А вдоль берега бегал Was Кот, пугая смешных крабов. А навстречу ему бежал The Кат, и вместе они прогнали тёмных страшилищ обратно на дно Первого и Последнего моря. А кошка Маруська только смотрела на них с гордостью, потому что была среди них самая главная.

Разбудил Катеньку стрёкот печатной машинки. Открыла девочка глаза – и увидела папу, одетого в гимнастёрку странного цвета хаки. Папа очень-очень быстро что-то печатал на своей машинке – словно строчил из пулемёта. А за спиной у папы стояли оба дедушки, читали и кивали, соглашаясь, что всё теперь правильно. А бабушки связали Катеньке каждая по чудесной рукавичке. И мама улыбалась.

Тыр-тыр-тыр! – говорила печатная машинка.

Отступали тёмные тени прочь.

Дзынь! – говорила печатная машинка.

Поднималось из-за края света солнце.

Замолчала печатная машинка. Папа аккуратно достал лист, заполненный буквами.

- Катенька!

- Да, папа!

- Я написал сказку.

- Для взрослых?

- Нет, просто сказку.

И начал читать. Про комнатку в самом-самом центре мира. Про лошадку на картинке и рукавичку на ладошке, про кошку Маруську и Восхода-Заката, про весь свет, который стоит на трёх котах, и нет ему конца и края.

- А тёмные тени из моря? – настороженно спросила Катенька.

- Ну, что ты, маленькая! Посмотри – море, оно светлое и прозрачное.

Глянула девочка – и правда. Только смешные крабы бегают по берегу, делая вид, что пугаются рыжего-прерыжего кота.

Катенька вернулась к себе в комнату в самом-самом центре мира. Выглянула в окошко – а там радуга! Красивая!

- Правда, Маруська?

Ничего не ответила кошка. Вздохнул папа, вспомнив глупых-преглупых генералов, о которых и памяти никакой не осталось, кроме его гимнастерки непонятного цвета хаки, спрятанной на самой дальней полке шкафа. Проверил вместе с дедушками печатную машинку – получится ли снова собрать из неё пулемёт, если вдруг выбьет пробки и вернётся тьма. Бабушки продолжили вязать новые чудесные рукавички. А мама напекла вкусных оладиков с мёдом, и позвала всех к столу. Заходили Восход и Закат, пили-ели, нахваливали. Приходил строгий учитель и объяснял, что мир – как шар. Залетел в окошко зелёный шарик – тот самый, что остался у Катеньки со Дня рождения.

Заглянул в окошко тёмный человек с бледным лицом, позавидовал и заплакал.

А когда исполнилось Катеньке пять и ещё два годика (теперь-то она точно знала, что это семь), задула она свечки на торте, и загадала, чтобы все были счастливы. А потом засмеялась так задорно, что показалось, будто всё в мире хорошо-прехорошо. А как показалось, так и оказалось.

Примечания для серьёзных и взрослых.

Мир стоит на трёх котах. Есть Was Кот, есть The Кат, и есть кошка Маруська – она самая главная.

Кат – это вовсе не палач. Это «кот» на иностранном языке, если кто не знает. Катенька знает, потому что очень прилежно учится, и вырастет умной и красивой.

Was – это по-иностранному «был». Поэтому и не оказалось сразу в коробке на берегу Первого и Последнего моря ни Восхода, ни Заката – он же так и нацарапал в записке. Зря расстраивалась Катенька. А когда Маруська родила много-много красивых-прекрасивых котят, самого рыжего из них Катенька назвала Wasькой.

The – это по-иностранному, но что означает, и даже как правильно произносится, не знают и спорят самые умные учёные и самые глупые генералы. Строгий учитель сказал Катеньке, что это что-то неопределенное, а что, не сумел объяснить. Вроде бы артикль, но кто его знает, что это такое.

Если кто-то что-то не понял – перечитайте сказку сначала. Если и тогда не поймёте – не беда. Это всего лишь сказка.