Стека

Глава 1

Много я последнее время стал замечать за собой свои скрытые итальянские корни: стал таким-же макаронником, подумываю начинать свои разные повествования с римлян. Так ещё и я узнал, что мой главный инструмент в показе моих, эт самое, повествований, тоже имеет итальянские корни. А так как Италия– страна маленькая, но со вкусом, возможно, мы с ним и настоящая родня. Так о каком-же инструменте, спросите вы, идёт речь? О стеке для глины.

Верю ли я, что любые предметы живут своей жизнью? Конечно. Сами посудите: часики на ручке перебирают стрелочками, ходят со звуком стаи муравьёв, будильник на полке бережёт своё здоровье и не стремится кричать как барыня и подпрыгивать, будто бы пуганный, и из-за этого сваливаться со своего места прямо в землю; люстра качается, кружится в своём вечном танце, и ей подтанцёвывает вода в Тайсячъем корытце, хоть и немного отличаются, но шастают нога в ногу; кресло также крутится на одном месте, прямо сидя, да ещё и так прямо, с такой прямой спиной– любой горбыль обзавидуется; силач–герань поддерживает навесу нагнувшегося повара–окошко, что накладывает проголодавшейся комнате всё новую и новую порцию свежего воздуха; два разноцветных медвежонка, ёжик и жирафик своими глазками–угольками глядят на всё это поприще со стороны; и стека–старожил, которому медвежата, жирафик и ёжик обязанные своим созданием, лежит на боку, коси́тся своим острым длинным носом направо-налево, то на свой зоопарк, то на дуэт временнико́в, то на полусветовой-полуводяной дуэт, то на прямо сидящего, то на кормильцев.

Но особенно меня всегда занимала одна любопытная чёрточка в житии вещей– не всех, а некоторых. Это страсть к путешествиям. Такие вот, как спичечный коробок, карандаш, цЮръкуль, шАтангин цЮръкуль, ножницы– такие-же крикуньи, как и будильник– клей, платки, шарфы, шапки, прищепки, стеки, ещё некоторые. Много годков внимательно следя за их похождениями, я предположил, а потом эти предположения подтвердил, что эти вещички время от времени уходят прогуляться– на минутку, на часик, на полтора, бывает, и более. Есть случаи исторические (деревца, мостики, полотна, Колизей, и так и далее), но в таких исчезновениях замешана воля человека, злой умысел; вот на примере мелких вещиц легче установить полную самостоятельность коих.

Вы ведь обычно объясняете пропажи свой рассеянностью, чужой неаккуратностью, а возможно и воровством. Так, честно признаться, думал и я. Не приди мне в голову заняться наблюдением за предметами, без предвзятого осознания их «нежи́вости», я бы и по сею пору думал также.

Все любители кроссвордов и просто читателей перед сном лёжа в кроватке знают, как-же хитро́ «исчезает» карандашик под складчатым покрывалом: кладёте привычным жестом писа́лку, через минуту– как в воду канула. Вы всё злитесь да злитесь, всё ищете да ищете: нет как нет. Ворча встаёте, лезете в сандалии, ищете под одеялом, под подушечкой, под самой постелью, находите под постелью спичечки, горшочек, клей– но не то, что надо сейчас. Корчась от холода берёте новый (он обычно бывает на заострённый), точите его, возвращаетесь. Наконец, берёте книжку обратно, раскрываете её– потерянный карандаш тут как тут.

И понятно, что сам он не мог туда попасть; никто его туда не клал. Обычно такие события не замечают. Так вот очень зря. Смотрите внимательно, оденьте очки, и тогда вам откроется целый новый дивный мир маленьких принадлежностей, живущий отдельно того бытия, что мы запланировали для них.

Я помню ярчайший случай с моей стекой: простейшая стека, острая для бумаги– красная да удобная.

Сидя в кресле у стены я воял; на последней складочке хотел передохнуть, потянулся за водой, только прислонил руку со стекой к столу, гляжу– стека исчезла. Компетентный по таким делам, я обыскал не только всё кресло сверху до низу, складки одежды, отведённое для вояния пространство– досочку– всё безрезультатно.

Не подумайте, что стека моя оказалась в другой руке; в таких случаях я просматриваю сам себя; на мне была старая добрая одёжка и ничего более. Я выдвинул кресло, осмотрел его в последний раз– нету, залез под стол– нету.

Усомнившись в себе, я прошёл к соседнему столу, пробежался глазами по кухонному белому шкафу, источающему холод– всё бесполезно.

Тогда я вспомнил, что слышал определённый звук падения этого лезвия. И вот я опять пускаюсь на пол и ползаю по нему, смотрю вверх, вниз, влево, вправо, стучу ладошкой по полу, чтоб поднять пыль и вместе с ней эту красную палку на красном ковре, проклятущую.

Прошла неделька, другая, третья. Про эту утрату я не забыл и всегда рассказывал о ней, показывал место происшествия. Мы вместе, целой поисковой бригадой, кинологами, нюхачами искали, вымыли все полы, полки, стены, потолки. Весь дом захорошел да посвежел, но вот стеки, будь она неладна, не было.

И вот сидел я как-то раз за тем-же столом, в том-же кресле, по обычайности делая фундамент нового строения. В руках у меня был уже другой инструмент, новенький, тугой, а потому раздражающий. И вдруг– хрясь!– и падает другой агрегат. Перепуганный по-настоящему, я бросаюсь вдогонку. Мне почему-то казалось, он сейчас умчится в неизвестность, за своим собратом. Но он докатился до паралельной стены. Взяв его, я решил посмотреть что там, вдоль стены, под шкафы протяжённостью во всю стену (они все стоят на достаточно длинных ножках). Вижу– упёршись в угол, будто дитё после шалости, виновато и грустновато смотрит на меня та самая стека.

Вы можете, естественно, сказать, что незряч я, что слепы Мы все здесь, что это просто курьёз и несуразица, и прочее, прочее, прочее. Ведь каждый реалист и скептик имеет при себе свой ответ.

Ещё поблёскивая своей запылённой краснотой, оно являло собой такую смиренность и трусость, будто не она здесь мастерски вырезает глиняные формы, и будто не я без неё, а она без меня дальше быть не может.

И где она шастала? Что она повидала? И чем объяснить такую непонятную привязанность вещичек к человеку, что заставляет их вернуться?

На все эти вопросы ответить сложно. Но что моя стека гуляла, гуляла долго, до изнеможения, до поседения, до предгибельной устали– этого я, как свидетель возвращения блудного лезвия, отрицать не могу.

Я наказывал гулящую; оставлял её стоять там наподольше, показывал другим, мол– "вот, неуследилти!"– чтоб неповадно было. В ответ от окружающих слыхивал я только рассуждения, как она по непонятной траектории упала.

Прошу заметить, закончила эта стека трагично. В тот-же вечер пытался я отрезать большой кусманище; давил всё сильнее и сильнее; она отпустила свой хват, и– бах!– разломилась, лезвие оторвалось от рукояти и осталось стоять в этом срубе.

И что могло побудить такую стойкую душонку на такой роковой шаг? Ходьба по свету? Публичное утсроенное мною опозоривание?Словом, жалко мне стеку–беднягу. Мы долго жили в согласии, распилили много животворящей глины, из которой мы показывали и разум, и сознательность, и радость, и страх, а вещичкам не дают права на какое-либо волеизъявление, на мельчайшее проявление индивидуальности.