Стихи в прозе

Вместо предисловия

Всё, что написано здесь, в прямом смысле не может претендовать на жанр сказки.

Разумеется, ситуации смоделированы, герои выдуманы и живут в своём пространстве с несколько другими законами физики и скоростями протекания реакций. Тем не менее, здесь нет вечных двигателей, живой и мёртвой воды, золотых рыбок и чудесных превращений. Не найти здесь ни стандартного сказочного «жили-были», ни «тридевятого царства».

Всё, что даёт мне право не причислять полностью написанное к жанру рассказа, сводится всего лишь к одной причине: все мои герои не от мира сего, их словно вырвали из тёплых сказочных объятий, заставив жить под холодным солнцем реальности. Но они и здесь умудряются вести пограничное существование, то и дело заглядывая по ту сторону листа и скучая по своей далёкой призрачной родине. Если поискать, можно найти и доброго усталого волшебника, и раскаявшегося Кощея, и мечтательную девочку-снегурочку.

Именно поэтому я иногда называю свои произведения рассказками. Между — между, пятьдесят на пятьдесят, просто и сложно.

Я знаю, ты меня не ждёшь

Тихо, тихо, тихо… От тропы, высушенной ветром и солнцем, поднимается в небо густая искрящаяся пыль. А над головой акварельная безмятежность, чуть тронутая сединой облаков. Можно задохнуться простором, вобрать в себя всю теряющуюся в туманной дымке горизонта лазурь, и она польётся в самое сердце… Выше мыслей, выше молитв…

Ты спишь.

Ничего, я сяду у изголовья твоей кровати, я буду хранить твой сон и ловить отрывки твоих видений. Можно тихо позвать тебя по имени, и тогда чуть вздрогнут твои тёмные длинные ресницы, и ты улыбнёшься. Я тот, кто пришёл из твоих сказок. Я всего лишь тень твоего акварельного мира. Я знаю, ты меня не ждёшь. Я не буду спрашивать почему. Я просто пришёл.

Ты не здесь. Ты сама ходишь где-то сейчас под иным солнцем, не таким жарким, не таким светлым. Ты кого-то ищешь в призрачных, тянущихся сквозь миры лесах, гладишь зелёные шелковистые кудри травы, ты поёшь свою песню, и эхом откликаются тебе серые морские скалы. Ты сегодня встретишь его у третьей затухающей звезды в туманности Андромеды. Он пройдёт мимо и не заметит тебя. Он тебя не ждёт. Ты не будешь спрашивать почему. Ты долго будешь смотреть ему вслед.

На рассвете вьются над землёй тысячи запахов, вспугнутые первыми лучами солнца. Вязкий и тяжёлый запах ночного тумана, хрустальный аромат росы, тонкая свежесть прячущихся маленьких серебряных звёзд. Пахнет молоком и хлебом, призрачным холодком утра, серым асфальтом города и болью. Я, точно слепой, вхожу в эти запахи, я сплетаю, нанизываю их на пальцы и, как олово, плавлю в ладонях. Я сделаю тебе из них маленький колокольчик и, уходя, оставлю его на столе рядом с кроватью. Ты проснёшься и долго будешь удивляться, держа его в руках.

Ты хочешь, чтобы кому-то стало легче, сочиняешь для них свои стихи и сказки, расплавляешь белые крылья и летишь. Ты хочешь дать им чувство свободы и радости.

Но когда тебе будет так грустно и больно, что не останется сил взлететь, приходи на тот холм, который мы с тобой называем Вершиной Вершин и который больше так не назовёт никто. Приходи, закрой глаза и позвени в этот маленький колокольчик. Ты одаришь радостью того, кого захочешь одарить ею, а я почувствую самый дорогой для меня, самый чудесный, лёгкий запах твоего счастья.

Я знаю, ты меня, наверно, не ждёшь. Но я приду и позову тебя за собой, в акварельный мир надежд, в котором возможно всё. Вот только его, его там не будет… И если ты не согласна, просто улыбнись, но не говори этого простого пустого слова без цвета и запаха: «Нет…»

Песня о горячем камне

Пой, горячий камень, ой-ла, как поёт моё сердце…

Пой о красавице Нарьяне, о великом счастье и бездонном горе, о войне и мире, о человеческой жестокости и слезах. Пой о святой детской радости, о материнской нежности, о тонких девичьих запястьях. Пой о том, что мы имели, о том, что мы потеряли. Я сегодня поднялся в горы, я прошёл по узкой тропе над обрывом, там, где вечность теряется в тумане, для того чтобы заставить тебя петь, как тысячи лун тому назад. Да услышат они тебя, вняв древнему завету отцов…

Пой, горячий камень, ой-ла, как поёт моё сердце…

Пой о том, что мы разрушили, не построив, как боролись за то, что не обрели. Мы хотели получить крылья, но создали нож. Мы хотели научиться летать, но нас опьянила кровь.

Пой, горячий камень, ой-ла, как поёт моё сердце…

Пой о том, как брат идёт на брата, а отец на сына. Как ложь называют правдой, лгут и верят, срывают красные плащи вождей и несут на руках лжецов.

Пой, горячий камень, ой-ла, как поёт моё сердце…

Пой о том, как засыхает в полях рожь, как умирают твои друзья, как проклинает тебя собственная мать. Пой, как молитву о последнем исцелении и чуде, которого ждёшь и никогда не увидишь. Пой о моей Нарьяне. О погасшей Нарьяне, не согреться мне у костра, не видеть больше её чёрных, как смоль, волос, не слышать её голоса. Пой, горячий камень, ой-ла, пой о том, что тебе никогда не понять… Не понять тебе, как накипают на сердце слёзы, не изведать тебе человеческой скорби, не почувствовать вкус крови. Не разбиться тебе, не умолять на коленях, не видеть то, что видел я.

Пой, горячий камень, пой.

У подножия твоей горы собирается мой народ. Воздевает руки к небу и молит прощения у богов. Пой для них, пусть они поймут, пусть остановят то, что не остановить мне.

Пой, горячий камень, пой, хоть тебе и не спеть так, как поёт моё разбитое человеческое сердце, ой-ла…

Голуби

Они жили на чердаке, почти под самыми облаками. Он и она. Они были бедны. Он работал не покладая рук, чтобы принести в дом жалкие гроши. Она помогала ему, как могла, нанимаясь то швеёй, то прачкой, то гувернанткой… Когда-то она получила блестящее образование. Когда-то она писала книги, которые забыли. Теперь она жила на чердаке, под самыми облаками. Теперь она была неизлечимо больна.

Он приходил домой поздно, раздвигая руками густой тёмно-синий сумрак, поднимался по старой жалобно стонущей лестнице, заходил в собственную клетушку с низким потолком под самой крышей. В холодном лунном свете, заменявшем тёплый свет керосиновой лампы, он склонялся над её кроватью и смотрел, как она тихонько дышит во сне, смотрел на её тонкие руки и бледное, болезненно-румяное лицо… Он знал, что она любит белых голубей, живущих на чердаке. Иногда, обхватив хрупкими руками колени, она рассказывала ему о том, что когда-то видела, о том, что ей хотелось бы видеть, говорила, что обязательно вылечится, что они ещё заработают денег и уедут отсюда далеко-далеко… Под невидимыми облаками расцветали чудесные голубые цветы, тянули к свету розовые ладошки лепестков лотосы, пахло ветром горячих прерий, и кружилась голова от высоты горных вершин… Голуби сидели у неё на плечах и доверчиво клевали хлебные крошки из её протянутых ладоней.

Под самыми облаками было холодно и сыро. И она тяжело и мучительно кашляла, прерываясь на полуслове. Но в эти минуты он верил, что однажды увезёт её далеко-далеко отсюда, к самому морю, где тепло и никогда не бывает снега. Увезёт, чего бы ему это ни стоило.

Ему казалось, что белые голуби — это её мечты. И каждой птице он дал своё имя, заключившее в себе и его, и её, и других людей, которых он знал. Потому что каждая мечта — это маленький мир.

Однажды промёрзшим до ледяной корочки на асфальте осенним вечером он пошёл на завод, чтобы простоять на ночном дежурстве до шести часов, получить хотя бы несколько копеек и принести ей утром тёплый, только что испечённый хлеб. Он не хотел уходить. Но она слабо улыбнулась ему и сказала, что всё будет хорошо, хотя её лицо в ореоле тусклых каштановых волос было бледнее простыни. Она уже не вставала несколько дней. Он поверил, но что-то болезненно сжалось внутри, затаившись в кончиках пальцев дурным предчувствием.

Длинной была северная холодная ночь. Серые тени путались в узких коридорах, слепил мёртвый жёлтый свет фонарной лампы в колких кристаллах изморози. Он посмотрел на часы: было всего четыре утра. Несколько минут он ещё колебался, потом тихо проскользнул по пустому пыльному двору и вышел на улицу, ускоряя шаг. Его обязательно осудят за то, что он покинул пост раньше времени, как только обнаружат это. Но ему всё равно, всё равно, всё равно. Какая-то другая мысль билась в висках, заставляя сжимать пальцы, так что ногти впивались в кожу. Он не замечал этого. Пересечь две улицы, поворот налево, нырнуть в гущу спящих покосившихся домов. Вот и знакомая лестница. Сорок семь ступенек под самые облака.

Когда он вошёл, она лежала в сером полумраке рассвета как-то странно, грустно улыбаясь. Глаза её были закрыты, и он не мог понять, спит она или нет. Он подошёл и склонился над ней. Она не дышала. Она была ещё тёплая.

Он распахнул окно. Снопы золотых лучей разрезали стальное небо города, отражаясь в глазах блёклых домов. Далеко, в туманной дымке горизонта, протянулась кроваво-алая полоса. Звёзды дрожали и таяли, сливая свой жемчужный свет с последними сгустками ночной мглы. Он услышал, как в углу чердака, встречая рассвет, воркуют голуби. «Летите, летите, летите… вы свободны… Летите…» — прошептал он одними губами. Голуби по-прежнему сидели на узких балках потолка. «Летите!» — крикнул он. — «Слышите? Летите! И не возвращайтесь больше никогда!» — и ударил по ближней балке. Птицы взметнулись, поднимая золотистую пыль. Некоторые из них опустились ему на плечи. Он стоял у окна, не ощущая ничего, глядя в бесконечное осеннее небо. «Я ведь тоже могу, я ведь умею летать!» — промелькнула в его голове странная безумная мысль. Он засмеялся: «Как это я раньше не догадался!», встал на подоконник и шагнул вперёд, в самое небо.

В сыром утреннем воздухе тихо забарабанили по крыше мелкие капли дождя, прибивавшие к мёрзлой земле белые кружащиеся голубиные перья.

Таблетка от смерти

Стакан с водой дрожал в руке, отбрасывая радужные пятна на серо-зелёные стены кабинета. Он глубоко вздохнул и отпил глоток, потом поднёс стакан к глазам и посмотрел сквозь него на свет. Мир расплылся, переломился, золотые ветки клёнов затонули в волнистой ряби, и на дно упала тусклая осенняя лазурь. Так он впервые увидел осень. Возможно, он видел её и раньше, может быть, когда-то в детстве, но забыл её вкус и запах увядающего горьковатого золота. Он всю свою жизнь посвятил науке, уходя от того, что считал суетой сует, чего не понимал и не мог спрятать в аккуратный коробок логики. Затворившись в кабинете, учёный ждал, что однажды мир сам придёт к нему, постучав в дверь. Но тот лишь на минуту намекал о своём существовании, отражаясь в стакане с водой, словно насмехался, дразнил и пугал таящейся глубиной. Профессор провёл рукой по седым волосам и внезапно почувствовал, что поздняя осень незаметно подкралась и к нему. Ему уже давно перевалило за шестьдесят, неблагодарные студенты не спешили навещать старого учителя, и уже скоро, совсем скоро наступит то время, когда некому будет подать ему этот банальный стакан с водой. Поняв всё, он не понял ничего. И испытав всё, не испытал ничего. Он ничего не знает об этом мире за окном. Он ничего не знает о том, как живут они, другие люди. Он никогда не любил, вернее, не оставлял себе права любить, потому что считал это лишним и ничтожным… Где-то там, за лазурью неба, за золотом клёнов осталась смешная девушка с грустными голубыми глазами. Не сошлись. Не поняли. Что-то в далёком прошлом он оторвал от сердца и бросил под ноги, чтобы не мешало, толком даже не рассмотрев его. А друзья… Друзья всегда уходили просто так. Приходили и уходили. Появлялись и исчезали. Он никогда не пробовал их задержать. Потому что знал, всё равно однажды уйдут все, и останутся эти серо-зелёные стены да кусочек мира за окном, затянутый пыльным стеклом, вросший навеки в дно стакана. Он делал что-то, совершал научные открытия во имя других, толком даже не зная, кто эти другие и нужны ли им его открытия. Он хотел что-то кому дать, а дал ли, дал? Пережить бы сейчас всё заново, понять бы то, что упустил когда-то, самую суть. Впору Мефистофеля звать. Он даже усмехнулся, сравнив себя самого с Фаустом.

Я философию постиг, Я стал юристом, стал врачом… Увы! с усердьем и трудом И в богословье я проник, — И не умней я стал, в конце концов, Чем прежде был… Глупец я из глупцов!

Однако, в отличие от Фауста, он знал и другой путь. Он сам для себя был и Богом, и дьяволом. Вот уже десять лет он втайне работал над тем, что называл про себя «таблеткой от смерти». Сотни опытов, сотни неудач для того, чтобы получить этот своего рода философский камень, возвращающий неизлечимо больным здоровье, а старикам молодость. И вот наконец его двести пятьдесят шестой эксперимент увенчался успехом. На его ладони лежала блестящая капсула ярко-жёлтого цвета, размером с горошину. Эликсир молодости и жизни, которому нет аналогов в мире. Но вот только стоит ли начинать всё сначала? Стоит ли?

Он вышел на улицу и впервые вдохнул этот мир. Густой воздух, опускающийся на плечи, тяжёлый и прозрачный, путающийся между пальцами тонкими травинками, цепляющий невидимыми нитями паутины, обдающий жарким маревом увядшей листвы. Ослепительно яркий, непреломлённый, неопрокинутый игрой света и тени, гранями стекла. Мир живой, дышащий и пульсирующий в ладони ветром.

Он впервые захотел увидеть людей. Без прикрытия, такими, какие они есть. Радостными или грустными, счастливыми, отверженными, обессиленными, разными, разными, разными… И впервые понял, что люди прячут глаза. Искренни были только дети и нищие, протягивающие к нему дрожащие ладони. Одна нищенка остановила его на перекрёстке, и, отдав ей мелочь, которую нашёл в кармане, он увидел на её лице безрассудное смирение, сгладившее боль.

Хлопнула дверь аптеки, выпустив бледную женщину с застывшими каплями слёз на щеках. Она тихо проскользнула мимо него через тёмные ворота переулка к больнице, и он невольно последовал за ней. Обойдя фасад, прильнул к больничному окну. Увидел, как в узкой переполненной палате, пропахшей йодом, смертью и дезинфекцией, она склонилась над кем-то с улыбкой, полной нежности и надежды, и спрятала слёзы, смахнув их тыльной стороной ладони. «Здесь обычно не выживают, но ваш пошёл на поправку, это просто чудо какое-то…» — послышались тусклые равнодушные слова врача, погашенные стеклом. Женщина засмеялась, и больше не сдерживаемые слёзы градом покатились по её лицу. Она уткнулась в одеяло, и он видел, как вздрагивают её тонкие плечи. Он ещё долго стоял и смотрел, стоял и смотрел…

Любовь, вера, надежда? Эти затёртые до дыр понятия, которые он когда-то отверг из-за их абстрактности и антилогичности? Вот выходит настоящая таблетка от смерти. Ты живёшь, пока тебя любят. Ты молод, пока в тебя верят. Так зачем же ему молодость, если ничего уже не вернуть? Ни старых друзей, ни той доверчивой девушки с грустными глазами? Можно только идти, бежать, торопиться спасать этот мир, где люди прячут друг от друга глаза, где смиряются с реальностью, которую нужно перевернуть. Мир прекрасен. Потому что естественен, потому что не по-человечески, а по-космически логичен. Зачем же мы топчем, зачем сами убиваем то, что ещё живо? Он ещё успеет, он исправит, исправит всё, что сможет, он скажет им всем, что так нельзя…

Дрожащей рукой профессор налил в кабинете стакан воды и поднёс его к свету. Мир расплылся, переломился и разбился, зазвенев тысячью осколков.