Старые сказки

Крестная не-фея

Стук в дверь разогнал подступившую дремоту. Я начала было подниматься из кресла, но спину пронзила резкая боль, так что я откинулась снова на мягкую подушку и крикнула:

— Не заперто, входите!

Да, за шестнадцать лет жизни здесь я так и не научилась запирать двери. К тому же, в это время дня прийти ко мне мог лишь один человек.

Серо-золотой вихрь ворвался в дом и приземлился на скамеечку возле кресла, оказавшись жизнерадостной девушкой в удивительно старом и грязном платье.

— Крестная! — воскликнула она, обнимая мои колени и укладывая на них голову. — Как я соскучилась!

— Я тоже рада тебя видеть, милая. — Я погладила золотистую копну волос, выбившихся из-под косынки.

Девушка подняла голову и забавно сморщила носик.

— Прости, но я никак не могла прийти вчера. Матушка затеяла большую стирку.

«Что означает, что твоя мачеха дала указание, а занималась стиркой ты одна», — молча добавила я. Вслух же сказала:

— Если ты стирала, то почему же платье такое грязное?

— Потому что это было вчера, а сегодня я чистила дымоходы во всех комнатах. Матушка считает, что они слишком коптят.

Я вздохнула и принялась оттирать платком пятна сажи с гладкого лба и румяных щек.

— Но это ведь не повод забывать о чистоте. Ты только посмотри на себя! Эдак на тебя ни один принц не обратит внимания.

Девушка скорчила смешную рожицу.

— Да откуда тому принцу взяться? Зато и матушка меньше на меня внимания обращает, когда я неумытая.

Я тихо хмыкнула. Умненькая девочка, все верно понимаешь. Конечно твоя «матушка» не любит лишних напоминаний о том, насколько ты прелестнее ее родных дочерей. Зависть, конечно, глупое чувство. Но твоя красота, милая, часто толкала и будет толкать людей на не самые умные поступки. И не только людей.

Я ведь помню, как сама впервые увидела эти золотые локоны, розовые щеки и невинный взгляд. Сотни, тысячи лет мы приходили к колыбелям людских детей, чтобы вручить им свои дары. Человеческие сказки часто говорят о феях как о добрых и заботливых созданиях, несущих подарки от щедрости своей души. Но задумывался ли кто, почему самые интересные дары достаются обычно принцессам и королевским наследникам? Да потому, что эти дети, вырастая, владеют и повелевают многим.

Поверьте мне, мы никогда и ничего не делаем просто так. Нет, мы не злые, но мы и не добрые. Да, у нас тоже может испортиться настроение, но тот знаменитый случай произошел вовсе не потому, что кого-то забыли пригласить на праздник. Как будто феям когда-то требовалось приглашение. Мы сами выбираем, кого навестить, в зависимости от наших собственных интересов, и уж можете мне поверить, у той феи были свои планы, когда она замыслила лишить короля единственной наследницы. Я даже могу сказать, что планы эти касались королевства соседнего. Да, может быть, вторая фея и испытывала симпатию к обреченной малышке, но гораздо сильнее она испытывала желание навредить сопернице. А что касается результата их вражды... Вы думали когда-нибудь о том, что случилось с окрестными землями, когда замок и весь двор погрузились в зачарованный сон? И каково это было — проснуться в мире, где все изменилось, в политике давно другие имена и все, кого вы знали за пределами замка, давно умерли?

Я не отличалась от других. Раз за разом приходила я к колыбелям малышей, которые были фигурками в нашей большой игре. Может, со временем я начала уставать от нее, может, давно добилась всего, чего хотела, но к новорожденной дочери королевского лесничего я пришла лишь потому, что он отлично заботился о моем любимом лесе. Я хотела отблагодарить человека, а заодно сделать так, чтобы ему не хотелось менять место работы. Нас оказалось там двое. Конечно, дочь лесничего это не принцесса, но у этой малышки был большой потенциал, мы обе его видели. Другая фея пришла первой и первой произносила слова, наградив девочку кротким мягким нравом. И в этот миг я поняла её игру. Мы обе чувствовали, что матери долго не прожить, обе знали, то лесничий захочет снова жениться, чтобы у ребенка была мать, а в доме — хозяйка. Похоже, и новую жену ему уже выбрали. Мы обе понимали, что напористая и грубая особа легко подавит кроткую падчерицу, убьет ее радость, лишит возможности достичь того, что для нее возможно. Наверное, у той феи был свой интерес. Я не думала об этом. Я вдруг увидела будущее лежащей в колыбели крошки, увидела, сколько ждет ее обид, боли и горечи.

Не знаю, что тогда произошло. Сотни лет я приходила одаривать малышей и не чувствовала ничего, кроме любопытства. У фей не бывает детей, и вид человеческих младенцев не вызывает у нас умиления. Но... Я посмотрела в голубые глаза девочки, доверчиво тянущей ко мне руки, и вдруг поняла, что ее крохотный кулачок крепко держит мое сердце. И я не могу обмануть эту доверчивую открытость. Не хочу, чтобы погас этот свет. Чего бы я ни пожелала ей, теперь этого будет недостаточно. Я хочу быть рядом, когда на нее свалится беда, хочу утешать ее в горе, защищать от невзгод и помочь пережить все, что ей предстоит. Проще говоря, я вдруг почувствовала к человеческому ребенку что-то нежное, теплое, такое человеческое и непонятное. Но беда в том, что феям нельзя вмешиваться в дела людей кроме четко оговоренных законами моментов. Поэтому мне оставался лишь один выход.

Когда пришел мой черед говорить, я пообещала малышке солнечный характер, чтобы ничто не сломило ее веры в людей и чудеса. А потом повернулась к лесничему.

— Ты нашел уже крестную мать для девочки?

— Я думал..., — начал он, но я перебила:

— Не думай! Я стану ее крестной. Я приду на крестины, жди.

По крайней мере, ошеломленные лица лесничего и другой феи хоть немного разогнали мой собственный страх.

Да, конечно я была напугана собственным решением. И дело не в том, что взяв на себя человеческую ответственность, я погружала себя в человеческую жизнь с ее насущными заботами и хлопотами. И не в том, что мне предстояло отныне жить среди людей. Главное и неизбежное — магия плохо сочетается с христианскимиритуалами. С того момента, как я переступила порог церкви с малышкой на руках, мои способности начали слабеть. За шестнадцать лет от них почти ничего не осталось.

Без магии меня стал настигать возраст. Он и по меркам моего народа был немалым, а уж по человеческим-то и вовсе немыслимым. Вот и снова он напомнил о себе острой болью в спине, когда я потянулась расчесать встрепанное золото волос крестницы. Что же... Человеческие женщины расплачиваются за радость материнства болью деторождения. Я платила свою цену за улыбку обнимающей мои колени девушки. Крестница подняла на меня глаза:

— Ах, крестная, как хорошо с тобой! Хотела бы я остаться подольше, но завтра с утра столько забот...

— Ничего, малышка, — я погладила ее по щеке. — Поверь мне, скоро все изменится к лучшему.

Она улыбнулась, расцеловала меня в обе щеки и выпорхнула из дома. Я проводила ее внимательным взглядом. Это было не пустое утешение, я действительно чувствовала, что близится решающее время, момент, который определит, раскроет ли моя малышка весь свой потенциал.

Предчувствия меня никогда не обманывали, и я совсем не удивилась, когда через пару дней крестница ворвалась в мой домик с горящими глазами и с порога затараторила о королевском бале и приглашениях от принца.

— Вряд ли это понравится матушке, — добавила она, вдруг остановившись. — Но она ведь не может нарушить указ самого короля, верно? Там ведь сказано — все девицы в возрасте от шестнадцати до двадцати пяти лет, а мне ведь уже почти семнадцать! Она не сможет мне запретить и я, наконец, поеду на бал. Как же это чудесно, крестная!

Я не испытывала такой уверенности в законопослушности второй жены лесничего, у меня были причины подозревать, что она сделает все, чтобы помешать малышке, но я не стала портить настроение крестнице. В конце концов, позаботиться о том, чтобы девушка попала на бал — это и есть задача ее крестной.

До назначенного срока оставалось три дня, так что я взялась за дело, засучив рукава. Что нужно девушке, чтобы блистать на своем первом балу? Разумеется, наряд, а еще экипаж и достойное сопровождение. Ведь свита делает не только короля. Может быть, у меня почти не осталось магических способностей, но за долгие годы жизни я оказывала услуги многим, и, по обычаю фей, не брала плату, а оставляла за собой право потребовать обратную услугу. Теперь пришло время собирать долги.

Предводитель цветочных эльфов моего леса пообещал обеспечить экипаж . Размер не станет проблемой — волшебные кареты вмещают всех, кто в них садится. Семейство садовых гномов, которое я исцелила от бесплодия ( и несколько раз жалела об этом, когда они заполонили весь сад) обещало предоставить шесть лихих молодцов-лакеев. Оборотень, которого я избавила от лунной зависимости, согласился быть кучером и править шестеркой келпи, которых местный водяной давным давно проиграл мне в споре.

Теперь осталось позаботиться о платье. Это дело я не доверила никому. В сундуке нашелся сверток чудесного голубого шелка, когда-то сохраненный для себя, да так и оставшийся неиспользованным. Парочка пауков в сарае вовсю трудилась над кружевами — я предусмотрительно зачаровала их давным-давно. Нитки речного жемчуга подарили мне русалки– я сделала невидимым для людей озерцо, в котором они растили своих малышей и куда крестьяне повадились ходить с сетями, а потом требовать выкуп за выловленный молодняк. Конечно, делать это они стали после того, как русалки слишком уж увлеклись, всплывая у самой мельницы и заманивая деревенских парней своими песнями, отчего молодняка у них становилось больше, а женихов у деревенских девиц меньше. Мне тогда пришлось разозлиться и хорошенько всех припугнуть, чтобы они согласились примириться. Но не могла же я, в самом деле, позволить, чтобы рядом с моим любимым лесом разворачивалась настоящая война. Кое-кто из моих сородичей фыркал, что мол, не дело фее вникать в такие мелочи, но меня покой вокруг заботил больше чужого мнения.

Итак, я разложила перед собой ткани и украшения, достала ножницы, иголки, булавки, и принялась за шитье. Конечно же я умела это делать безо всякой магии. Прошедшие годы многому меня научили, но и раньше я не гнушалась рукоделия — все феи этим увлекаются в какой-то мере, разве что с добавлением волшебства вышивки получаются живыми, а платья сами меняют размер.

За три дня я ни разу не видела крестницу, но это меня не удивляло. Сколь ни была я занята приготовлениями к балу, у нее забот было еще больше. Наверняка упрямая мачеха поручила все бальные заботы послушной падчерице, тем более, что руки у девочки и впрямь были золотые. И это безо всяких волшебных даров, заметьте. Да, я очень гордилась своей малышкой.

И вот наступил день бала. Платье было готово, хоть это и стоило мне ноющей спины, уставших глаз и боли в пальцах, в последнее время гнущихся заметно хуже. Зато творение моих рук наверняка будет самым красивым во дворце. Как и девушка, для которой оно предназначалось, была прекраснее всех придворных.

Солнце село за лесом, что когда-то был моим. В замке вдалекеярко горели все окна — бал начинался. Я приказала младшему гному взять платье, собрала все необходимое, потом подумала и взяла еще трость. Мне не нравилось ею пользоваться, она делала меня похожей на человеческую старуху, но сегодня скорость и облегчение боли были важнее.

До дома лесничего я добралась быстро. Здесь, как я и ожидала, света не было нигде. Кухарку отпустили пораньше, конюх, он же кучер, сопровождал хозяев. Но где же моя крестница? Скомандовав гному ждать, я заглянула на кухню и в маленькую каморку, где обычно спала малышка, но не нашла ее. Потом я выглянула в сад — и, конечно же, там она и была, сжавшаяся в комочек под старым розовым кустом, помнящим еще ее мать, и горько рыдающая. Так горько, что даже не заметила моего появления, пока я не опустилась с нею рядом на траву и не обняла за плечи.

— Ах, крестная, — всхлипнула она, прижалась ко мне и заплакала еще горше, со всем отчаянием семнадцатилетней девушки, только что потерявшей свою мечту.

— Ну, ну, не нужно так, милая. Ничего страшного не случилось...

— Но, крестная, ты не понимаешь. Я не... я не попаду на бал. Ма... матушка сказала, что она вовсе не думала нарушать приказ короля, но я сама виновата, потому что так ленива и медлительна, и не успела выполнить свою работу. Что если бы я успела, то, конечно, поехала бы на бал. И что я... я...

— Так, — прервала я. — А что делал в это время твой отец?

— Он... он был на конюшне, крестная, помогал конюху с лошадьми.

— И не спросил, почему его дочь не едет со всеми?

— Он... он просто забыл, крестная, ты не представляешь, у него столько забот, и он был занят, он бы обязательно вспомнил, но Мечик, его конь, приболел, а потом матушка его торопила... правда, крестная, он просто забыл, он не виноват. Если бы я была быстрее...

Я решительно взяла девушку за руки и заставила посмотреть мне в глаза.

— Ты совершенно ни в чем не виновата, милая. Слышишь? Ни в чем. Ты замечательная, добрая, заботливая, прекрасная девушка, и ты больше всех заслужила поездку на бал.

— Но мне еще столько надо сделать...

— Об этом не думай, милая. Для этого у тебя есть я. А теперь — марш умываться. Ты ведь не можешь появиться во дворце заплаканная и вся в золе.

Самое удивительное, что девушка сразу поверила мне, немедленно успокоилась, крепко меня обняла и убежала приводить себя в порядок. Когда она вернулась, у дома уже стоял изящный эльфийский экипаж, и суровый седой оборотень запрягал в него тонконогих лошадок. Ах, как вспыхнули глаза моей подопечной! Но это было только начало. Я усадила ее на скамеечку и приказала домовому, которого сама же и поселила когда-то в этом доме, хорошенько расчесать ей волосы и заплести тонкие косички, а потом сама уложила их в прическу, какие в моде у фей, а людям кажутся непостижимо сложными и прекрасными. Потом пришел черед платья, и мне пришлось убеждать девушку, что оно действительно ее, ее собственное, и не исчезнет при прикосновении. Когда же все было готово и гномы в ливреях уже ждали у дверцы кареты, настал черед последнего подарка. Из своей сумки я извлекла пару башмачков из настоящего горного хрусталя. Как и все вещи фей, башмачки были волшебными и немного себе на уме, поэтому я твердо сказала им, что теперь они принадлежат моей крестнице и должны служить ей верой и правдой, как служили мне. Затем я помогла малышке обуться и пообещала, что теперь ей нечего бояться. В этих туфельках она никогда не заблудится и никогда не запнется даже в самом сложном танце.

— И последнее условие, милая. — Я обняла дрожащую от нервного возбуждения девушку. — С первым криком петуха волшебство исчезнет, потому что время магии — ночь. Я знаю, что королевские балы длятся до утра, но ты должна уйти оттуда раньше, чем прокричит первый петух. А теперь езжай, малышка, будь собой и будь счастлива.

Захлопнулись дверцы кареты, кучер лихо свистнул, келпи дружно ударили копытами — и вот уже только пыль над дорогой осталась от всего экипажа. Я вздохнула и отправилась в дом, чтобы с помощью жены гнома, домового и парочки задолжавших мне кобольдов выполнить оставленную девочке работу.

На следующий день я с нетерпением ждала крестницу в гости. Я уже выслушала жалобы повелителя цветочных эльфов, чью карету сбежавшие гномы бросили посреди дороги, и ворчание гномов, которым пришлось возвращаться домой пешком от самых дворцовых ворот, где карета потеряла волшебный облик. У оборотня претензий не было, и он с удовольствием посплетничал за чашкой чая обо всем, что видел, заглядывая в окна дворца вместе с другими кучерами и прочей прислугой. Поэтому я примерно представляла, как все было, и была несколько удивлена, когда крестница появилась на моем пороге в слезах, виновато опустив голову.

— Ах, крестная, — воскликнула она, только увидев меня. — Прости, прости меня. Мне так стыдно, ты сделала мне такой чудесный подарок, а я... я... я потеряла его. Я потеряла башмачок.

Мне оставалось только рассмеяться, усадить плачущую девушку рядом и поспешить успокоить ее.

— Что ты, милая, ты ни в чем не виновата. Я ведь говорила тебе, что эти башмачки волшебные. А это значит, что они никогда не могут потеряться. И этот обязательно к тебе вернется. Ты ведь сохранила второй?

Девушка торопливо кивнула и достала хрустальную туфельку из кармана фартука.

— Я спрятала наряд и украшения, крестная, но я обязательно верну их тебе.

— Ах, милая, они теперь твои, ты можешь делать с ними что захочешь. Лучше расскажи мне, как ты потеряла обувь. Видно, очень спешила?

Девушка опустила голову, пряча ярко вспыхнувшие щеки.

— А спешила ты потому, что забыла о времени, так?

— Что ты, крестная, я все помнила! Я бы выбралась из дворца пораньше, но Себастьян никак не хотел меня отпускать и...

— Себастьян?

— То есть... то есть Его Высочество принц. — Ее щеки вспыхнули еще ярче. — Он чудесный, крестная. И совсем простой, даже удивительно, и он сказал, что не любит обращения «Ваше Высочество» и все друзья зовут его Себастьяном. И что он хочет, чтобы я была его другом. И мы с ним танцевали. Несколько раз. А потом мы ели мороженое — он тоже любит мороженое, только, конечно, он принц и может есть его каждый день. А еще он любит книги. И звезды. И он рассказывал про свою поездку в Северные Королевства. Он так интересно рассказывает, крестная! А еще...

Я слушала, кивала, гладила мягкие светлые локоны и довольно улыбалась. Мое предчувствие оказалось верным, нужный момент не был упущен и моя девочка все сделала правильно. Потому что ей не нужно было ничего делать, просто оказаться в нужном месте и быть самой собой — солнечной и прекрасной девушкой. Если перед ее чарами не устояла старая фея, то какие шансы были у юного принца, в самом деле?

— Он такой замечательный, крестная, — меж тем продолжала девушка. — Он бы тебе обязательно понравился. Как жаль, что нам с ним больше не увидеться. Матушка уж точно больше никогда не позволит мне появиться во дворце. Она и сегодня была очень недовольна. Мне казалось, что она не узнала меня на балу, но сегодня она обыскала всю мою комнату и смотрела так недоверчиво. Но все равно... хорошо, что у меня будет хотя бы память об этом вечере.

— А может быть, не только память. — Я обняла крестницу, поцеловав золотистую макушку. — Ступай домой, милая, и ни о чем не беспокойся. Все обязательно будет хорошо, вот увидишь.

Когда на следующий день на всех перекрестках королевства объявили, что принц женится на той, кому придется впору хрустальная туфелька, я убедилась, что была права. Волшебные башмачки, конечно, бывают себе на уме, но они никогда не соскальзывают с ноги просто так. И они никогда не окажутся впору никому, кроме своей хозяйки.

Торопливый принц увез свое найденное сокровище сразу к себе во дворец. Но через пару дней крестница навестила меня и я удостоилась удовольствия быть представленной Его Высочеству принцу Себастьяну. Он оказался и впрямь хорошим мальчиком, и я окончательно успокоилась, поняв, что моя работа выполнена и отныне мою девочку больше никто не обидит.

Конечно, я была на их свадьбе, благословив молодых вместе со все еще приходящим в себя от такой новости лесничим и королевской четой.

Теперь, когда главное дело мое сделано, годы все быстрее берут свое и мне все тяжелее выбираться из кресла и держаться на ногах. Крестница зовет жить во дворце, но я не спешу принимать приглашение. Мне осталось не так уж много, и я так привыкла к этому домику. Совсем скоро я последний раз лягу в свою постель, чтобы уснуть навсегда. Этот момент не пугает меня, ведь я сделала все, что хотела. Почти все. Я очень хочу прожить еще немного, чтобы прийти к колыбели сына моей девочки. Мне нечего подарить ему, магия давно покинула меня, но желание взять его на руки хотя бы раз поддерживает во мне огонь жизни в последние дни. Может быть, именно это люди называют продолжением себя в детях?

Говорят, родительская любовь недоступна нам, феям. Не знаю, не знаю... Прожив так долго я все равно не могу вам сказать, что это такое и зачем она нужна. Я знаю лишь, что ни на миг не пожалела о том, что перестала быть феей и стала крестной.

Трудно быть принцем

Принцесса спит сто лет, сто лет, А жениха все нет и нет. И если принца не найдется, Принцесса так и не проснется

Жил-был на белом свете принц Элрик. Просто Элрик. Некоторые принцы, бывает, получают к своему имени приставку-эпитет. Филипп Прекрасный, Робер Отважный или, скажем, Милош Щедрый. Если бы кто-нибудь решил придумать принцу Элрику такой эпитет, то самым подходящим именем было бы Элрик Любопытный. Однако любопытство — не самая подобающая принцу черта характера, поэтому Элрика звали просто Элриком. Ну и еще Непоседой, но это только Их Королевские Величества папа с мамой.

Любопытство было не просто одной из черт характера принца Элрика, оно было его главной движущей силой, главной причиной всех его поступков, главным огнем, горящим в его неутомимом сердце и главной мыслью в его вечно взъерошенной голове. Больше всего на свете он любил тайны и загадки, и никогда не был способен устоять перед чем-то неизвестным, сколь бы опасным оно ни казалось. Склонность решительно бросаться навстречу неизвестности, разумеется, не раз втягивала Элрика во всевозможные истории, приключения и неприятности. Настолько часто, на самом деле, что его родители еще в детстве приставили к принцу верного слугу — мальчишку постарше, чьей единственной обязанностью было отговаривать их наследника от самых безумных эскапад, а если не удастся (родители Элрика были мудрыми людьми и реалистами, к тому же), то следовать за ним в любую переделку и вовремя звать на помощь. Поначалу Элрик, разумеется, обиделся на подобное недоверие. Но поскольку он унаследовал часть родительской мудрости, то быстро понял, что лучше всего постараться подружиться с новым слугой, что и сделал немедленно. С тех пор Элрик и Гастон были неразлучны, и размеренный неторопливый характер второго служил отличным противовесом горячности и любопытству первого.

Поэтому, когда восемнадцатилетний Элрик во время одной из охотничьих прогулок в сопровождении верного Гастона в еще неисследованном уголке королевства наткнулся на заросли колючих кустарников, за которыми виднелось что-то, похожее на остроконечные башенки, реакция обоих была вполне предсказуема.

— Почему я никогда не слышал об этом замке? Идем, нам нужно немедленно его исследовать! — воскликнул юный принц.

— По мне так если не слышали, значит и нечего там исследовать, — возразил Гастон. — Все хорошее людям давным давно известно, а что неизвестно, от того и хорошего ждать не стоит.

— Вот еще! Да люди и десятой доли не знают о том, что их окружает. Ну же, разве тебе не интересно, что это за замок и кто в нем живет?

— Совсем не интересно. Да к тому же, никто там, скорее всего, давно не живет, потому что я не вижу прохода в этих зарослях.

И правда, стена из терновника, шиповника и остролиста тянулась в обе стороны, выставив вперед шипы и колючки, как оружие, и просветов в этой стене не было. Но любопытство принца не давало ему покоя.

— Должен же проход быть хоть где-то! — воскликнул он и пришпорил коня. Гастон, ворча и чертыхаясь, поспешил за ним следом.

Когда они спустя пару часов вернулись на то же место, объехав вокруг всего замка и не обнаружив нигде прохода, принц был вынужден признать правоту своего слуги. Однако это, разумеется, не означало, что он был намерен отступиться. Отступаться вообще было не в его правилах. Принц спешился и принялся разглядывать заросли ближе. Ветки плотно переплелись, но местами между ними все же виднелись просветы. Недостаточно большие, чтобы проехал всадник или даже просто конь, но очень решительно настроенный пешеход, пожалуй, мог бы здесь пробраться. Тем более пешеход, вооруженный тяжелым охотничьим ножом.

— Куда это вы собрались, ваше неугомонное высочество? — поинтересовался Гастон, увидев, как принц привязывает поводья к луке седла и направляется в сторону кустов.

— Угадай? — усмехнулся Элрик. — Оставайся здесь, присмотри за лошадьми. А я должен, я просто обязан узнать, что же это за замок!

Редкий приступ благоразумия заставил принца добавить:

— Если я не вернусь через несколько часов, вызывай подмогу с топорами.

Гастон немедленно принялся спешиваться.

— Ну уж нет, — заявил он. — Моя работа — быть всегда с вами, с вами я и пойду, как обычно. Ну а если вернуться мы не сможем, подмогу вызовет тот, кто обнаружит наших лошадей.

В отличие от принца, Гастону хватило еще предусмотрительности прихватить с собой обе их сумки, после чего они с ножами наперевес углубились в колючие заросли.

Это был нелегкий путь. Ветви сплетались в густую сеть, сучья и шипы цеплялись за одежду, рвали ткань, царапали кожу. Элрик мог бы поклясться, что это были не обычные заросли — по какой-то причине все шипы здесь были направлены в одну сторону: ему навстречу, что существенно усложняло задачу. Но это же еще сильнее разжигало любопытство, так что принц двигался вперед не останавливаясь и еще находил силы подбадривать слугу.

Долго ли это продолжалось, никто из них не мог бы сказать, но все когда-то заканчивается, и наконец очередной взмах ножа отбросил в сторону последнюю преграждающую путь ветку, и перед ошеломленным принцем открылся удивительный вид.

На холме, основание которого окружал кустарник, возвышался замок. Его остроконечные башенки украшали пестрые флаги, расправленные, словно порывом ветра, но почему-то остававшиеся неподвижными. Вверх от подножия холма до самых дверей замка вилась дорога, и принц незамедлительно двинулся по ней. Замедлил шаг он лишь увидев стражу у дверей. Торопливо приведя себя в порядок — то есть, стряхнув пыль с потрепанного костюма и закинув за спину разорванный плащ — Элрик шагнул вперед и приветливо поздоровался, но стражники не удостоили его даже взгляда.

— Не нравится мне это, — прошипел за спиной верный Гастон. — Эй, вы, невежи, к вам принц обращается!

Стражники продолжали стоять неподвижно, прислонившись к стене и опустив головы. Принц нерешительно двинулся вперед, и никто не попробовал его остановить. Осмелев, он протянул руку и коснулся плеча солдата — но и тогда тот не пошевелился. Элрик почувствовал, как по спине пробежал холодок. Он потрогал старинную алебарду, пощелкал пальцами перед лицом стражника, даже попробовал ущипнуть его за щеку — и тут же отдернул руку. Стражник казался на ощупь самым обычным, живым человеком, глаза его были закрыты, грудь медленно приподнималась дыханием. Казалось, он просто спал, опираясь на алебарду, но разбудить его было невозможно.

Элрик шарахнулся назад, чуть не сбив с ног слугу.

— Что за чертовщина тут творится?

— А я говорил, говорил, не надо нам сюда соваться. Но разве ж вы меня когда слушали? — простонал тот.

Элрик решительно взял себя в руки. В конце концов, перед ним была тайна. Нет, даже не так — Тайна. Разве не об этом он мечтал всю свою жизнь? Неужели он струсит теперь, когда столкнулся с неизведанным вплотную. Он гордо развернул плечи и скомандовал:

— Вперед.

Пройдя между неподвижными стражниками принц со слугой двинулись вперед по коридорам, освещенным солнечными лучами, падающими в окна, и свечением факелов с таинственно-неподвижным пламенем. То тут, тот там им попадались на пути люди — слуги, стражники, даже пара знатных дам. Все они были в старинного вида костюмах, у всех на лицах застыло выражение печали, и все они спали, прислонившись к стенам и подоконникам, словно сон настиг их внезапно и неожиданно. И, разумеется, никого из них принцу не удалось разбудить.

По опыту Элрик знал, что все замки строятся примерно по одному плану, поэтому он сразу двинулся туда, где по его расчетам должны были находится центральные комнаты и залы. Расчеты эти подтверждались тем, что чем дальше он шел, тем больше людей попадалось ему на пути. Наконец он оказался перед большими дверями с потемневшими золочеными узорами, возле которых собралась целая толпа богато одетых людей — принц еле пробрался между ними, стараясь не наступать на всевозможные конечности. Когда он потянулся к дверям, то заметил, что его рука дрожит. Нет, это был не страх, скорее азарт. Предвкушение. Элрик глубоко вздохнул, толкнул двери и шагнул внутрь.

Он был уверен, что попадет в приемный зал, поэтому слегка запнулся, обнаружив себя в спальне. В очень милой спальне с цветами на картинах, с книжными полками, фарфоровыми куклами и кучей подушек на ковре перед пылающим камином, пламя в котором было таким же неподвижным, как все в этом замке. Ноги сами понесли Элрика дальше, к стоящей на возвышении кровати с пологом, возле которой застыли спящие фигуры с невысохшими на щеках слезами. На кровати кто-то лежал. Принц протянул руку, отдергивая в сторону прозрачную ткань, и увидел самую прекрасную и милую девушку, какую ему доводилось видеть в своей жизни. А он видел их немало. В конце концов, ему было уже восемнадцать и родители начали потихоньку показывать ему портреты окрестных принцесс.

Розовые губы девушки были чуть приоткрыты, длинные ресницы отбрасывали тень на гладкие щеки, чуть тронутые румянцем, золотистые волосы рассыпались по подушкам. Казалось, вот-вот она распахнет глаза и улыбнется тебе, но Элрик испытал неприятную уверенность в том, что ее сон, как и сон всех окружающих ее людей, не так уж прост.

Рядом чертыхнулся Гастон, нарушив волшебство момента.

— Кажется, я знаю, где мы, — сообщил он, и в голосе его, впервые за все время их знакомства, Элрик услышал удивление и что-то вроде благоговения.

— Ну? — не выдержал принц, когда Гастон завороженно замолчал.

— Это ее замок. Спящей Красавицы. — Заметив недоуменный взгляд принц, слуга покачал головой. — Да как же вы не слышали эту историю? Она была принцессой, и в день ее крестин одна обиженная фея пообещала, что когда ей исполнится шестнадцать лет, принцесса уколется веретеном и умрет. А другая фея добавила, что не умрет, а только уснет на сто лет, пока не явится принц и не разбудит ее поцелуем истинной любви. И они будут жить вместе долго и счастливо, все как водится.

— Но это же сказка, — припомнил что-то такое принц. — Для маленьких детей.

— А не вы ль, ваше высочество, говорили мне, что за каждой сказкой скрывается какая-то история, обросшая слухами. Ну вот вам и доказательство. Все как говорят — принцесса спит, и весь замок спит, и лес вокруг не обычный, а волшебный.

И Элрик был вынужден согласиться с тем, что это наиболее убедительное объяснение. Он с новым сочувствием посмотрел на спящую девушку. Бедняжка, проспать целых сто лет, пропустить столько всего интересного.

Гастон между тем покашлял и поинтересовался:

— Ну так что, будете целовать?

— Кого?

— Принцессу! — слово «болван» слуга проглотил, но тон его подразумевал. — Чтобы разбудить, как в сказке сказано.

Элрик поежился. Попасть в сказку оказалось совсем не так приятно, как он думал в детстве.

— Не могу же я вот так целовать девушку, с которой даже не знаком.

— Ну так разбудите и познакомитесь. Вам с ней всю жизнь жить, успеете еще узнать.

— Всю жизнь? — ужаснулся принц.

— Долго и счастливо, — напомнил Гастон, но Элрик уже пятился прочь от кровати.

— То есть, мало того, что мне предлагается целовать незнакомую девушку, не спросив даже, хочет ли она того, мне еще и жениться потом на ней? А если она мне не понравится? Что если у нее визгливый голос? Или дурной характер? Или она говорит только о платьях, как принцесса Гризелла?

— По крайней мере она хорошенькая, — предприимчиво заметил Гастон.

— Она прекрасна, — согласился принц. — Но это еще не повод жениться.

— Посмотрите на это так, ваше высочество. Ежели вы ее не поцелуете, ей, бедняжке, так и спать тут до конца времен. Неужто вам ее ничуточки не жалко?

Элрик помедлил. Отказываться спасти даму потому лишь, что опасаешься последствий, это было как-то недостойно принца. И ему ведь действительно было жаль девушку.

— Ну почему до конца времен? Может какой-то другой принц ее найдет? Более… гм… готовый к браку?

— Ну да, ваше высочество, конечно, спихните это все на другого ничего не подозревающего принца. Их тут ой как много ездит.

Элрик скрипнул зубами, но совесть уже проснулась и заговорила в нем весьма громким голосом. Глубоко вздохнув, принц взял себя в руки и снова подошел к кровати. Присел на край. Потом вскочил, наклонился к принцессе. Снова присел. Поправил край одеяла. Понял, что тянуть дальше просто неприлично, наклонился и быстро чмокнул девушку в розовые губы.

Несколько секунд ничего не происходило, затем за спиной Элрика раздалось неуважительное фырканье.

— И это вы называете поцелуем? Да еще истинной любви? А я-то думал, вы умеете целоваться. Сам видел, как вы с госпожой Гортензией тренировались. И не раз, между прочим.

Элрик почувствовал, как щеки предательски заливаются краской. Гортензия, самая младшая из матушкиных фрейлин, и впрямь оказывала ему особое внимание, но честно говоря, принц отвечал ей из чистого любопытства и, так сказать, исследовательского интереса.

— Ну это уже совсем неприлично, ничего не подозревающую девушку целовать так всерьез! Ужасно неловко, вон хочешь — сам попробуй.

— Вот еще, и не подумаю, я ж не принц, — тут же возразил Гастон. — Ну представьте, ну... что вы спасаете ее. Это же чистая правда.

Элрик вздохнул и снова склонился к юной принцессе, на этот раз прижавшись к ее губам надолго.

Спустя пару минут даже Гастон был вынужден признать, что поцелуй не работает, и принцесса продолжает глубоко и беспробудно спать. Элрик подавил неуместное чувство разочарования — не быть ему героем сказки — которое при этом мешалось со столь же неуместной радостью от того, что не придется срочно жениться, срочно менять свою жизнь. Одними губами прошептав спящей принцессе «Простите», он повернулся к Гастону.

— Ну что, доволен? Можем мы наконец отсюда выбираться? Солнце уже садится, а до дворца еще четыре часа пути.

Не то чтобы Элрик так спешил домой, но заколдованный замок, еще недавно такой манящий и таинственный, теперь вызывал у него неловкость, чувство вины, и — чего уж там — легкую тревогу.

Тревога эта только усилилась, когда они спустились с холма и подошли к границе колючей изгороди. Ни единого просвета не было видно среди кустов, каждая ветвь, каждый ствол топорщились колючками, направленными, казалось, прямо в лицо принцу, и не смотря на то, что валяющиеся на земле отрубленные ветки подтверждали — именно здесь принц со слугой пробрались через заросли — даже издали было понятно, что выбраться обратно им не удастся.

Конечно же они все равно попытались, и в этом месте, и в десятке других. Солнце уже почти опустилось за горизонт, его слабые лучи лишь слегка озаряли половину неба, а на другой половине проглянули первые звезды, когда Элрик наконец признал поражение.

— Нам не выбраться отсюда, — вздохнул он, сердито срывая с плеч то, что осталось от изодранного шипами плаща. — Этот чертов лес заколдован, и он не собирается нас пропускать!

Гастон ответил ему тяжелым вздохом, и принц заставил себя улыбнуться.

— Возможно, утром, при свете солнца, у нас получится лучше. Или может эта изгородь пропускает людей только днем. В общем, завтра мы попробуем еще раз. А пока давай-ка найдем место для ночлега.

Найти место оказалось не сложно: замок был полон удобных комнат, и кровати в них были свободны: судя по всему, когда все уснули зачарованным сном, была середина дня. Конечно, было немного неловко устраиваться в чужой постели, когда ее хозяева, возможно, спали на полу в одном из коридоров замка, но Элрик приказал себе не думать об этом.

Гораздо хуже дела обстояли с едой. Что было не очевидно — еды в замке было гораздо больше, чем кроватей. Однако когда Гастон попробовал отрезать кусок от висящего в кладовой окорока или хотя бы откусить от яблока, взятого с серебряного блюда в одой из комнат, оказалось, что это невозможно сделать. После многочисленных попыток и экспериментов Элрик пришел к выводу, что, как и огонь в очагах, как и ветер, раздувший флаги на башнях, все продукты в замке странным образом «уснули», и воспользоваться ими было никак нельзя. Вода в многочисленных кувшинах, ведрах и бочках, разбросанных по замку, тоже не соглашалась выливаться, но по счастью Гастон обнаружил у подножия холма колодец. Сонные чары, похоже, ограничивались каменными стенами, так что Гастону удалось добыть ведро воды и даже разжечь на краю зарослей костерок, на котором он приготовил ужин из запасов, нашедшихся в их сумках. С удовольствием поглощая его стряпню, Элрик сдержал комментарий насчет того, что еду стоит поберечь. Нет-нет, не стоит об этом беспокоиться, завтра все наладится, они найдут проход через заросли и вернутся домой. С принцессой тоже все будет хорошо, Элрик позаботится о том, чтобы ее история стала широко известна, он разошлет гонцов и менестрелей во все края, во все соседние страны, и наверняка скоро найдется принц, способный разбудить девушку. Все будет хорошо. С этой мыслью принц вернулся в замок, забрался в чужую постель, пахнущую свежим бельем, немного поворочался, приказал себе перестать думать и наконец уснул.

На следующий день они наскоро подкрепились отваром собранных в зарослях ягод шиповника и снова попытались выбраться за пределы колючей ограды. И снова им это не удалось. Казалось, за ночь шипы выросли еще длиннее, а ветви переплелись еще плотнее, превратившись в совершенно сплошную стену, в которую даже просунуть руку хотя бы по локоть представлялось совершенно невозможным. Элрик почувствовал, как первые щупальца страха проникают к нему под рубашку. В попытке прогнать это непривычное чувство он предложил Гастону подняться на самую высокую башню замка и оттуда осмотреть окрестности — может, они смогут сверху рассмотреть что-то новое, чего не видно с земли.

Подъем оказался непростым. Во-первых, потому что башня была довольно высокой. Во-вторых, потому что там, судя по всему, располагался пост замковой стражи, и уснувшие солдаты полностью перегородили узкую лестницу. Принцу со слугой пришлось поработать грузчиками, перенося спящих вниз и более-менее бережно складывая их в комнатке на верхнем жилом этаже. Элрик мысленно извинился перед солдатами за то, что не может устроить их поудобнее, хотя подозревал, что им на самом деле все равно. Если уж ты спишь сто лет подряд, тело у тебя затечет в любом случае, проведи ты эти годы на кровати или на жестком полу. Хотя с другой стороны — что он знал о волшебном сне?

Знал Элрик мало, поэтому прогнал прочь посторонние мысли и направился вверх по освобожденной лестнице. На вершине башни оказалась небольшая площадка, окруженная стеной с зубцами. С этой площадки действительно открывался великолепный вид на окрестности замка. Можно было разглядеть и очертания холма, и окружающие его заросли — удивительно ровное кольцо одинаковой толщины по всей окружности, словно бы нарисованное старательным живописцем. Виднелась и местность за пределами зачарованных кустов — не очень четко, словно подернутая дымкой, но виднелась. Элрик попытался разглядеть то место, где они оставили лошадей, но на таком расстоянии лошади в любом случае показались бы совсем крохотными. Не помогла даже удивительная подзорная труба, чудо современной науки, подарок родителей любопытному сыну.

Гастон, все это время тоже старательно оглядывавшийся по сторонам, наконец подал голос:

— А ведь нас должны бы уже были хватиться, как пить дать. Вы же Ее Величеству вашей матушке обещали вернуться до ночи.

— Обещал, — вздохнул Элрик. Ему не хотелось думать о том, что подумают его родители. Они, конечно, привыкли к приключениям сына, но он старался все же выполнять свои обещания. — Но искать нас начнут не раньше вечера.

— И то верно, — вздохнул слуга. — Разве что кто лошадок наших найдет.

— Не найдут. До ближайшей деревни сколько?

— Так поди часа полтора скакали, и не шагом причем, — недовольно припомнил Гастон, недолюбливавший долгие поездки верхом.

— Вот именно. Не найдут, — повторил Элрик. — К вечеру отправят пару гонцов в разные стороны. А вот когда они вернутся с пустыми руками — тогда дело дойдет до серьезных поисков. Так что дня два у нас есть.

— Для чего? — не понял Гастон.

— Для того чтоб придумать, как им подать сигнал и сообщить, что с нами случилось.

Принц прикусил губу и принялся спускаться по узкой лестнице. Приключение потихоньку переставало ему нравиться.

Весь оставшийся день они посвятили методичному исследованию замка и поиску «чего-нибудь полезного». Формулировка принадлежала, конечно, Элрику, и на законный вопрос слуги, что же тут может быть полезного, он ответить не смог. Но не мог он и просто сдаться и ждать, когда их спасет кто-то другой.

Ближе к вечеру, когда пустые желудки уже вовсю давали о себе знать, Гастон предпринял собственное исследование — он попытался вытащить из замка еду, рассудив, что если за пределами холма можно разжечь огонь, то, может, и вынесенная туда же еда «проснется» и позволит себя употребить. Но не тут-то было, ветчина по-прежнему отказывалась отрезаться, а яблоко откусываться.

— Если бы все было так просто, то и принцессу можно было бы просто унести из замка, чтобы она проснулась, — вздохнул принц. — Нет, Гастон, нам придется потуже затянуть пояса и растянуть наши запасы на несколько дней.

Проблема состояла в том, что запасов у них почти не было, потому что они собирались вернуться домой к обеду. Но тем не менее они честно поделили между собой по куску хлеба и кусочку сыра, а все остальное аккуратно сложили обратно в сумки. На десерт Гастон снова набрал ягод с ближних веток шиповника. Назвать такой обед удовлетворительным, конечно, было нельзя, но Элрик отважно натянул на лицо свою самую убедительную улыбку и принялся снова рассуждать о сигналах, которые можно подать с вершины башни.

Спать они опять устроились в чужих спальнях, однако на этот раз сон не шел к принцу очень долго. Настолько долго, что он в конце концов сполз с кровати и отправился бродить по темным коридорам с неподвижными кругами света вокруг факелов. Никакой конкретной цели у него не было, однако Элрик ничуть не удивился, оказавшись перед дверями спальни принцессы. Днем они до этой комнаты не дошли, начав свои исследования с подвалов и постепенно двигаясь наверх. Теперь же принца словно бы что-то тянуло сюда.

Элрик осторожно толкнул дверь. Темно в комнате не было — мрак разгоняли свечи на столах и столиках, а так же заглядывавшая в окно почти полная луна. Ее лучи падали на кровать и Элрик какое-то время любовался спящей девушкой. Потом устыдился и отправился изучать содержимое столов и полок.

Принцесса, судя по всему, любила читать, потому что книг на ее полках было много. Не только рукописных книг, но и печатных, сто лет назад бывших совсем диковинкой. Принц обнаружил здесь и детские сказки, и рыцарские романы, и описания дальних земель. Ему было любопытно, читала ли принцесса все эти книги по своей воле, нравились ли они ей или же были лишь частью ее образования, но все, кто мог ответить на его вопросы, крепко спали.

Тогда Элрик решил, что просто выберет какую-нибудь книгу почитать, в надежде, что это поможет ему уснуть. Он как раз решал между жизнеописанием собственного пра-пра-пра-прадедушки и рассказом купца, побывавшего в восточных странах, когда его внимание привлекло нечто, прячущееся позади книг, у самой стены. Раздвинув толстые фолианты, Элрик обнаружил за ними сшитую вместе стопку сложенных листов, какую сам он когда-то использовал при обучении письму. Листы были исписаны мелким ровным почерком. Принц торопливо вытащил стопку и переместился поближе к свече на письменном столе. Первый же взгляд показал, что он не ошибся в своем предположении: перед ним и вправду был дневник принцессы.

Элрик на минуту задумался. Ему было ужасно любопытно, о чем же писала жившая век назад девушка. Однако он понимал, что у него нет разрешения читать эти записи, а делать это без спросу будет совершенно неподобающе, невежливо да и просто нечестно. Но с другой стороны… с другой… Фактически, этим записям было уже сто лет, значит их запросто можно было считать историческим документом. Рассудив, что научный интерес оправдывает некоторое нарушение приличий, Элрик придвинул поближе свечу и погрузился в увлекательное чтение.

Первая же запись давала понять, что это был не первый том записок юной принцессы, и Элрик решил, что поищет предыдущие записки днем, когда в комнате будет больше света. Пока что перед ним были размышления девушки, ожидающей самого важного дня в ее короткой жизни — ее шестнадцатого дня рождения.

« Это странно», — писала она. — «Все считают, что я должна быть очень напугана, что приближение предсказанного дня должно наполнять меня ужасом и отчаянием. Все в замке так стараются отвлечь меня от моих предположительно печальных мыслей. Наш повар всю неделю готовит мои любимые блюда. Горничные достают мои самые любимые платья. Музыканты во время обедов играют только мои любимые мелодии, и батюшка, который никогда не любил этот «новомодный шум», как он их называет, не запрещает им. Матушка просто очень старается прятать от меня свои слезы. Но я ведь не глупая, я все вижу.

А самое главное, в то время, когда все боятся за меня, печалятся обо мне и жалеют меня, мне самой ни капельки не страшно. Правда не страшно, я не стала бы врать самой себе. Я пробовала сказать об этом матушке, но она только плачет и гладит меня по голове. Мне кажется, она думает, что я слишком мала, чтобы понимать. Что я не представляю, что случится вскоре. Или, может, не верю.

Но я все понимаю. Я знаю, что мне осталось несколько дней. Я знаю, что не умру, но все равно что умру — ведь уснуть на сто лет означает пробуждение в совсем другом, незнакомом мире, среди незнакомых чужих людей. Я знала это почти всю свою жизнь, с того дня, как Виль, сын кухарки, проболтался об этом при мне, когда мне было четыре (я до сих пор не рассказала батюшке, кто это был, не хочу, чтобы Виля наказали). Наверное, я просто привыкла к этой мысли, для меня это нормально. Я не жалею себя, я просто хочу прожить полностью каждый из доставшихся мне дней, не тратя их на тревоги и страхи. Как жаль, что никто не понимает этого».

Элрик торопливо отодвинул от себя исписанные листы. Его вдруг пронзила острая печаль, и отчаянное сочувствие отважной девушке наполнило его душу. Он, конечно, сочувствовал ей и раньше, но несколько отстраненно, словно персонажу из сказки или истории, которую тебе рассказали. Ему до сих пор не приходило в голову задуматься, каково это — жить с нависающим над головой предсказанием феи. На миг Элрик представил себя на ее месте и ужаснулся. Конечно, как она написала, у нее была целая жизнь, чтобы привыкнуть к этой мысли, но все же…

Элрик поднялся из-за стола. Ему вдруг расхотелось читать дневник, захотелось покинуть поскорее эту печальную комнату. На пороге он задержался. Ничего вокруг не изменилось, но принцу вдруг показалось, что будет невежливым уйти просто так, словно комната пуста. Поколебавшись, он пробормотал тихонько:

— До свидания, Ваше Высочество. Доброй вам ночи.

Выскользнув из комнаты, Элрик заспешил в облюбованную спальню, мысленно ругая себя за дурацкие мысли. Ну как можно желать доброй ночи тому, чей сон длится целый век? Это просто жестоко!

Следующий день начался так же, как предыдущий: ягодный чай у подножия холма, затем подъем на самую высокую башню. Однако появилось и что-то новое — оглядывая окрестности с башни, Элрик мгновенно заметил группу людей в той стороне, где по его прикидкам остались их с Гастоном лошади. Он радостно толкнул слугу в бок, и они вдвоем принялись подпрыгивать и размахивать руками. Потом принц сообразил сдернуть с себя куртку и помахать ею. Ему показалось, что их сигналы заметили, потому что люди вдалеке собрались в кучку, словно о чем-то совещаясь.

Оживившись, Элрик отправил Гастона вниз найти какое-нибудь покрывало, которым будет легче подавать знаки. Слуга недовольно заворчал, но приказ выполнил, однако когда он вернулся, Элрик заметил, что обычно бодрый Гастон тяжело дышит, и на лице его ни следа от обычного румянца. Конечно, они оба сегодня ничего не ели, и было понятно, что скоро их силы начнут уменьшаться, но принц надеялся, что это произойдет не так быстро.

Принц со слугой провели на вершине башни почти весь день, периодически размахивая покрывалом и наблюдая, как группы людей перемещаются, встречаются, разделяются и все увеличиваются в размере. К вечеру у края зарослей стоял уже настоящий военный лагерь, горели костры, но, насколько Элрик смог разглядеть, попытки пересечь заросли ни к чему не привели.

Когда над замком зажглись звезды, принц со слугой спустились наконец вниз. У слабого костерка на своей стороне зарослей они разделили последние оставшиеся крохи еды и долго сидели, строя самые невообразимые планы побега из своей зачарованной тюрьмы. Затем Гастон ушел в облюбованную им спальню, а Элрик, подумав, направился сразу в комнату принцессы. Он проскользнул в тяжелые двери и с легким поклоном пробормотал: «Добрый вечер, Ваше Высочество. Надеюсь, вы не против моей компании?» Возражений от принцессы, понятное дело, не последовало. Спать Элрику совсем не хотелось, потому он занялся тем, что планировал сделать еще днем — старательно обыскал все книжные полки и ящики. В результате на письменном столе выросла целая стопка записных книжек. Немного повозившись, Элрик даже разложил из примерно по порядку, затем подтащил поближе самое удобное кресло и опустился в него.

Прежде чем начать читать, принц счел своим долгом извиниться.

— Я прошу прощения за мое любопытство, Ваше Высочество. Но видите ли, поскольку я вынужден оставаться вашим гостем, мне бы хотелось познакомиться с вами поближе. А так как сами вы не можете ответить на мои вопросы, я чувствую себя вправе воспользоваться подобными методами. Разумеется, я с радостью расскажу вам и о себе, если вы пожелаете, ведь это будет только честно, верно? Все, что вы пожелаете.

После этого принц откинулся на спинку кресла и открыл самую первую из записных книжек, переплетенную, в отличие от других, в тонкую красную кожу и исписанную аккуратным детским почерком.

«Меня зовут Принцесса Розамунда. Мне девять лет» — было выведено особо красивыми буквами на первой странице. Дальше почерк постепенно менялся, было видно, как детская рука устает и буквы начинают соскальзывать с ровной линии вниз.

«Все зовут меня просто Розой, а матушка говорит Рози. Мне это нравится больше всего. Вчера был мой день рождения. Был большой пир. Мне подарили много подарков. Батюшка подарил мне эту книжку и сказал, что я могу писать в ней все, что захочу. Он сказал, что если я буду писать каждый день, мой почерк станет наконец правильным и красивым, как паодобает принцессе».

Элрик улыбнулся. Он тоже в свое время получил похожий подарок. Правда, его отец упирал не столько на красоту почерка, сколько на умение формулировать свои мысли, очень полезное, как он уверял, умение для будущего короля. Принц принялся листать записную книжку дальше, пробегая глазами записи, иногда возвращаясь, чтобы перечитать написанное еще раз. Очень быстро в его голове начал складываться образ юной Розы, веселой, любопытной и очень жизнерадостной девочки. Жизнерадостной несмотря на то, что предсказанная судьба постоянно проскальзывала в ее мыслях и записях.

«Вчера Мари спросила, как я думаю, что с нами будет через десять лет. Она думает, что станет фрейлиной и выйдет замуж за пажа Генриха. Только он будет тогда уже не паж, а офицер охраны. А я сказала ей, что через десять лет я буду крепко спать и ждать принца, потому что так сказала фея. Мари очень расстроилась и стала извиняться, но она ведь не виновата. Не виновата, что это случится, и не виновата, что забыла об этом.»

«Вчера я спросила Генриетту, что такое «веретено». Я нашла это слово в книге. Сначала я спросила господина учителя, но он не смог мне ответить. Это было странно, потому что господин учитель обычно знает все. Поэтому я спросила Генриетту. Она очень испугалась и сказала, что ей такого знать не положено. Тогда я пошла к батюшке. Он очень рассердился, потребовал сказать, откуда я это слово узнала, потом приказал сжечь книгу. А потом матушка сказала ему, чтобы он не валял дурака, и что от судьбы не спрячешься за глупыми приказами. Потом они с батюшкой ругались, и я убежала на конюшню.Старый Пьер разрешил мне погладить Ласточку. Я спросила его, что такое «веретено», и он сказал мне, что это слово запрещено использовать в нашей стране. Потом матушка нашла меня и увела в замок. Она рассказала мне, что раньше веретено использовали, чтобы делать из шерсти нитки, а изних потом делалиткани, а теперь мы покупаем ткани в других странах, потому что батюшка запретил не только слово, но и само веретено. Потому что фея предсказала, что я уколюсь именно им. Я сказала, что это очень глупо, потому что во-первых, если я не буду знать, что такое веретено, откуда же мне знать, чего опасаться. А во-вторых, если фея так сказала, так оно все равно и будет. Матушка улыбнулась, только это была не настоящая улыбка. Она сказала, что я очень умная. А еще она сказала, что батюшка просто очень меня любит и очень не хочет меня потерять. Я сказала, что он не потеряет, ведь если даже я усну, я все равно останусь дома. А матушка сказала, что я глупая и не понимаю. Так все-таки, я умная или глупая? Только я все равно думаю, что нельзя запрещать слова и вещи только потому, что боишься потерять того, кого любишь.»

— Вы действительно были очень умным ребенком, Ваше Высочество принцесса Розамунда. — улыбнулся Элрик. — И очень наблюдательным. Думаю, если бы мы росли вместе, мне понравилось бы играть с вами. И я бы познакомил вас с мои первым конем. Его звали Стриж. Правда, забавно, что у обеих наших лошадей были птичьи имена?

Его голос странно звучал в ночной тишине, но Элрик продолжил говорить, комментируя прочитанное, размышляя и фантазируя, потому что это хоть как-то разгоняло застывшую в воздухе печаль и неловкость от того, что он читает дневники девушки, одновременно жившей сто лет назад и спящей сейчас всего в трех шагах от него.

Следующий день прошел так же, как предыдущий, и следующий за ним тоже, и тот, что шел за ним. На третий день они попробовали поджечь заросли, окружавшие холм, но упругие зеленые ветки не только не думали загораться, от огня на них даже не вяли листья. На четвертый день они наблюдали с вершины башни, как собравшиеся за живой изгородью войска пытались проделать то же самое, пытались прорубиться сквозь кусты, а так же пытались отправить через заросли стрелы, вероятно с записками, голубей и любимого сокола принца. Сокол долго кружил над кустами, то выше, то ниже, но не подлетал к замку, словно перед ним была невидимая стена. Элрик заранее мог сказать, что эта затея не удастся — за все время пребывания в замке он не слышал ни одной птицы, не видел ни одного насекомого.

На пятый день им потребовалось сделать четыре передышки, чтобы забраться на вершину башни. На шестой Гастон отказался дальше обыскивать замок, объявив, что все равно ничего полезного в этом проклятом месте они не найдут. Элрик не стал с ним спорить. На седьмой… или это был девятый день?.. принц обнаружил своего слугу яростно швыряющим в окна замка всевозможную еду, найденную им в разных комнатах. Элрик разделял его ярость, ему тоже было невыносимо смотреть на вазы, полные фруктов, и подносы с пирожными и чувствовать, как пустой желудок раздирает боль.

Сам Элрик все больше времени проводил в спальне принцессы. Во-первых, потому что сил на передвижение оставалось все меньше. А во-вторых, потому что чтение ее дневников стало для него единственным утешением, единственной радостью, отвлекающей от отчаянной ситуации, в которую они попали. День за днем, страница за страницей он наблюдал за тем, как принцесса росла, как менялись ее почерк и ее заботы, как расширялись ее интересы и складывался ее характер. Он словно бы жил рядом с принцессой все эти годы, наблюдал за тем, как она превращалась из ребенка в юную девушку, и Элрик был вынужден признать — эта девушка ему все больше и больше нравилась.

«Батюшка сегодня пытался издать указ, согласно которому через год после пятнадцатилетия должно сразу наступать семнадцатилетие. Матушка и советники с трудом его отговорили. Мой милый отец так упрямо надеется найти лазейку, какой-нибудь способ обойти предсказание. Он до сих пор не сдается. Матушка называет это глупым упрямством, но я думаю, это просто надежда. А разве надежда может быть глупой? Даже если сама я не верю в то, что его затеи что-то исправят, я все равно люблю его за это. Матушка часто говорит, что я пошла упрямством в отца, и может быть дело в этом».

«Я так хотела бы повидать другие города и страны, побывать в дальних краях, увидеть океан и горы. Я столько раз упрашивала родителей позволить мне отправиться в путешествие, но они всегда отвечали, что это не подобает принцессе, да еще в столь юном возрасте. Но ведь в более зрелом возрасте я буду жить совсем в другом времени, почти что в другом мире, и мне хотелось бы сохранить побольше воспоминаний о том мире, в котором я родилась и росла, а не только о королевском замке и его окрестностях.»

«Иногда, очень редко, я жалею, что родилась принцессой. Что вынуждена подчиняться дворцовым правилам и думать о том, что подобает и не подобает. Я знаю, что это глупо. Что я должна быть благодарна судьбе. Что родись я в простой семье, я не знала бы роскоши и удобств, что работала бы с малых лет. Но с другой стороны, на крестины в простых семьях не приходят феи.»

«Вчера Мари спросила, думала ли я когда-нибудь о своем суженом. О том, кто разбудит меня поцелуем истинной любви и возьмет в жены, чтобы жить вместе долго и счастливо. Это неудивительно, ведь у Мари в голове сейчас сплошные женихи, за ней ухаживают многие: Жиль, и Мерль, и оруженосец Генрих. Я сказала ей, что надеюсь, что он будет молодым и красивым, и она закивала и принялась говорить о новом рыцаре при дворе, который поклонился ей на последнем балу.

Конечно я думала о нем. О человеке, который спасет меня и с которым мне предстоит провести всю жизнь. О том, кто будет самым близким мне человеком в мире, где не останется никого из тех, кого я знала. Я только надеюсь, что он будет добрым или хотя бы понимающим. Что не захочет устроить свадьбу на следующий же день. Что даст мне время привыкнуть к новому и оплакать старое. Пожалуйста, пусть он будет добрым».

— Вы зря боялись, принцесса Роза. Ваша фея позаботилась о том, чтобы вы проснулись среди тех, кого знали с детства. Чтобы вы никого и ничего не потеряли, а только обрели еще больше. Ах, если бы она рассказала вам об этом заранее, вам не пришлось бы так опасаться будущего. Наверное, даже добрым феям свойственны жестокость и легкомыслие.

Принц хмыкнул. В жестокости фей он не сомневался — в конце концов это их чары держали его в плену уже который день и, как он начинал подозревать, будут держать до конца его жизни. Кто бы мог подумать, что оказаться в сказке настолько опасно. Это что же, когда наконец найдется правильный принц и принцесса проснется, ее будут окружать останки менее удачливых претендентов на ее руку? Бррр…

— Не волнуйтесь, Ваше Высочество, — пробормотал Элрик. — Если я почувствую, что мне скоро конец, я постараюсь скрыться с ваших глаз. Не хочу портить ваше пробуждение столь печальным зрелищем.

Еще через две ночи дневники принцессы внезапно закончились. На последней странице, после описания праздничного бала и полученных подарков, Роза написала: «Меня пытаются уверить, что предсказание феи неточно и у меня впереди может быть целый год — до следующего дня рождения, но я почему-то уверена, что все случится совсем скоро. Может быть даже сегодня. Мой последний праздничный подарок. Я готова. Я только надеюсь, что матушка не будет плакать слишком долго. Что батюшка найдет себе настоящего наследника. И что мне в моем долгом сне будут сниться хорошие сны».

Элрик со вздохом отложил записную книжку. Потер уставшие глаза. С трудом поднялся из кресла — в последние пару дней он вообще двигался с трудом, словно тело стало весить в десять раз больше и каждый шаг требовал огромного усилия. Он бросил взгляд на фигуру Гастона, свернувшегося в углу возле окна. Его вечный спутник тоже быстро терял силы и старался теперь не отходить далеко от своего принца. Элрик в который раз ощутил вспышку вины за то, что своим неумеренным любопытством погубил не только себя, но и Гастона.

Принц подошел к окну, вгляделся в окружавшую замок темноту. Тонкий серпик месяца висел совсем низко над горизонтом, а в стороне от него над зачарованными зарослями дрожало зарево — это горели костры военного лагеря. Принц подумал о том, как его родители узнают, когда он умрет. Сколько будут они ждать, лелея надежду, и когда наконец сдадутся? Потом он подумал о том, сколько всего хотел сделать в своей жизни, сколько хотел узнать, и испытать, и увидеть. И о том, что он теперь вряд ли все это сделает. Это было горькое чувство.

Наконец Элрик отвернулся от окна и подошел к кровати принцессы. Откинув полог, он позволил себе присесть на край постели. Позволил себе полюбоваться еще раз нежными чертами, длинными ресницами, свежими розовыми губами и тонкой бледной кожей. Представил все те чувства, мысли и эмоции, что таились за этой неподвижной маской. Он поймал непослушными пальцами золотистый локон.

— Я надеюсь, вам снятся прекрасные сны, принцесса. Добрые и жизнерадостные, такие же, как вы сама. Я так хотел бы поговорить с вами по-настоящему. Я столько хотел бы вам рассказать и показать. Простите, что не смог спасти вас. Не сумел разрушить это чертово заклятие. Я бы все сделал, чтобы помочь вам, Рози, все. Но, видно, этого не достаточно. Простите. Мне так жаль…

Он наклонился и поцеловал принцессу в прекрасный высокий лоб, затем помедлил, но все же коснулся губами ее губ: совсем легко, почти неощутимо.

Ответный вздох был таким же легким, как прикосновение крыльев мотылька.

Элрик резко выпрямился. Голова у него закружилась: может быть от слабости, а может от того, что ставшая привычной неподвижность комнаты сменилась вдруг множеством движений. Качнулись занавески, вздутые внезапным порывом ветра, зашелестели под его прикосновением листы оставленной на столе книги, зашевелилась и принялась потягиваться свернувшаяся у подножия кровати служанка, заворочалась в кресле у стены заплаканная женщина в короне. Вековую тишину сменили вздохи, шорохи, стук дверей, шум шагов, перекликающиеся голоса. Если бы принц подошел к окну, он увидел бы, как зачарованная живая ограда растворилась в воздухе прямо на глазах окружавших ее часовых. Где-то там, в лагере, отец Элрика требовал немедленно подать себе коня, чтобы кинуться на поиски сына. Где-то в одной комнате с Элриком зевал и оглядывался по сторонам другой монарх, которому вскоре предстояло встретить коллегу и решить с ним нелегкий вопрос — как уместить на одной территории два королевства.

Всего этого Элрик не замечал, потому что прямо перед ним происходило настоящее чудо. Дрогнули и приподнялись длинные ресницы, серые глаза уставились на него с удивлением, потом с пониманием. Шевельнулись нежные губы и принц выдохнул:

— Здравствуйте, принцесса Рози.

— Здравствуй, мой принц, — ответила девушка. Она чуть склонила голову на бок. — Мне снилось, что кто-то разговаривал со мной.

— А… наверное, это был я, — смутился принц, припомнив все, что не задумываясь наболтал за последние дни.

— Ты говорил, что хотел бы показать мне другие страны и твои любимые книги...

— Конечно.

— Правда? — удивилась принцесса.

— Все, что ты захочешь.

Лицо принцессы озарилось самой прекрасной в мире улыбкой и Элрик подумал, что оказаться в сказке — это совсем даже не плохо. Это просто замечательно.

Про Красную шапочку

Солнечное утро уже превратилось в жаркий летний день, когда Красная Шапочка вступила под сень старого леса.

Конечно же ее звали совсем не так, хотя головной убор у нее был, и даже нужного цвета — как и требовала традиция. В руке девушка несла корзину с гостинцами для бабушки. Она внимательно поглядывала по сторонам. Красная Шапочка слышала сказки и прекрасно знала, что лесу доверять нельзя. И не обманулась в своих ожиданиях. Она только-только успела углубиться в чащу на пару сотен метров, когда из-за толстого ствола ей навстречу выступил волк. Выступил и уселся на ее пути, склонив голову на бок и свесив язык, как обычная дворняга.

Но девушку было непросто напугать. Быстро сунув руку в корзинку, она выхватила припрятанный под пакетом с пирожками пистолет и направила его на волка.

— Только попробуй подойти!

Зверя ее действия ничуть не напугали. Он широко зевнул, продемонстрировав красную пасть с впечатляющими зубами, а потом принялся остервенело скрести лапой за ухом. Красная Шапочка сделала шаг ему навстречу, и волк попятился, но не испуганно, а игриво припадая на передние лапы, словно собака, ждущая, что ей бросят мячик. Еще шаг вперед и прыжок назад, и еще, пока они не оказались на развилке. Зверь уселся в траву между двумя тропинками и выжидательно посмотрел на девушку. Она, сбитая с толку, смотрела на него. Наконец нерешительно махнула рукой с пистолетом:

— Я, пожалуй, пойду по правой, ага? Не вздумай преследовать меня!

Волк насмешливо фыркнул и в три прыжка скрылся за поворотом левой тропинки.

Девушка, как уже говорилось, слышала сказки. Она слушала их каждый вечер с глубокого детства, и теперь страх за себя сменился в ней тревогой за бабушку. Все еще не выпуская из руки пистолет, она припустила по тропинке бегом, радуясь, что традиция оговаривала только головной убор и не помешала ей надеть джинсы с кроссовками.

Тропинка уперлась в знакомую дверь старого домика, и девушка прислонилась к ней, переводя дыхание. Потом постучала и прислушалась. Изнутри не доносилось не звука. Красную Шапочку охватило нехорошее предчувствие. Быстро наклонившись, она отодвинула камень, приваленный к порогу, схватила лежавший под ним запасной ключ, торопливо отперла дверь и толкнула ее.

— Ба? Ба, ты здесь? Это я... Ты дома, бабуля?

Ответом ей была тишина. Сжимая рукоять пистолета в мгновенно вспотевшей руке, Красная Шапочка двинулась внутрь дома.

Здесь все было как обычно — потемневшее дерево шкафов, семейные фотографии на стенах, кружевные салфетки на спинках кресел, герань на подоконнике. Возле окна в бабушкином любимом кресле-качалке сидел незнакомый мужчина лет двадцати пяти в черной футболке с изображением волка и черной кожаной куртке. Ноги в тяжелых ботинках он закинул на ситцевый пуфик, а возле его локтя на маленьком столике стояла пара чашек из бабушкиного сервиза и чайник. В воздухе пахло свежезаваренным чаем.

— Ты кто такой? — выкрикнула Красная Шапочка, наконец спохватившись, что этого человека тут быть никак не должно. Он лишь склонил голову набок. Очень знакомым жестом склонил. Потом почесал пальцем за ухом, усмехнулся и подмигнул девушке.

— А ты как думаешь?

— Что ты сделал с бабушкой?

— Я? — человек, который при этом был волком, поднял руки, демонстрируя пустые ладони. — Я к ней даже не прикасался.

— А где же она?

— Пошла в гости к подруге в соседнюю деревню, насколько я понимаю. Да опусти ты уже свою железяку и садись. Чаю, вон, выпьем.

Девушка и не думала опускать оружие.

— Что ты вообще здесь делаешь? — спросила она, стараясь незаметно оглядеться по сторонам и найти хоть какую-то подсказку.

— Тебя жду, — пожал плечами Волк.

— Чтобы съесть? — ляпнула девушка, на что тот лишь фыркнул.

— Не-ет. Я вроде не голодаю пока.

— И почему я должна тебе верить? Я для этого слишком часто слушала сказки. И семейные истории. Сколько моих прабабок ты съел? Каждый раз одно и то же... Но со мной этот фокус не пройдет.

Волк страдальчески закатил глаза и покачал головой.

— И чем ты только слушала? Во-первых, это был не я, а мои предки. Во-вторых, если бы твоих прабабок съели, откуда ты взялась бы? Ты же не веришь в вариант с дровосеками и потрошением, а? Вот это была действительно дурацкая приписка. Со старыми историями вечно так. Ну, ты сядешь наконец?

Красная Шапочка упрямо покачала головой, хотя руку с пистолетом все же опустила.

— Ну, как знаешь. — Волк с сомнением заглянул в чашку, потом вытащил из кармана плоскую фляжку, сделал из нее пару глотков и довольно зажмурился. — Так вот, возвращаясь к историям. Я знаю, что их вечно запутывают, но ты же умная девочка, ты наверняка до чего-нибудь додумалась. Поделишься соображениями?

Все так же настороженно девушка придвинула к себе ногой табурет и опустилась на него, не спуская глаз с собеседника.

— Конечно я знала, что в сказка все не совсем так. Для начала, я вовсе не маленькая девочка. И мои предки, приходившие в лес, тоже не были детьми — обычай требует, чтобы этот путь совершали девушки, достигшие совершеннолетия. И эта дурацкая шапка, — она сердито сдернула с головы вышеупомянутый головной убор, — это какой-то опознавательный знак.

— Умная девочка, — похвалил Волк, и она оскалилась на него недовольно.

— А можно без вот этого вот покровительственного тона?

— Хорошо-хорошо. Так до чего еще ты додумалась? Для чего вы приходите сюда, став взрослыми.

— Хм... ты мне скажи. Жертвоприношение? Инициация?

— Или все проще? Тебе попадались варианты сказки с моралью? Насчет того, почему юным девицам стоит сторониться незнакомых мужчин?

— То есть...

— А самое главное, ты когда-нибудь задумывалась, почему в сказках нету ни отца, ни деда — сплошные женщины? А своего отца ты когда-нибудь видела? Хотя бы на портрете?

— Нет, — она замотала головой и обеими руками вцепилась в свой дурацкий пистолет, словно в спасательный круг. — Ты что, хочешь сказать?..

— Ага, дошло, я вижу. Все верно. Испокон веков женщины твоей деревни и еще пары соседних приходят в лес, чтобы встретиться с одним из нас и зачать ребенка. Если рождается мальчик, его относят в чащу, и мы выращиваем его как одного из нас. Если рождается девочка — она остается в деревне. Чтобы когда вырастет, тоже прийти сюда и продолжить род.

— Но зачем? Почему?

— Потому, выражаясь современным языком, что ген оборотничества передается по женской линии, а проявляется способность лишь у мужчин. Поэтому лес — наш дом, а вам в нем не выжить. И поэтому вы, — он указал на нее рукой с зажатой в ней фляжкой, — помогаете нам не вымереть.

Красная Шапочка уставилась на него, потом решительным жестом выхватила из его пальцев фляжку и надолго приложилась к ней. Волк уважительно присвистнул. Девушка перевела дыхание и облизнула губы, мужчина внимательно следил за каждым ее движением.

— Ничего себе новости. Но если ты полагаешь, что я сейчас, как примерная девочка, кинусь помогать тебе продолжать род, то ты глубоко заблуждаешься, — она сверкнула на него глазами.

— Да ладно тебе, мы же не в средневековье живем. В наше время обычай работает просто как возможность молодым людям из двух миров познакомиться и пообщаться. Сложится что-то — отлично, не сложится... доедим твои пирожки и разбежимся каждый в свою сторону.

— Познакомиться, говоришь? — Красная Шапочка окинула Волка изучающим взглядом. Он был довольно хорош собой, в таком несколько бунтарском стиле. Светлые глаза, черные волосы, стянутые сзади в хвостик, насмешливая улыбка. Обычно ей такие и нравились. Девушка задумалась. С одной стороны, чувство противоречия заставляло ее сопротивляться навязанному знакомству, с другой... он ведь ее ни к чему не принуждает, верно? Она наконец решилась. — Познакомиться я не прочь, но чай в бабушкиной гостиной — не совсем мой стиль.

— И не мой тоже, — рассмеялся Волк. — Хочешь, сгоняем в соседний город, там сегодня какой-то концерт?

— Давай! — кивнула Красная Шапочка и сунула, наконец, пистолет обратно в корзинку. — А на чем сгоняем-то?

— Следуй за мной, — подмигнул мужчина. И привел ее к задней стене домика, к которой был прислонен самый настоящий новенький мотоцикл. Девушка почувствовала, как на нее накатывает какое-то безбашенное веселье.

— Серый Волк — байкер? Тебе не кажется, что это как-то очень уж... штамп, что ли?

Волк лишь усмехнулся, продемонстрировав все зубы.

— Раз уж ты живешь в сказке, привыкай использовать правильную терминологию. Это не штамп, это архетип.

Красная Шапочка радостно рассмеялась и устроилась на сиденье позади Волка. Взревел двигатель, и мощная машина помчалась прочь по укатанной тропинке. Сказка, как ей и положено, продолжалась.