Старые Майсы

Затерявшиеся

Батько Левко, что гулял по Правобережью в 18-ом был честным бандюком. Ни красным, ни белым, ни желто-голубым не служил, казаковал с хлопцами сам по себе. Даже антисемитом особым не был. Хоть и громил еврейские местечки, но не со злости, а по недоразумению или от обиды. Вернее, вначале по недоразумению, а уж потом от обиды, когда выяснилось, что с них и взять-то толком нечего.

Аккурат, после того как спалили батьковы молодцы Журяны да Каримовку, подстерегла Левкину ватагу вражья засада. Понадеялись на безлюдье вот и угодили под пулеметы. Как раз в том самом месте, где впадает в степную Самару мутная Волчья речка. Не знаю кто ее устроил: краснюки, золотопогонники, а может и хлопцы Нестора Ивановича да только выкосило там казаченьков, почитай, на пень. Только сам Левко да Василько с Петром ушли меж холмов в степь. Долго бежали наметом, пока кони мылом не пошли. Тут хочешь, не хочешь, пришлось на шаг перейти: пешему в степи верная смерть. Особенно если в маузерах на три молодца два патрона, а в сумах кроме хлебных крошек да четверти дрянного самогона только пыль дорожная. Едут сторожко, оглядываются, а вокруг одно дикое поле да небо в полмира.

Долгонько так тащились меж пологих курганов, когда глядят - идет им навстречу какая-то фигура. Пригляделись - девка. Даже не девка - девчонка. Лет 10 не более. Тоненькая что соломинка, дунь- переломится. Вокруг ширь да сушь, и дыма не видать, а она топает себе, просто без стежки. Рубашонка белая, личико тоже, ножки босые. И ни пылинки на ней, словно не по степи идет, по горнице прогуливается.

Придержали хлопцы коней, заулыбались. Бандит, известное дело, тоже душа человеческая. Ребенка просто так не обидит.

-Куда путь держишь, красавица? - спрашивает атаман, а девчушка усмехнулась, да и говорит:

-Домой иду, дядечка...

-А как звать-то тебя, доченька?

-Ну если охота, можете Галькой.

Голосок тихий такой, но звонкий как у жаворонка. Не столько расслышишь сколько угадаешь. Подкрутил Левко казацкий ус:

-А что, Галочка, найдется ли у тебя дома место для трех перехожих? А может и водица с хлебом-солью отыщется?

-Места всем хватит, - отвечает девчушка,- И воды с солью вволю.

-А коли так может проводишь нас, а то мы, девонька, не тутошние.

Девчушка усмехнулась, личико хитрое, лисье:

-Да я сама смекаю, не здесь ваше место. Ладно, коли собрались в гости, за мной езжайте.

Левко хотел было подхватить малышку, посадить перед седлом, но конь невесть с чего захрипел словно от волчьего духа, да и девчушка в сторону отскочила:

-Вот еще!- говорит,- Не стану я верхом ездить! Нет, дяденьки, лучше я сама пойду, ножками, а вы за мной поспешайте.

Сказала и потопала. Усмехнулись хлопцы: "Ишь, гордая",- и помаленьку за ней наладились.

Ковыль седеет, полынь пылью горчит, стародавние курганы спины горбят. Идет девчушка диким полем. Вроде и не спешит, а только добры кони за ней еле поспевают. Сперва шагу прибавили, потом на рысь перешли. Солнце за Лысую Могилу закатилось - в карьер понеслись. Широко идут, пыль под Луной льдистым серебром светится, а девчушка знай себе шлепает, не оглядывается. Хлопцам бы призадуматься, попридержать жеребцов, да нет, скачут что завороженные. Склонились к самым гривам, глаз от проводницы отвести не могут. От платья ее белого как смертный саван, от аспидно-черных кос.

Вот и Луна зашла, новое Солнце над головой повисло. Остановилась девчушка, обернулась к парубкам. Стоит, ухмыляется. Лицо зимнее, словно инеем подернулось, глаза горят как жаринки в костре. Или это просто полудень в них отражается?

-Вот я и дома! Милости прошу, гости дорогие. Не я звала, сами напросились.

У хлопцев словно пелена с очей спала. Глядят по сторонам, куда их занесло, понять не могут. И прежнее-то место нежилым было, а это и вовсе дикое. Вокруг холмы, как горы: то ржавые, то бурые. Словно в старой крови всё. Посерел Левко, побледнели Петро с Васильком.

-Ах ты, чертова дочь, куда завела? Где люди? Где вода, да хлеб-соль обещанные?

Рассмеялась огнеглазая:

-И чем это вам мой батька не потрафил, славные разбойнички? А люди... Откуда же им взяться если ты, Левко сам со товарищи порубил их? Кого в Журянах, кого в Каримовке.

-О чем ты, Галочка?-взмолился атаман,- Пожалей! Не губи! Хоть водицы дай, да укажи как отсюда выехать.

-Какая я тебе "Галочка"? Это там, в твоей степи дозволено было меня по-простому звать, а здесь, в моих палатах изволь величать полным титулом. Эшкигаль я! И не жалеть мне положено, а именно губить души проклятые.

-Соврала значит, чертовка? Воду сулила, хлеб-соль обещала, а сама... Зарублю!

Выхватил Левко свою шашку, полоснул с полплеча, с потягом, даже искры из-под клинка брызнули. Стоит демоница, улыбается:

-Ох и глуп же ты, дяденька. Спрячь сабельку, не смеши... А обещанное - получишь. Ни к лицу дочери Ашмодая лгать простым смертным. И соли, и воды дам тебе полной мерою, с царской щедростью. Но хлебушка- не проси. Не сулила я его тебе, не выдумывай!

Только тут заметили конники, вроде блестит за спиной Эшкигаль озеро. Бросились вперед, скатились с коней, припали к воде.

От хриплого крика вздрогнуло над горами раскаленное небо. Вода, солоней самой соли, пуще пламени обожгла обветренные губы.

-Довольны ли вы, гости дорогие? Если что не так - не обессудьте. Солоны слезы, да и кровь человеческая не слаще.

Молчит Левко. Понурился Василько. Петро приоткрыл рот, словно сказать что-то хотел, но из горла - только шипение. Словно у пустынной гадины.

Велика Иудейская пустыня. От края до края неба только пыль, сушь да обожжённые холмы. С двух сторон горы, с третьей замерло на века Мертвое Море, с четвертой закат. Тихо вокруг, но кто умеет - услышит, как стучат ночами по чёрным камням усталые копыта. Это легинь Левко со своими парубками ищет выход из дворца безжалостной Эшкигаль.

Золотой сад

В зеленой долине, недалеко от теплого моря жил да был городок. С одного края мечеть, с другого церквушка, с третьего, на склоне горушки- развалины стариного храма, невесть для каких богов в незапамятные времена построенного. Те из горожан, которые по пятницам собирались в мечети, звали свое селение Алтынбахча, другие, которые по воскресеньям молились в церкви,-Хризопреиболом, а единственный на всю округу еврей-сапожник- как захочется. Какая, на самом деле разница, на каком языке называть городок, если оба слова означают одно и то же: «Золотой Сад». Он и в самом деле был золотым, этот маленький теплый городок: то от лютиков да ястребинок, то от больших сладких до медового отблеска яблок и апельсинов...

В христианских дворах зрели золотые грозди, мусульмане варили в больших котлах наваристый, золотистый от шафрана плов... Какого вам еще золота нужно?

Так и жили вместе, только молились порознь, ну да это не нам решать. Может, самому Господу Богу больше нравится, когда разные люди ему по-разному славу возносят? Ведь и у птиц не одна песня на всех...

Как-то, в начале лета, появился в городке мальчишка. Невесть откуда пришел, ни в мечеть, ни в церковь не заглянул, поселился в тех самых развалинах, что когда-то были домом неведомого бога.

До того времени в городке всего пара настоящих нищих было. Ханума- мусульманка, да Петрос-юродивый. Каждый на своей паперти подаяние просил, чтобы ни крещенный люд, ни последователи Магомета о милосердии не подзабыли, а новенький, по малолетству, или по какой другой причине, и просить-то не умел. Дадут ему ломоть лепешки, или горсть изюма, - возьмёт, улыбнется, не дадут,- не надо... Люди в городке были добрыми, так что голодать сироте не приходилось.

Сначала, городской мулла с попом нет-нет да и наведывались к пришельцу. Все понять хотели, не из их ли паствы овечка приблудная, но куда там... Крестился и намаз мальчишка творил одинаково заучено, суры из Корана и главы из Евангелия наизусть шпарил, да только все каким-то насмешливым голосом, без благоговения и страха божия. Словно не человек, а ученый скворец. Пожали плечами добрые пастыри, да и руками махнули...

Так и прижился мальчонка. С утра до вечера шатался по базару, не шалил, не воровал, только ко всем приглядывался.

Как-то присел на полено возле гончарной мастерской, смотрел как вырастают под пальцами мастера новые кувшины да горшки, а потом вдруг спросил:

-Дядя гончар, а почему у тебя пистолета нет?

Али-горшечник даже рассмеялся:

-Зачем мне пистолет? Что я стражник? Волки да разбойники в округе еще в стародавние времена повывелись, а против мух ни один пистолет не поможет...

Сперва посмеялся, потом задумался. «Разве пистолет только для защиты от ворогов нужен? В прежние времена ни один уважающий себя мужчина без красивого оружия и со двора не выходил. Хороший пистолет, с рукояткой из красного дерева, да с серебряными накладками, - это же красота неописуемая!». День думал, два думал, а через неделю съездил на ярмарку в большой город, горшки продал и себе забавку купил. Все в кофейне так и ахнули, когда Али заявился туда в праздничном костюме, с пистолетом за кушаком. Словно большой человек, а не простой гончар...

Это только дети думают, что взрослые люди игрушек не любят. Любят, да еще как! Особенно обидно, когда у соседа есть какая-нибудь вещица, а у тебя ничего! Трех дней не прошло, Ашот- водонос явился в кофейню с новеньким револьвером английской системы, потом Мустафа- лепешечник, потом... Через месяц все мусульманские мужчины щеголяли при оружии, словно в набег собрались: кто с наганом, кто с пистолем, а некоторые даже ружья за спиной таскали. Смех, да и только!

Православные сперва смеялись, потом перестали: «Зачем это соседушки вдруг, ни с того ни с сего вооружаться решили? Лихих людей в округе сто лет как нет, охотиться в окрестных горах только на мышей можно... Ох, не спроста это все... Улыбаются-то они по-прежнему, а что за улыбками прячут, одному Богу ведомо». Кто-то припомнил, что в стародавние времена нечестивые магометане главными в этих местах разбойниками были, и вообще сильно обижали православных христиан... Вон и Симеон, местный мученик, который многими в Хризопреиболе святым почитается, разве не ими убит?

На всякий случай, не со зла, но ради одной предосторожности, начали и они покупать себе оружие. За кушаками не носили, не в обычае это у православного люда, но разве в штанах карманы маленькие? А ружья и дома хранить можно, если лихой человек сунется, будет чем оборониться.

Карманы, конечно, непрозрачны, но когда человек в них оружие прячет, все равно видно. Правоверные мусульмане долго не обращали внимание на странное увлечение соседей, но в конце концов и они призадумались: «С кем это гяуры воевать решили? Добро бы носили пистолеты за поясами, для красоты, как все честные люди... Так нет, прячут... Не иначе, недоброе затеяли».

Такие мысли- хуже осенней слякоти. От них гаснут улыбки, осыпаются цветы, а люди делаются худыми и грустными... Мустафа- лепешечник высох как прошлогодний сухарь, Сидор-молочник пожелтел как корка старого сыра, а его товар, наоборот, стал белым и сухим, будто кусок известняка. Куда-то исчезли улыбки, и даже трава на выгоне посерела... Только приблудный мальчишка словно не замечал морока ползущего по улицам когда-то золотого города. Он даже, вроде поправился немного, щеки румянцем налились, а смеялся так весело, словно вся радость мира ему одному досталась...

Так бы, может быть, продолжалось и до сего дня. Мало ли людей живет в грустно до неулыбчиво? Все в конце концов привыкают и блеклому небу, и к пыльному ветру, и к недобрым взглядам соседей. Просто от этого заборы становятся выше, замки тяжелее, а песни печальнее. Нужно думать, и горожане в конце концов притерпелись бы, но всему помешали кошки...

Кошки - звери своенравные. Едва наступит у них пора свадеб, хвостатые кавалеры заводят свои ночные песнопения, - куда там испанским грандам с их серенадами! Люди и раньше-то полночные рулады не больно жаловали, а тут, когда черные мысли и без того уснуть не дают... Сейчас даже трудно выяснить, у кого первого терпение лопнуло. Одни говорят у Симона-кузнеца, другие на Нияза-шерстобита кивают, а третьи утверждают, что сам достопочтенный мулла, ошалев от бессонницы начал палить по кошачьему концерту... Не знаю, разогнал он полночных певцов или нет, а только окно соседу расколотил.

Утром на улице шум, гам и конец света! Надо же такое удумать: по окнам стрелять! Кошки ему, видишь ли, помешали... Да этим басурманам и повода не нужно! Хлебом не корми, дай честному человеку голову прострелить! Тихонями прикидывались, а у каждого- целый арсенал... Душегубы!

Слово за слово, вот уж и кулаки в ход пошли, а там и до стрельбы недалеко... Благо из чего стрелять, - у каждого найдется. Припасли...

Улица на улицу, лава на лаву, из конца в конец закипел городишко. Не только мужчины, - бабы всполошились. Кому огнебойного оружия не хватило: за топоры, за вилы взялись, да и пылающая головня сгодится, особенно если вражий сеновал сразу за забором. Высоко поднялись над городком языки пламени, заскакали с дома на дом, с улицы на улицу. Да и как не разгуляться пожару, если тушить некому: всех от мала до велика захватила кровавая круговерть, не выпустит.

Хищно метались меж горящих домов орущие стаи, ворогов выискивали, грудь на грудь сходились в смертном бое, вверх глянуть некогда. А если бы глянули, увидели бы, что стоит на склоне горы, у древней руины пришлый мальчишка. Да и не мальчишка уже вовсе: примара жуткая. Голова в облака упирается, глазища горят алым пламенем... Долго любовалось чудище побоищем, а потом протянуло когтистые лапы к дымным небесам и расхохоталось. Вздрогнула земля от смеха нежити, вздыбилась, в пыль да золу обрушила горящие дома и церквушку с мечетью. Зазмеились по долине трещины и едкий дым из самой Преисподней, смешался с гарью пожарища... А чудище все хохотало, и невесть у кого спрашивало сквозь смех: «Дядя гончар, а почему у тебя пистолета нет?»

Чародей (Рассказ графа Джакомо Калиостро)

Черт бы побрал эту варварскую страну, вместе с ее жирной императрицей и тем, что они называют дорогами! Первая вышвырнула меня из Петербурга, а вторые решили во что было ни стало утопить в грязи. А не угодно ли фигу с прокисшим веронским, синьоры! Граф Калиостро не тонет!

Между Журянами и Коршанами отчаявшись затопить меня снаружи, чертова распутица решила растворить изнутри. Из-за насморка дело дошло до того, что я уже не мог произнести самого простого заклинания. До сих пор вздрагиваю стоит припомнить, что явилось, когда на одном из постоялых дворов решил вызвать Клеопатру! Мама мио, Санта Фелисия! И оно еще угрожало полюбить! Даже когда мне рубили голову в Дрездене так не переживал...

В Коршанах решил, что пора вспомнить про отдых:

-Вот что, синьор Ванька, - говорю кучеру,- Найди гостиницу. Но только не этот ваш "Постоялый Двор", мне не стоять, а отлежаться нужно.

Мужик по русскому обычаю под шапкой почесал:

-Это можно. Только, барин, я тебя к еврею на постой определю, а то мужики тут глазастые, за понюх перца стибрят чего-нибудь.

Ладно, думаю, к еврею так к еврею... Все равно не понять при чем тут перец, да каким боком в рассуждения Тибр влез. Кстати, до сих пор удивляюсь, почему россияне так часто итальянские места поминают. Особенно Пизу. Мне, конечно, даже приятно, а все равно странно.

На первый взгляд еврей показался самым обычным. Такие и в Европе водятся. Маленький, тощенький… Как жаворонок "а ля Провансаль".

Я человек приличный, первым делом серебряный целковый хозяину сунул. Думал порадовать, а он как зыркнет… просто мурашки по коже! Целый табун. Не взгляд, а шпага. Помню в Цюрихе мне такой же глазастый попался. Больше часа издевался, никакой гипноз не брал паразита! Хорошо у меня напарник с дубиной был... Так и этот, даже в руки монету не взял:

-Убери цацку. Сам играйся, на год хватит...

Я даже губу прикусил: ишь, догадливый... Будто я без него не знаю, что состряпанное мной серебро больше года не держится, медью становится.

Только открыл дорожный дневник, записать злоключения, чую, с аурой еврейского жилища что-то неладное происходит. Сначала кучер заревел испанским быком на корриде. Потом, из стенки мальчишка полез. Я человек бывалый, смекнул: дело нечисто. Сложил пальцы "рожками" (от бесовского наваждения очень хорошо помогает), и сижу себе спокойно, Матерь Божью Пармскую поминаю, а кучер человек темный, глаза выпучил и хрипит:

-Эй, чего это он!

Старик на пацана глянул, руками всплеснул:

— Вот шлиммазл! Сколько раз тебе говорил, не пугай людей, ходи через дверь! Да вы не бойтесь: Велвеле паренек смирный! Холодно ему в могиле, вот и заходит, в живом тепле погреться

Ну мне-то ничего, я образованный, а Ванька взял и бухнулся в обморок.

Старик заохал, и ну моего кучера по щекам хлестать, да где там! Я хотел посоветовать шнуровку распустить, но вовремя вспомнил, что русские мужики корсетов не носят

-Велвеле, - закричал хозяин, - Принеси с полочки баночку с красным порошком. Сам знаешь какую...

Синьоры, за годы скитаний мне пришлось совершить немало чудес. В Падуе, всего за три унции серебра я заставил местную Богоматерь плакать кровавыми слезами, в Цюрихе довелось изгонять бесов вместе с бесноватыми, а вином, в которое я самолично превратил воду, можно напоить эскадрон кирасир или троих русских сапожников, но увиденное потрясло даже такого мага и чародея, как я! В мятой жестяной кружке хитрый еврей как ни в чем не бывало размешивал с водой искрящийся красный порошок. Самый настоящий Красный Лев, именуемыми еще Великим Магистериумом или Философским Камнем. У меня даже в глазах потемнело от такой несправедливости. Синьоры, я не завистлив, но каково честному чародею видеть, что презренный невежда овладел столь великими тайнами мироздания! Пока я пытался взять себя в руки, старик влил в глотку кучера необходимое количество тинктуры, и протянул мне оставшееся:

-Вот, выпей... А то еще хлопнешься в обморок за компанию.

Си, господа! Я,- один из немногих смертных, которым выпала честь попробовать на вкус Великий Магистериум! Описывать, что именно я почувствовал, когда магическая субстанция коснулась моего языка и неба не буду. Непосвященным все равно не понять. Ощущение незабываемое! Даже лучшее Кьянти по сравнению с этим напитком покажется крестьянской кислятиной.

Когда малость пришедший в себя Иван отправился в кабак, сглаживать последствия чудесного лечения, я не выдержал:

-Старик, не могу понять, зачем ты с такими познаниями сидишь в медвежьей дыре? Инкуб у тебя вместо слуги, тайну Великого Магистериума познал... Мог бы блистать при лучших дворах Европы, деньги лопатой грести!

-Какой еще инкуб? - удивился старик,- Велвеле, что ли? Так он никакой не инкуб, а обычный диббук, и нечего на мальчика наговаривать... А что до денег, то в наших краях лопатами другое гребут.

Сказал и смотрит, не понять, всерьез говорит или просто дурака валяет.

В ту ночь я долго не мог уснуть. Чуть прикрою глаза вижу проклятый фиал с заветным порошком... У меня глаз верный, сразу прикинул: там еще много осталось... Фунтов тысячу железа в золото обратить можно, не меньше. Жалко такие деньжищи в избушке полуграмотного еврея оставлять.

Полночь миновала. Старик храпит, ручной инкуб развоплотился куда-то по своим астральным делам, а я ворочаюсь как пажик которого красотка в первый раз обнадежила. Наконец не выдержал. Сполз с лавки и тихонечко направился к заветной скляночке. Подошел, руку протянул, и чуть не вскрикнул от неожиданности. Как огнем обожгло! Гляжу, сидит на полочке крохотный такой серафимчик, пылающий мечик в лапке держит.

-Нехорошо, синьор граф. Неужели Вам в детстве забыли сообщить, что воровать грешно?

Сказал и хихикнул, словно он не Райский Дух, а из бесовского яйца вылупился. Я, как культурный человек, шёпотом помянул его ангельскую матушку и назад поплелся. Так до утра и провалялся без сна... Даже всплакнул от обиды и боли в обожженной паршивцем руке.

Вот так-то, господа... Клянусь Пизанской Богоматерью, ноги моей больше в России не будет! Пропади она пропадом, вместе с ее непролазными дорогами, и обитающими по их берегам ненормальными!

Сказка старой Праги

В том, что произошло у пивной возле Пороховых Ворот кроме самого Лейбла-Хаима и винить-то некого. Незачем еврею выходить из Гетто по вечерам. Особенно в воскресенье, когда добрых католиков просто распирает от благочестия и крепкого пива.

Били старика совсем недолго. После пары хороших ударов Лейбл свалился, а пинать лежащего не интересно.Богобоязненная паства Пана Епископа немного подождала, но старик лежал не двигаясь, словно и на самом деле помирать собрался. Пришлось разойтись.

Только когда совсем стемнело, Лейбл приподнял голову, закряхтел и попытался встать. На ноги подняться удалось не сразу. Хорошо, до стены недалеко оказалось. Немного передохнул облокотившись, и даже не отряхнув пыль, побрел вдоль улицы в сторону большого пустыря за Георгиевым монастырем.

Луна уже поднялась выше крыш. Рав Лейбл остановился на границе тени от звонницы, взглянул на небо, на упругую полосу Влтавы, и начал облачаться. Достал из-за пазухи мешочек с теофиллин, укрепил как положено: аль а-рош - на лбу, аль а-яд - на правой руке. Развернул спрятанный до поры под одеждой талес, набросил на плечи, расправил кисти-цицит.

Враг появился из тени, словно ждал пока старик приготовится к поединку:

-Зачем ты здесь, смертный?

-Я пришел, чтобы закрыть для тебя дорогу в Прагу, Губитель.

В лицо старому раввину ударил морозный ветер:

-А по какому праву, ты, чья жизнь одно мгновение, осмеливаешься встать на пути Вечного?

-Ты не вечен, Губитель. Придет время, и Тот, Кто дал тебе силу, отберет ее.

Призрак расхохотался, и Лейбл почувствовал, как по щекам полоснули ледяные когти:

— Это случится еще не скоро, старик...

Тварь на плече Губителя расправила перепончатые крылья и в ее глазницах вспыхнули зеленоватые огоньки.

-Я не пущу тебя, Безжалостный. Ни тебя, ни твою Чуму.

-Ты слишком самонадеян, обреченный...

Ветер усилился. Он свистел в ушах, врывался в легкие, а ведь каждый вдох и без того отзывался болью в ребрах, по которым совсем недавно прошлись подошвы сапог.

-Я не пущу тебя! Силой милосердия Творца, властью данной мне твоим именем, закрываю вход в Прагу для тебя. Возвращайся в Бездну, Малах Машхит!

Враг отпрянул, но ветер не ослаб. Черные волны нездешнего холода развевали седые волосы, трепали бороду:

-Ты забываешь, старик, что я тоже знаю твое имя!

-Вот как? Может, даже осмелишься его произнести?

-Уйди, прах! Повелеваю, не препятствуй моей власти, Лейбл... Лейбл...

Призрак сник. Второе имя старого каббалиста, имя, означающее на Святом Языке саму Жизнь, не в силах произнести уста Служителя Смерти.

-Ладно... Будь по-твоему, старик. Обещаю, Чума не коснется никого из твоей семьи, или семей твоих учеников. Уйди с дороги!

Лейбл- Хаим покачал головой:

-Нет! - преодолевая сжимающую грудь боль старику приходилось кричать, прорываясь через вой бури, - Нет, Ненасытный, я запрещаю и тебе и твоему прислужнику вход в город. И не пытайся договориться, Машхит.

-Тебе мало? Ладно, еврей, клянусь своим именем, ни Смерть, ни Чума не коснутся никого из твоих единоверцев. Я даже готов пощадить тех христиан, о которых ты помолишься...

-Они не нуждаются в моих молитвах, Губитель, потому что ты не войдешь в Прагу.

Целые охапки тяжелого снега ударили по хрупкой фигурке человека. Раввин покачнулся.

-Уйди, мудрец! Все равно, никто не оценит... Не поблагодарит. Что тебе до чужаков? Зачем защищать убийц крошки Шоши? Или ты забыл? Скажи, кто избил тебя сегодня по дороге к Вратам?

-Держись, Лейвеле,- старику не нужно было оборачиваться, чтобы понять, чьи неожиданно теплые руки обняли его плечи вливая силы в измученное тело. Шоша... Сестренка Шоша, убитая во время погрома на Старом Рынке. Тогда, сорок пять... нет уже сорок семь лет назад. Она не успела добежать до Гетто.

-Держись, братик. Ты ведь сильнее.

Бедная Шоша! Как она смогла сохранить после смерти столько тепла? Но сберегла, и вот теперь делится с ним, живым. Последним жертвует.

-Нет. Ты не войдешь в Прагу... Сгинь, Машхит!

Губитель вздохнул. Сначала с его плеча исчезла Тень Чумы, а потом и сам Черный Ангел растворился в лунном свете. Последним стих Ветер. Рабби Лейбл взглянул на Луну, покачнулся...

Маричек, один из сотен Пражских бездомных босяков возвращался в город, когда Луна уже сползала по небу. Ничего стоящего раздобыть не удалось: скупые поселяне старались не оставлять во дворах ни тряпицы. В торбе болтались только треснутый колодезный ковшик да миска одной, особенно ленивой собаки.

То, что на пустыре за монастырской стеной валялось чье-то тело, Маричка ничуть не удивило: мало ли куда может завести лишняя кружка крепкого пива. Цепко нащупывая босыми стопами стежку, парнишка подошел поближе и чуть не присвистнул: надо же, еврей! Да еще в каком-то плаще с бахромой по краям и коробочками, навязанными черными ремешками на голову и руку.

Мальчишка даже носом шмыгнул, будто проверяя: не пахнет ли серой? Наконец жадность пересилила. Подкрался поближе, присел и стараясь не задеть странной накидки попытался нащупать карман.

-Не бойся, - успокоил сам себя оборванец, - Евреи, они богатые... Тем более этому уже ничего не нужно...

Лилит

Знаете ли вы, что такое «хаперы»? Не знаете? Ну так, дай вам Б-г и не знать про это проклятое семя. Было это во времена царя Николая. Не того, что в революцию расстреляли, а еще первого. Пошла тогда мода по местечкам еврейских мальчишек воровать для царской армии. Прямо средь бела дня или под вечер ворвутся на легкой коляске, подхватят мальчонку, и только пыль из под колес! Рассказывают, царь, чтоб его, на том свете, вместе с этими самыми «хаперами» хапало да не переставало, хорошо за еврейскую кровь платил. И ведь что обидно, нередко этой мерзостью самые что ни на есть настоящие евреи занимались. Впрочем, рассказ не о них.

Солнце уж верхушек деревьев коснулось, когда пронеслись через местечко Журяны, что на Волыни, такие вот «хаперы», чтоб у Творца на их долю лихоманки не хватило, одна холера осталась. Забросили на повозку сына Ханы-вдовы, и скрылись по тряской лесной дороге. Пока народ галдел, пока детей пересчитывали, пока лошадь искали… Короче, что я вам рассказываю, сами понимаете, злодеев и след простыл.

Сама Хана в тот день в соседнем местечке на заработках была, только на закате вернулась. Пришла домой, а там плач да вой. У нее кроме сынка, Додика, еще три девчонки росли, так что, сами можете представить, что в хибарке творилось... Насилу поняла, какая беда приключилась, вскрикнула, словно ее кто кнутом ожег, из дома выскочила и бегом по лесной дороге! А куда бежать-то? Их, окаянных, теперь и на коне не догнать, не то, что пешком.

Да разве голова материнской душе указ? Бежит Хана, кровь в ушах колотится, а глаза сухие. Успеет еще наплакаться…

Луна в полнеба, лесная дорога босые пятки вперед подталкивает, деревья корни с пути убирают: скорее, мамочка, может, еще успеешь! Да где там успеть, пусто вокруг…

Повернула дорога. Глядит Ханеле, глазам не верит: идет навстречу ее Додик. Да не сам, рядом с ним какая-то женщина. Молодая, красивая. Ведет мальчугана за руку, а он ей что-то рассказывает. Замерла Хана, а незнакомка мальца в спину подтолкнула легонько:

- Беги к матери, сорванец!

Обхватила вдова сынка, целует, смеется, из глаз слезы. Наконец, вроде в себя пришла, обернулась к незнакомке.

- Спасибо Вам, добрая пани.

Улыбнулась красавица, очи зеленые блеснули, словно два кошачьих глаза.

- Не за что, Ханеле.

- Ой,- спохватилась вдова, - Что же это Вы одна в лесу-то? Идемте со мной, наши Журяны тут, совсем недалечко, переночуете.

Панна только головой покачала:

- Негоже мне под человечьим кровом быть…

Сказала, повернулась и пошла в лес. Только тут Хана приметила, что как-то странно идет незнакомка. Ноги в коленях по-птичьи гнутся.

Счастливая мать уж и не помнила, как до местечка добралась. Ну а дома всего хватило: и каши, и слез, и расспросов. И подзатыльников, само собой, как без этого.

Утром, чуть рассвело, Хана с сыном уже стояла у дверей синагоги. Дождалась, пока молитва кончилась, подошла к раввину.

- Ребе, - говорит,- Простите глупую женщину, но, честное слово, не знаю, как и сказать…

Раби Элиягу бороду пригладил, говорит:

- А Вы не волнуйтесь, рассказывайте, как есть.

Хана на Додика кивнула:

- Нет, пусть лучше он… А я добавлю, что сама видела.

Мальчонка и рассказал, как дело было. Как швырнули его в бричку, как на лесной дороге вдруг треснула у хаперов ось, как сначала один, а потом и второй ушли в лес искать подходящее деревце, а к нему подошла незнакомая барыня, развязала, взяла за руку, да и повела по лесной дороге…

Выслушал рав паренька, потом Хана, что смогла, добавила. Кивнул головой реб Элиягу и говорит:

- Слава Б-гу, что все хорошо закончилось… Завтра же, при чтении Торы, благодарственное благословение прочту!

- Это само собой, - говорит Хана,- Но как нам быть? Ведь эта женщина… Она же и не человек, вроде.

- Конечно. Не иначе, Лилит…

- Но как же, ребе… Хорошо ли от чертовки помощь принимать?

- А что тут плохого? Хоть и демоница, но наша, еврейская. Да к тому же, кому как не ей, породившей не один десяток чертенят, услышать крик материнского сердца

Меч, светильник и венец

Мастера, они разные встречаются. Большей частью, так... ремесленники. Ими мир стоит, но гордится совсем другими. Теми, кто самому Творцу, если не в подмастерья, то хоть на побегушки сгодятся. Таких во всем городе трое было.

Первый, рыжий, как огонь в кузне, даже среди молотобойцев казался великаном. У него и молот был соответствующий: иному мужичку не то, что поднять, обхватить не удастся. И работу этот мастер выбирал нешуточную: ладил якоря для купеческих судов да мечи богатырские ковал. Даже лошадей к нему в кузню не любых приводили: только броннных рыцарских да дюжих битюгов. Подкует, пойдут кони, над брусчаткой гром. Набатный колокол отзывается.

Второй мастер уродился чернявым, точно сажа из горна. С виду - обычный мастеровой, только руки узкие, будто у знатного господина. По рукам и работу себе выбирал благородную. Чеканил дивные светильни да подсвечники, узорные бляхи для сбруи высекал. Случалось ему и коней подковывать, но все больше жеребцов чистых кровей. Летели скакуны, вплетался в гривы вольный ветер, и пели подковы да так, что и бубенцы ни к чему.

Волосы третьего мастера были цвета выгоревшей на солнце пшеницы, но всякий, кто его в первый раз видел, не их замечал, а глаза. Черные, огромные, любая красотка позавидует. Только зоркие не по девичьи. У девушек очи мягкие, топкие, а эти словно штихель граверный. Но от взора его не страшно, а как-то спокойно становилось. Словно брел ты, совсем мальцом, сквозь непролазное, а вокруг по кустам тени прятались, лютые чудища в коряжинах хоронились, и вдруг навстречу старший брат: сильный, плечистый, улыбающийся. Работа у этого мастера была особенная: выплетал из тонкой проволоки филигранное кружево, ладил чернильницы, мастерил инструменты для городских цирюльников да лекарей. Случалось и ему с копытами возиться, да только лошадушек, что в его кузне подковывали и лошадьми-то назвать неловко: то пони для парка, а то и вовсе карусельные лошадки. Мелочь, конечно, да только слышали бы вы, как по-детски смеялись крохотные подковки!

Разные были мастера, и работа их была разная, наверное, потому и спорили часто горожане, у кого из троих талант выше. Вот и в ту ночь, после Весеннего Праздника, подняли шум на площади: кто за рыжего мастера стеной стоит, кто за чернявого горло дерет, а иные за глазастого такие словесные фейерверки рассыпают, что, неровен час, весь город спалят. Так шумели, что разбудили Городского Мудреца. Набросил старик халат на плечи, вышел на крыльцо, послушал, о чем народ галдит, да и сказал:

-О чем спорите, почтенные горожане? Пусть к следующей весне каждый из троих изготовит лучшую вещь, какую только сумеет. Они сделают, а мы посмотрим, сравним и решим, у кого мастерство выше.

Прошел год, настало время Праздника, и явились все трое мастеров на суд горожан.

Первым вышел вперед рыжий мастер, развернул сверток из козлиной кожи, и явился народу огромный меч. Оскалом молнии блеснуло лезвие, пробежали по острию багровые отсветы, гарда когтями грифона ощерилась:

-Этот клинок, - гордо сказал мастер,- Режет камень как масло и пробивает драконью чешую словно бумагу. Он сам находит уязвимое место в любой броне и замыслы противника угадывает. Тот, кто держит его в руках, сможет в одиночку разгромить целую армию.

-Скажи, - спросил мудрец,- а может твой меч остановить руку хозяина, если тот не прав в своем поединке?

-Нет... Он выкован для войны, а не рассуждений.

Нахмурился Мудрец, но не сказал ничего.

Вышел тогда вперед второй мастер, открыл ларчик и поставил рядом с мечом медный светильник.

-Если его зажечь, - сказал умелец, - Можно понять любую книгу, на каком языке она ни была бы написана. Каждый невежда уразумеет премудрости учёного и младенец - рассуждения старца. Его свет откроет любую тайну, будь то запечатанное послание или неведомый закон природы.

-Ответь, - поинтересовался Мудрец, - Может ли твой светильник скрыть тайну от недостойного, сберечь чужой секрет от злонамеренного или болтливого?

-Нет. Свет открывает, а не скрывает.

Покачал головой Мудрец, но опять не сказал ничего.

Подошел тогда к столу глазастый мастер, достал из-за пазухи и протянул мудрецу тонкий черненный обруч, немного похожий и на корону, и на кольцо, которым перебрасываются играющие мальчишки. На фоне бездонной тьмы ярко сияли звездочки то ли дорогих кристаллов, то ли искусной филиграни.

-Тот, кто наденет этот венец на голову, сможет почувствовать чужую боль и горе, как свои. Человека, зверя, или даже камня - не важно.

-Скажи, - приподнял ладонь над волшебным предметом Мудрец,- А можно ли при его помощи почувствовать чужую радость или любовь?

-Нет... Человек может радоваться радости другого и любить отвечая на любовь, но каждая радость и всякая любовь неповторимы.

Замерли люди города. Три мастера принесли на их суд три удивительные вещи, как определить, чье мастерство выше?

Поднялся тогда со своей скамьи Мудрец и сказал:

-У меня во дворе стоит железный сундук с каменными запорами. Принесите его сюда.

Удивились люди, но отправили пятерых дюжих парней к дому Мудреца. Когда те вернулись, взял Мудрец в руки меч:

-Творец этого оружия, - великий Кузнец, и нет ему равных... Но что будет, если оно попадет в руки злодея? -- и аккуратно положил клинок в сундук.

-Тот, кто сделал этот светильник,- несравненный Мастер. Но знания в руках подлого или глупого могут оказаться страшнее любого меча, - и светильник отправился вслед за клинком.

После этого Мудрец обернул руку полой одежды и осторожно поднял венец.

-Автор этого чуда, - истинный Художник, и сила его непреодолима... но где найти Человека, который бы мог вынести такую тяжесть и не сломаться?

И венец лёг поверх меча и светильника.

Так сказал Мудрец, а потом замкнул каменные запоры и велел бросить сундук в самую глубокую бездну Синего Моря.

Родовое проклятие (рассказ старого Черта)

Если правда, что у каждой семьи свой скелет в шкафу, то у Егужинских этого добра хватило бы на парочку мединститутов. Все из-за Славкиного пра-пра- в седьмой степени дедушки, Петра Егужинского, шляхтича Виленского повета. Вроде и невелика была вина доброго молодца, особенно по тем диким временам, но эхо стародавней беды до наших дней докатилось. А началось все с пустячка: Петро, тогда еще безусый парубок положил шляхетный глаз на молодайку из своего поместья. Молчали на пару вечерами сперва под старой ветлой над Росью, потом за стайней, а там и до сеновала дело дошло. Казалось бы: велика важность, пошалил паныч с красивой поселянкой, но дернула Петра нелегкая жениться пообещать. Потом говорил, мол Нечистый попутал, да только правду скажу- я тут ни сном ни духом! Сам ляпнул, никто за язык не тянул. Впрочем, мне не привыкать, что люди свои глупости на меня валят.

Слово сказанное- не пыль на ветру. Парень дал, девушка услышала, крыса под скирдой шуршала, да я рядом случился- чем не свидетели? А хоть и смолчали бы мы с хвостатой- главное, что девица поверила.

Прошло немного времени решил Петро и на самом деле жениться. Не на мужичке, ясное дело, присмотрел соседскую панёнку, побогаче да побелее- во всем ровню. Как прознала про то прежняя зазнобушка, не выдержала лютой обиды, руки на себя наложила. Я уж и не помню повесилась ли она на той самой ветле, под которой любовалась с миленком, или в Рось сиганула... Но перед смертью успела несчастная так проклясть неверного, что даже у меня шерсть дыбом встала. "За предательское слово твое",- сказала: "Будь проклят и ты, и весь род твой. Пусть после первой брачной ночи всякий из Егужинских становится вдовцом, и ищет себе новую невесту!". Сказала и закляла. Жизнью своей порушенной и словом его нарушенным.

Люди- существа странные. Сколько раз на моей памяти скажут что-нибудь сгоряча, да так, что потом даже мне не исправить. Особенно когда слово смертью запечатано. Как пожелала девица, так и случилось: в первую же ночь после свадьбы ни с того ни с сего умерла молодая жена пана Петра. Погоревал он сколько положено, вторично женился. На сей раз все путем сладилось: в положенный срок родился паныч Иван Петрович Ягужинский. Вырос, женился, и в свою очередь овдовел первой же ночью после свадьбы. С внуком пана Петра, Яном- то же лихо. После третьего случая даже соседи почувствовали: дело неладно, стали бояться выдавать своих дочерей за молодых Ягужинских. Станет вдовец искать невесту- от сватов отбоя нет, хоть палкой со двора гони, а холостяк, да еще первенец- и не заикайся: никому не охота свою кровиночку на погибель обрекать. Издалека невест на смерть выискивать приходилось, или сирот брать, которых дядья двоюродные да троюродные и за меня бы выдали, лишь бы с рук сбыть. При царе Николае Павловиче Мишка Ягужинский даже цыганку в проклятые невесты взял, думал хоть так заклятие перебить, да только от судьбы и она не ушла…

После революции Ягужинские перебрались в Гомель, но старинное лихо и туда за ними переехало. Легким на подъем оказалось, за старое пепелище не держалось.

Может из-за этого и решил Славка отправиться на учебу не куда-нибудь, а в саму столицу. Там народа много, невест как собак, глядишь, пожива родовому горю и сыщется. Девушку, конечно, жалко, а что поделаешь? Не пропадать же старинному роду!

Невесту свою обреченную Славка высмотрел еще на первой лекции. Из москвичек, да таких, что пропиской своей столичной больше, чем иной король державой гордятся. Послушать, так ее предки еще до Юрия Долгорукого в Неглинке портки мыли. Такие фифочки иногородних парней чаще всего в упор не видят, но знать заклятие помогло- глянулся Славка гордой Анжелочке. Слово за слово, взгляд за взглядом- начали ходить парочкой, рядышком на лекциях сидели, вдвоем начерталку мусолили. После первой сессии пригласила Анжелочка парня домой, с родителями познакомила, а там и к свадьбе дело наладилось. Не могу сказать, чтобы между молодыми большая любовь была: под Луной до зари не гуляли, в подъездах да на лавочке не целовались, впрочем, Славка и не искал страсть неземную. Не суженную выбирал- корм для родовой напасти. Какая разница после какой дурочки вдовцом оставаться?

Анжелка тоже ничем своей любви не показывала. На шее у парня не висла, когда ее суженному другие девчонки глазки строили не ревновала, взгляд при встрече не теплел, оставался холодным. Словно шмат убоины на базаре девушка выбирает: взять нужно, а дотронуться противно. Анжелкины родители тоже как-то странно на будущего зятька глядели. Говорили приветливо, словно спугнуть боялись, но все равно чувствовалось: чужой он для них, провинциал-лапотник.

В июле, сразу после сессии сыграли свадебку. Маленькую такую, скромненькую. Анжелка сама так решила, а Славка не возражал: чего ради одной ночи деньги тратить, тем более что похороны тоже не дешевое удовольствие. Сразу после ЗАГСа в церковь заехали, а потом на невестину дачу. Там и отгуляли- только молодые да их родители. Долго за столом не сидели, многих тостов не произносили, еще до полуночи покончили с застольем и отправили молодоженов на брачное ложе.

Поглядел Славка на свою дорогую женушку, и так ему ее жалко стало! Пусть не красавица и не умница, пусть даже стерва порядочная, а все равно живой человек! Каково ей, молоденькой помирать-то! Вздохнул тяжело, а что поделаешь? От судьбы не уйдешь...

Глядит, а у девчонки в глазах слезы блестят. Неужто почуяла?

-Ты что, Анжелочка? - спрашивает, - Не плачь...

Какое там! Уже всхлипывает!

-Что с тобой?

-Прости меня, Славик...

-За что? Да не волнуйся ты, даже если был у тебя кто... До меня... Не важно все это!

Смотрит, а у молодой уже и плечи задрожали:

-Нет... Не о том я... Просто смерть твоя пришла, Славочка.

-Моя?

Кивает невестушка, сопли по щекам размазывает.

-Ага... Еще прабабку мою так ведьма прокляла, за жениха сманённого. С той поры у каждой дочери нашего рода первый муж в брачную ночь умирает. И у мамы моей так же было.

-Что?

— Вот мы и выбрали тебя... на погибель. А так, мне уж другого присмотрели, настоящего.

Не выдержал парень, сам заплакал, рассказал суженной, что и он ее тоже... На прокорм родовому заклятию.

-Что же теперь будет?

Славка только плечами пожал:

-А черт его знает! Наверное, оба помрем...

Сказать вам правду? Я и сам не знал, чем вся катавасия закончится. Когда два таких заклинания сталкиваются, все что угодно произойти может. Или вовсе ничего. Как в этом случае.

Больше 10 лет миновало после той странной ночи. Славка с Анжелкой так и живут, без настоящей любви, но и без ненависти. Не раз подумывали развестись, но страшно: а что как злое волшебство теперь на разлуку перенастроилось? Кому тогда помирать? Обоим? Да и привыкли друг к другу как язык к поломанному зубу, детки родились. Хорошие такие девчонки, одна- вылитая крестьяночка, которую в стародавние времена Петро обманул, вторая- чернявая, как та ведьма, что Анжелкину прабабку прокляла.

Шмат сала

Случилось это в те незапамятные времена, когда многие страны были такими маленькими, что некоторые властители, отправляясь в гости к дальним соседям, просили ближних проследить, чтобы куры не залезли в монарший огород. Вот среди таких крохотных держав и было, не то Великое Герцогство Гройсенбаухское, не то Княжество Грошенбухское, никто уже толком не помнит. Но Княжество, или Герцогство было самым настоящим, и имело все, что положено нормальной державе: Монарший Замок с четырьмя башнями, Столицу о семи улицах с тюрьмой на десять камер, и высоченным Собором на главной площади. А раз был Собор, то в нем, естественно, и Архиепископ завелся.

Этот почтенный прелат себя считал человеком современным, а поэтому за всякими веяниями моды следил не хуже кокетки. Так сказать, нос держал по ветру. Вот однажды и надуло в его многомудрую голову: «А не изгнать ли из нашего славного Государства всех евреев?». В те времена многие Властители этим развлекались: то выгонят, как они выражались «врагов Церкви и Иисуса», то опять пригласят, когда в денежном сундуке дно покажется. И ведь что интересно: приглашали всегда потихоньку, словно яблоко из чужого сада мимоходом срывали, а вот выгоняли с великим шумом, помпой да какой-нибудь пакостью. Причем гадости разные выдумывали, по мере фантазии и стервозности. Одни заявляли, что евреи вскладчину икону купили, на щепки порубили, и щепками теми весь день в зубах ковырялись, другие выдумывали, будто иудеи церковь обокрали, все облатки для причастия свистнули, курицу ими откормили и ту курицу, злодейским образом с кашей съели. Бывало, что заявляли, будто это и не курица была вовсе, а крещеный младенец, и ели его не с кашей, а с мацой, но все равно, итог был один: евреям приходилось собирать вещички и переселяться в соседнюю державу, где аккурат местному Суверену на новые портки не хватало.

Но Архиепископ это вам не какой-нибудь царек полуграмотный. Он решил найти такую причину, чтобы все вокруг просто ахнули. Однажды, во время воскресной проповеди, он напомнил прихожанам, как выглядит герб их славной державы:

-На щите червленом с серебром изображен Животворящий Крест, осеняющий брусок соленого сала и чарку доброго шнапса,- вещал Святой Отец,- В знак благочестия жителей и их благодарности Господу за Его дары! Вот наш символ, наша гордость и наша опора! А меж тем, есть в Державе негодяи, которые гнушаются, гербовой пищи, открыто выражая презрение ко всему, что нам дорого!

Народ загудел, словно пчелы, обнаружившие в своем улье позабытый пчельником дымарь, а проповедник, воздев руки горе, воскликнул:

-Мы не мешаем им молиться по чуждому нам канону, но и надругательства над любимой Отчизной не потерпим! Пусть их раввин, в следующее воскресенье здесь, на главной площади города, при всем народе съест кусок сала, и тем самым докажет…

Что именно должна доказать эта публичная трапеза, никто не расслышал из-за яростных кличей возмущенной толпы. Конечно, многие из горожан, победнее, тоже не могли регулярно демонстрировать свой патриотизм и уважение к главному символу Державы, но только по причине пустых кошельков. Если бы не нужда, они бы с радостью приобщались к прославлению герба по три, даже четыре раза в день, а вот евреи, у которых всегда есть деньги на двойные налоги, злонамеренно пренебрегают и чураются…

Всю неделю местный раввин то плакал, то молился, то снова плакал. Сами посудите, за что старому еврею такое несчастье? Всю жизнь, как завещано предками, ел только кошерное, и на тебе, на старости лет, положили-таки свинью в тарелку. И, главное, отказаться нельзя! Сам рав Ицхак, и в тюрьму, и на пытки пошел бы, но что можно поделать, если власти угрожают изгнанием всего Народа Израилева.

Перед Воскресеньем на главной площади помост соорудили, как эшафот для казни. Одно отличие: вместо плахи- стол, а не нем накрытое салфеткой серебряное блюдо с куском сала. Народ с вечера места занимал, судили, рядили, некоторые даже пари заключали сумеет ли еврей весь шмат слопать, или с непривычки подавится.

Рано утром, рав Ицхак простился с близкими, жену обнял, и отправился страдать за общество. Все евреи по домам сидят, даже в окно выглянуть боятся. Никому не охота смотреть, как уважаемый человек, знаток Торы на муки идет.

Медленно брел старый Ицхак. Пока до площади дошел, три раза успел всю книгу Псалмов наизусть прочитать. Не торопясь, с чувством…

Поднялся на помост. Ни одного знакомого лица вокруг. Одни рожи. Глаза горят, рты приоткрыты. Ждут.

А вот и сам Архиепископ. Вышел из Собора в праздничном облачении, вспорхнул на помост, улыбается.

-Вот,- говорит, - И пришел час евреям доказать, что они честные горожане. Гляди, старик, если увижу, что ты без должного благоговения и радости есть будешь, не миновать твоим единоплеменникам изгнания. Мы в своем Государстве чуждых по духу людей терпеть не намерены.

Подошёл к блюду, сдернул салфетку, и ахнул народ: лежит на большом серебряном блюде, поблескивая на солнечных лучах огромный шмат соленого лосося…

-Что! – взревел ревнитель веры, - Где сало! Какой черт так шутит?

-Ну, я, нельзя что ли?

Толпа раздалась и на помост вышел Черт. Да не еврейский, а самый, что ни на есть христианский. На ногах копытца, весь шерстью оброс, рожки острые, словно наточенные.

-Я сало взял. Не сегодня-завтра Ваше преосвященство жарить нужно будет, вот и пригодится. Поп в сальце, да с зеленым лучком - объедение. Лучше только крестоносец бывает, если запечь прямо в панцире.

Хрюкнул от удивления Преподобный, и брякнулся замертво. Пока подбежали, пока врач сквозь толпу пробирался, он уже того… Отошел.

Говорят, на его могиле до сих пор чудеса происходят. Если у кого поросенок вдруг худеть начнет, или у свиньи бзик случится, придут, помолятся, и хворь как ветром сдует. Иногда вместе со скотиной.

В связи с появлением нового святого горожане брусок сала на гербе заменили на фигуру Архиепископа. В память о праведнике. Чарку, впрочем, оставили.

Шарманщик

Эта история произошла, когда наш город совсем маленьким был. На обоих берегах Днепра крохотные посёлочки, словно черепки с воза пьяного балагулы рассыпались, только купа казенных присутствий, особняков да кабаков вокруг мощённой першпективы напоминала, что на всех картах эта местность числится губернским центром.

Губерния – губернией, а жизнь была самая, что ни на есть уездная, а то и волостная, хоть календаря не покупай, но не зря говаривала моя покойная бабушка: "Просите, дастся вам! Возможно, по шее".

И не больно-то и просили горожане, однако, далось им полной мерой: появился в наших краях старик Шарманщик. Да-да, самый настоящий, при большом музыкальном ящике, с косматой бородой и старой шляпой с обвисшими полями. В те времена это диковинное племя только в настоящих, больших городах встречалось, да еще в тёплых краях, куда одни богачи да почтальоны ездили, и вот, наконец, удостоились прогресса и наши прадеды.

Шарманщики в те времена разные бывали. И с фигурами, и без, и с "Шарман Элизабет", и с "Августином", с попугаями, пуделями и даже с мальчишками, но этого даже в Европе сочли бы необычным. Начнем с того, что его "органчик" наигрывал не одну мелодию, вроде "Трансвааля" или той же "Маруси", а всё, чего душа ни запросит. Под полированной крышкой уживались Полька с Казачком и Камаринская с Фрейлехсом, прямо как в самой Российской Империи. Правда, без погромов.

Вместо кукол или попугая был у Шарманщика целый театрик учёных мышек. Забавно было глядеть, как белые да серые зверушки катали по обтянутому бархатом блюду крохотные тележки, вальсировали поднявшись на задние лапки, а то и разыгрывали шутейные фигуры не хуже цыганского медведя.

Шарманщик- не балаганщик, на месте не сидит. Вот старик и ходил со своей музыкой по дворам да пустырям. Давали копеечку – благодарил, ломоть ситного отрежут – кланялся, ничего не подадут – тоже не серчал. Детишки за ним бегали, как щенки за мясником, девушки оглядывались, бывало, что даже пьянь трактирная из заведений высыпала поглазеть на его мышиное представление.

День на пятый, а может шестой, дошел слух о шарманщике до местного туза Заава Голдфаза. Вот уж кому Бог прозвищем удружил: хоть имя читай, хоть фамилию, хоть спереди, хоть сзади, и на святом языке, и на простом, все золото выходит. По этикетке и товар: этот Заав как раз из тех был, что золото сами считают, серебро приказчикам поручают, а медь принимают горстями без счета.

Богачи, как прочие люди, разные бывают. Подворье Заава даже нищие стороной обходили. На улице встретишь- вроде человек, а говорить начнёшь на десятом слове понимаешь: мешок в пиджаке. Это неважно, что на голове картуз, а пониже штаны: мешок он и есть мешок. Только и глядит, чего бы еще в хайло запихнуть.

И жена у него была мужу под стать. Он мешок, она торба. Не зря говорят: "Волчица – волку, а чёрту – чертовка". Жили богато, да только детишек не было. И не удивительно: слыханное ли дело, чтобы торба от мешка кошелёк родила?

Услышал Заав про Шарманщика, разволновался: "Как это так, есть в городе что-то хорошее, и не моё!".

Особо не раздумывая, отправил к Шарманщику человека, обрадовать: мол, состоятельный хозяин желает нанять артиста, от сегодня и до следующей придури, чтобы играл для него с женой и гостями, если таковые случатся.

Выслушал Шарманщик посланца, поморщился как кот, которому вместо сливок щёлоку налили:

-Нет, уважаемый, я человек простой и лёгкий, как солнечный зайчик, а даже у твоего хозяина не хватит денег на светлый лучик.

Однако, на один вечер прийти, потешить, согласился. Богатей и тому рад: "Ничего, по мягким коврам походит, жирно поесть попробует, не захочет впредь по дворам ноги бить, да сухие корки глодать. За сытный кусок и кобель дыбки скачет!".

Много тогда гадали в городе: пересилит сытый желудок вольное сердце или ветер в голове полное брюхо унесёт. Спорили, шумели, хоть в глубине души каждый понимал: не бывало такого, чтобы царь корону на пару ослиц менял, да и наоборот удавалось не часто.

Не знаю, как прошло представление, но самого господина Голдфаза с супругой словно подменили тем вечером. Ни богатства, ни здоровья, слава Богу, не потеряли, а только что-то в них не так стало. Ну, как, к примеру, если из котомки все добро вытряхнуть, а взамен ее соломой набить. И полна вроде, и солидна, но ни веса, ни прока. Одна видимость.

И еще подметили люди: с той поры, стоило Зааву услышать шарманку, он вздрагивал и стремглав бросался домой. Даже лицо у бедняги серело как мышиный хвост.

А Шарманщик, как прежде, обходил дворы с чудо-ящиком, но среди его хвостатых артистов появилось два новых мышонка. Чёрненькие.

Самый прекрасный цветок на Земле

Велик и прославлен был царь Израиля среди всех народов. От обилия богатства он уже не искал большего, а мудрость его даже дураки признавали.

Сыны Яфета звали царя «Соломон», что на их языке значит «Одинокий и Единственный», потомки Исмаила: «Сулейманом» («Все находящим»), а 12 колен Израилевых: «Шломо»,- потому, что имя это означает «Мир»,- источник истиного богатства и настоящей мудрости.

Был у царя Шломо сад за стеной Иерусалимской. 12 дорожек вымощенных золотистым поросом, по числу месяцев в солнечном году и 12 теннистых аллей из белоснежного мрамора, по числу месяцев в году лунном проложили мастера в густых зарослях.

И цвело на каждой из солнечных дорожек по 365 дивных кустов и деревьев,- по числу дней в солнечном году, а на каждой лунной аллее,- по 354 цветка травянистых, по одному на каждую ночь в лунном календаре. Из золотого Мицраима и благовонного Офира, из славного пурпуром Таршиша и сказочной страны Куш доставлялись дивные растения для сада, и одаривал царь корабельщиков золотом и серебром, дорогими тканями и самоцветными камнями,- не по цене привезенного, а по трудности пути.

И задумался однажды царь: «Вот цветут в моем саду высокие деревья, густые кусты и ароматные травы со всех пределов земных, дивны их лепестки, и запахи их чудесны, но какой цветок самый прекрасный в мире?».

Созвал тогда мудрец Ангелов Господа и спросил у посланцев Всевышнего:

-Какой цветок считают самым прекрасным Восхваляющие Бога у Престола Славы Его?

Вышел вперед Ангел Микаэль, имя которого означает «Подобный Всемогущему», и сказал:

-Много чудесного создано Творцом, но нет в подлунном мире ничего прекраснее Розы. Дивен круг ее лепестков, запах ее услаждает душу, а песня соловья на ветвях,- слух людей и Ангелов!

-Хороши слова Микаэля, но не полна его правда,- возразил Сатан-Обвинитель,- Разве нет у прекрасной Розы острых шипов, которые язвят и правого и виноватого? Как может быть самым прекрасным ранящий?

-Нет цветка прекраснее Каперса!- взмахнул крылами Гавриэль, частица Силы Всемогущего,- Из сухих камней берет он пропитание, но цветок его чище улыбки ребенка, запах нежнее ветерка на рассвете!

-Разве не разрушают корни Каперса созданные Творцом скалы?- не согласился Обвинитель,- Может ли быть прекрасен уничтожающий?

-Не знаю я цветка лучше Миндального!- предложил Рафаэль, Целитель от Всемогущего,- Первым он раскрывается на пустынных холмах, даруя целебный мед, и масло плодов его,- лучшее лекарство от многих болезней!

-Разве не бывает у Миндаля плодов горьких и ядовитых?- перебил Сатан,- Как может быть прекрасным опасное?

Смутились Ангелы, и ни один из них не решился говорить более. Тогда царь Шломо обратился к их противнику:

-Силы Света назвали много прекрасных растений но у каждого из них ты нашел изъян. Не хочешь ли ты сам назвать иной цветок?

-Негоже хвалить обвинителю,- отвечал Сатан,- Но может быть ты согласишься выслушать мнения Сил Мрака?

И появилась из темных теней красавица Лилит. Черным крылом ворона вились косы подобные змеям, зеленью гибельной страсти очи светились во мраке:

-Нет среди смертных творений подобного Цвету Ночному! Сладостью он одуряет, приводит в сомнение сердце! Кто раз увидел,- тот разум теряет навеки, не успокоится он, и искать его будет до смерти!

-Нет,- покачал головой царь Шломо,- Не может быть красоты в безумии.

-Раз не душе тебе цветок моей матери, я назову тебе лучший,-сверкнула багровыми глазами беспощадная Эшкигаль,- Нет цветка милее того, что вырос из крови врага!

И вновь покачал головой мудрец, но не ответил ничего, ибо только глупец спорит с лишенными разума.

-Лучший цветок,- тот, который искусный мастер создал из золота, алмазов и яхонтов!- облизнулся Бааль Мамон, ненасытный в накоплении,- Не страшен ему бег времени, велика цена и многие руки будут обагрены кровью, чтобы завладеть им!

-Нет, ты не прав,- возразил Шломо,- Владелец избытка золота сам становится его рабом, нет у него спокойного сна, и вкуса еды он не чувствует. Не может красота быть бедой, а богатство, сберегаемое на горе своему владельцу,- великое зло.

И поникли Губители, не было у них слов возразить мудрому. Только Ангел Смерти улыбнулся таинственно, но смолчал, ибо Смерть мочалива.

Поднял тогда царь свой золотой скипетр:

-Вот, выслушал я слова Сил Света и Тьмы, но до сих пор не ведаю, какой из цветов наипрекраснейший! Может быть люди сумеют разрешить загадку перед которой оказались бессильными Ангелы и Демоны?

И вышла перед царем маленькая старушка. Года сгорбили ее спину, печали рассекли лицо глубокими морщинами, труды высушили тело:

-Я простая женщина,- шевельнулись серые от старости губы,- Нет у меня знаний Сил Небесных, и хитрость Обитателей Преисподней мне неведома. Не видала я цветов изваянных людьми из золота, и нет у меня надела земли для прекрасных растений Господа. Вот, принесла я царю горшок, в котором зеленеет крохотный росточек. Он такой незаметный и неяркий, что никто даже не знает его названия, но нет для меня ничего прекраснее!

-Почему?- удивился царь.

-Много лет назад подарил мне его мой суженный. Знаю, он был готов одеть меня в дорогие шелка, осыпать бесценными каменьями, но не было у него ничего, кроме любви, молодости и этого маленького растения. С той поры мы состарились, давно уже наши дети нянчат своих внуков, а цветок все так же молод и зелен!

И пока говорила это старушка, распрямлялась ее согнутая спина, и морщины на лице разглаживались, словно возвращалось для нее далекое время, когда она была молодой и красивой.

Встал тогда царь Шломо со своего золотого трона, низко поклонился дарительнице, и принял из ее рук горшок с безымянным растеньицем.

Велик и прекрасен был царский сад за стенами Иерусалимскими! Пели соловьи в кустах драгоценных роз, стелились каперсы между каменных глыб, и лепестки миндальные трепетали на весеннем ветерке, превращаясь в ярких бабочек. Но в самом центре, там, где сходились воедино 12 дорожек солнечных и 12 лунных аллей, росло маленькое, скромное растение. Самый Прекрасный Цветок на Земле. Жаль только, что был таким маленьким и скромным, что никто так и не узнал, как же он называется.

Стакан молока

В те далекие времена, когда на Украине еще помещики водились, жил в местечке Ольшаны Залман-шинкарь. Конечно, шинок у дороги был не его, а пана Потапенко, но не станет же природный дворянин мужикам водку наливать, вот и посадил он еврея арендатором.

Дела у Залмана шли – грех жаловаться. Себе на хлеб да пану на масло, слава Богу, всегда зарабатывал. Шинкарство, оно чем удобно: всегда все под рукой. Куры да картошка, - у крестьян, крупа на мельнице, тоже недалечко, да и гости всегда сами приходят, звать не надо. Только за водкой приходилось на винокурню ездить, но это тоже не беда. Лошаденку у одного соседа одолжить можно, телегу у другого. Пока туда доедешь, пока вернешься, раз пять все Псалмы прочитать успеешь. И дело сделал и Богу угодил.

Как-то возвращался Залман с винокурни. Дело к вечеру, а до Ольшан далече, даже кляча еще не торопится, силы бережет. Солнце горизонта коснулось: время «Шма» читать. Хорошо, знаете ли, в дороге молится, почти как в миньяне. Никакой потолок слова не задерживает, так и взлетают к самому небу. Закончил Залман последнее благословение, да и замолк, а может и задремал под тихое поскрипывание колес.

Вдруг, словно кто под бок толкнул. Встрепенулся Залман сонливость с глаз стряхнул, глядит, идет по дороге девчонка. Маленькая, худенькая, в каком-то рубище - смотреть холодно! Дело-то после Суккота было, днем еще ничего, можно сказать тепло, а ночью уже подмораживало, сухую траву инеем подергивало. Догнала телега ребенка, Залман лошадь придержал.

-Куда путь держишь? Я в Ольшаны направляюсь, если по дороге, садись подвезу!

Обернулась девчушка. Мордочка худенькая, смуглая да перемазанная, а глазища - в пол-лица, так и светятся словно медовые. Не иначе цыганская кровь.

-Спасибо, дяденька.

Запрыгнула на подводу, свернулась калачиком, дрожит. Все старается ручонки да ножонки под одежку упрятать, да разве таким рубищем прикроешься?

Выдернул возница из-под себя старый кафтан, бросил попутчице.

-На, закутайся. Все теплее будет.

Опять «спасибкнула» девочка, да и затихла.

Медленно плывет дорога. Вот уж и Луна выглянула, тоже в облачка кутается, словно и ей немного зимно. Вновь оглянулся Залман: не задремала ли девочка. Нет, сидит, глаза на дорогу таращит.

«А ведь она, небось, голодна», - подумалось. Вытряхнул из дорожной торбы остатки: краюху хлеба, две картофелины да пол луковицы, протянул ребенку:

- На, поешь.

Девчушка угощение хвать – и в рот. Вмиг ничего не осталось. Залман только головой покачал: «И впрямь оголодала… Жаль больше ничего не осталось».

Вот и поворот на Ольшаны. Всего то и осталось, над оврагом проехать, да мимо кладбища, а там и до шинка рукой подать. Оглянулся Залман, - нет девчонки. Не иначе у старой ветлы соскочила. Даже обидно стало, хоть бы попрощалась… Одно слово, цыганенок.

Пока разгрузился, пока телегу да кобылу вернул, и вовсе ночь на дворе. Пора медяки пересчитать, много ли женушка за день наторговала, да и спать ложиться. Пора-то пора, но вдруг шум, гам, крики: сам пан с холуями с охоты скачет. Ввалился в шинок, хлопнулся на лавку:

-Эй, Иудин сын, - он всех евреев так звал, знать не пристало шляхетному господину иудейские прозвища запоминать, - Устал я нынче, у тебя заночую. Ужин давай.

У хорошего шинкаря всегда найдется чем нежданных гостей угостить. Хана, жена Залманова, живо яишенку сгоношила, куриную лапшу подогрела. Выпил помещик с прислужниками, умял все что на столе было, да и говорит:

-Козьего молока давай!

Арендатор только руками развел:

-Простите, ваша ясновельможность, молока нет…

Пан от возмущения прямо покраснел весь, глаза выпучил:

-Как это нет? Мне доктор велел каждый вечер по стакану перед сном выпивать. Где хочешь, - достань, а нет, из шинка выгоню. Вот тебе тогда, а не аренда! - и фигу под нос тычет.

Замечательная, должен вам сказать фига у пана получилась. Большая, жирная, не фига, а куриная пулочка. Полюбовался еврей на барское произведение, да и на улицу выскочил, молока искать.

Мечется от двора ко двору, да где же среди ночи козьего молока найдешь, да еще осенью? У одних коза уж три месяца сухая, у других два, а где и доится, молоко давно дети выпили. Коза ведь не корова, а что такое на семью одна-две кружки!

Нечего делать, нужно в Неродовку бежать, может хоть так у кого из крестьян удастся молоком разжиться.

Только Залман в овраг спустился, глядь, навстречу ему коза. Черная, даже рога, будто в саже выпачканы, а глаза желтые, пронзительные. Не иначе сбежала с пастбища. Отвязалась, да и ушла, траву посочнее искать. Придержал Залман правой рукой за рог, левой вымя пощупал – полнехонько!

«Славно», - подумал шинкарь, - «Отведу домой, вот и будет у пана молоко, а завтра с утра схожу в Неродовку, спрошу у кого коза пропала. Не оставлять же ее в овраге!»

Привел Залман домой находку, подоил. В сарае панские кони стояли, так жена в сени намного соломы натрусила, там козу и устроили. Детей насилу спать загнали, так им понравилось рогатую гостью хлебом потчевать.

Наконец пан молочка выпил, захрапел. Пора и хозяевам спать ложится. Только постелили, слышит Залман, вроде в сенях кто-то плачет. Выглянул и остолбенел: сидит на соломе та самая, давешняя девчушка. Только платье на ней теперь справное, черное, все блестками, точно звездами расшито.

-Слушай, хозяин, - говорит, - Ты меня подвез, я тебе с молоком помогла. Или, за хлеб с картошкой отдельную плату потребуешь?

-Какая там плата!

-А если так, то выпусти…

-Ступай, дверь не заперта!

Подняла чертовочка голову, глаза - как ромашки в росе, мокрые:

-Ты что, не понимаешь? Как же я сама выйду, если у тебя на всех дверях мезузы… Выведи, сделай милость…

Хаим из Ольшан

У всех на свете есть недостатки. Один любит выпить, другой красоток, третий – о них поговорить. Хаим из Ольшан любил охотиться.

Правда, ружья у него не было, силков да капканов тоже, поэтому ольшанский Нимрод добывал исключительно кур. Своих, местечковых он, правда, не трогал. Зачем вредить своему брату-еврею, если стоит перейти старый овраг, и вот она, деревня Неродовка, со всеми ее курами да петухами. Все лето глупые птицы бродят вдоль дороги, царапают когтями пыльную полынь, а от жары прячутся в густом ивняке, где их ненароком может утащить лиса. Или Хаим, это уж как получится.

Вы думаете легко еврею быть курокрадом? Это цыгану хорошо: свернул хохлатке голову - и в котел. Еврей, даже если он Хаим из Ольшан, должен есть кошерное. Вы понимаете, что это значит? Это значит, что отловленную птицу нужно доставить к резнику целой и невредимой, как невесту под свадебных балдахин. Иначе будет не бульон, а трефное мясо, что Хаима-охотника вовсе не устраивало. Добавьте к этому, что курица во время отлова ни в коем случае не должна орать, хлопать крыльями, и вообще привлекать к себе внимание, иначе трефное мясо может получиться не из добычи, а из добытчика. И тем не менее, Хаим раз в две-три недели отправлялся на охоту, и с пустым мешком не возвращался никогда. Был у него один секрет. Какой? А Вам, простите, зачем знать?

Только не надо сразу считать бедного ольшанского еврея законченным злодеем. Было у него немало и хороших качеств. Например он пел. Причем не просто так, а в синагоге. Замечательный голос был у нашего Хаима. Помню, как заведет он: «Авину малкейну, хатану лифонэха!», даже у раби Ироэля слезы на глаза наворачивались. А наш Ольшанский Ребе, это вам не просто раввин из местечковой синагоги. Большой праведности человек, каббалист… Впрочем, о нем я как-нибудь в другой раз расскажу, негоже мешать в одной тарелке мясное с молочным…

Не только молитвами славился Хаим. Самой большой радостью для него было накормить гостя хорошим обедом. Любого прохожего или проезжего, может в дом зазвать. И не только накормит, бывало, а еще и на дорогу чего-нибудь завернет.

Вот раз, после удачной охоты, он пригласил на обед прохожего старичка. Все что было на стол поставил, ну и бульончик, само-собой. Старик поел хлеба, кашу тоже , а от курицы отказался:

-Прости, сынок,- говорит,- Не ем я мяса, на душу не идет.

Хаим настаивать не стал. После обеда вышел, как у него принято было, проводить гостя. Дошли до тракта, старик своей дорогой пошел, а Хаим домой направился. Глядь, навстречу ему раби Исроэль:

-Здравствуй,- говорит,- Надо же, я и не знал, что у тебя такие гости бывают.

-Какие?- удивился Хаим,- Так, просто старичок прохожий. На обед пригласил.

-Так ты даже не знаешь, кого угощал? Это же пророк Элиягу!

Улыбнулся Хаим. Хоть любому гостю он рад был, но такого принять- особая честь.

Прошло немного времени, вновь Хаим с добычей и гостем. На сей раз, мужчина, лет тридцати. По всему видно- хороший человек. Хоть и не стар вовсе, но большой знаток Торы. И вместе с тем, прост, не чванится. Все ел с аппетитом, и фаршированную рыбу, что с Субботы осталась, и латкес, и картошку. Вот только жареную курицу не попробовал:

-Не могу больше,- говорит,- Наелся.

Вновь, по своему обычаю, вышел Хаим проводить гостя, а когда возвращался, встретился с раби Исроэлем.

-Поздравляю,- говорит тот,- Такие гости,- большая честь!

-А кто это?

Каббалист только головой покачал:

-Ты что, не признал? Сам Ангел Микаэль!

Радостно стало Хаиму. «Значит угодно Всевышнему мое гостеприимство, раз таких гостей посылает!».

Через пару дней вновь добыл Хаим курочку. Вышел на дорогу, смотрит, идет навстречу парень, лет двадцати, не больше. Тяжело идет, плечи ссутулил, лицо бледное, будто снежное. Устал, а может и болен. Выслушал приглашение на обед, обрадовался. В глазах словно черная молния полыхнула:

-Спасибо, хозяин. Не откажусь.

Накрыл Хаим на стол. Поел гость, благодарит за угощение.

-Не за что,- отвечает Хаим,- Будете в наших краях, заглядывайте.

-Обязательно зайду,- говорит парень,- Особенно, если такая же куриная лапша будет. Просто чудо, какая она у Вас замечательная.

Проводил и его Хаим, а на обратном пути вновь раввина повстречал.

-Надо же,- вздохнул тот,- Даже к моему учителю Рэбе Шмуэлю, такие гости реже приходили…

Посмотрел на недоуменное лицо гостеприимца, и пояснил:

-Это же Малохамовэс, Ангел Смерти.

Людоед

Жил да был людоед из почтенной и заслуженной семьи. Много лет назад его прадедушка не то слопал кого-то на редкость вовремя, или выплюнул нужного человечка в нужное место, чем и заслужил у людского начальства глубочайшее почтение и дозволение людоедствовать в окрестностях без страха и совести, всю всю широту своей каннибальской натуры.

Поначалу людишек такое соседство немного смущало, но со временем смутители закончились, а прочие привыкли, тем более что Людоеды чаще 3-х раз в день не трапезничали, а в первое новолуние весны или третью пятницу осени (точно не помню) устраивали пир на весь мир: быков да баранов жарили и людей со всей окрестности как на убой кормили.

-Оно конечно, - рассуждали самые умные из поселян, - Людоеды не самые обычные соседи, но все-таки приятно знать, что кто-то любит тебя таким как ты есть!

Так и жили, мирно в приязни и естественном равновесии.

Как-то раз вышел наш Людоед немного пройтись перед ужином. Свежий воздух, он, знаете ли, не только людям полезен. Прошел лес, перевалил через овраг, посмотрел, как закат опускается на горную гряду словно острый соус на поджаренные ребрышки, и совсем уж было, собрался назад поворотить, как вдруг увидел человеческого детеныша. Маленького, костлявого... Есть нечего. Нормальный Людоед бы просто развернулся и пошел домой, где его уже ждал дородный купец первой гильдии в соусе «Провансаль», но кому интересна сказка о нормальном людоеде?

Именно поэтому Каннибал и решил подойти, посмотреть поближе, что это так заинтересовало малыша, что он даже на Людоедов внимания не обращает.

Человечек сидел на корточках и рассматривал что-то непонятное. Оно, это непонятное, было снизу зеленое, а сверху, - белое, с желтой серединкой.

-Простите,- смущенно кашлянул Людоед,- Не будете ли Вы столь любезны поделиться, что это Вы нашли такое необычное, что даже мой людоедский вид не вызывает Вас ужаса?

Когда хотят, людоеды могут быть просто удивительно вежливыми

-Это цветок, - пояснил ребенок,- Вот, понюхай, как он пахнет. Только осторожно, не сделай ему больно!

Пришлось стиснуть брюхо обеими лапами и склониться до самой земли. Огромные волосатые ноздри втянули в необъятное нутро полгорсти пыли, старый сучок, двух муравьишек и еще что-то... Невесомое и несъедобное, но от него вдруг стало очень неловко быть таким большим и прожорливым.

Удивленный Людоед склонился еще ниже, к самым лепесткам. Теперь было видно, что они не просто белые, а с перламутровым отливом.

-Как странно, - прошептал великан, - Мне совсем не хочется его съесть. Только смотреть... И еще что-то, сам не пойму, чего...

-Может быть петь? - подсказал человечек, - Когда я вижу красивый цветок, мне всегда хочется петь...

В ответ Людоед тяжело вздохнул:

-Может быть... Но я не умею...

Почтенная семья давно успела доесть купца первой гильдии под соусом «Провансаль», когда наш герой вернулся с прогулки.

-А, явился! - рявкнула людоедка-мамаша, - А мы уже того... Поужинали!

-Не важно!- махнул рукой Людоед, - Я не хочу...

И отправился в свое логово.

У настоящих Людоедов не бывает слишком много мыслей, да и те такие медленные, что не прошло и полчаса, когда ошарашенные родственники пострадавшего смогли собраться с ними полностью: «Не может такого быть, чтобы настоящий людоед не хотел есть! Особеннно после прогулки! Не иначе заболел!».

К страдальцу решили отправить Бабушку, благо была она такой старой, что даже спросонья съесть ее будет не просто.

-Уж не захворал ли ты ненароком, милый внучек? Животик не пучит?

-Да нет, Бабуля... Все в порядке просто аппетита нет...

Вы можете себе такое представить? Лично мне легче вообразить парочку моржей в финской бане или слона в жилетке! Людоед без аппетита это же вопиющее нарушение всех законов природы, сказки и психиатрии!

На следующий день ничего не изменилось. Нет, с утра Людоед был очень даже в форме, он даже присел за стол, посмотрел на поданных на завтрак маринованных чиновничков, и вдруг вздохнул:

-Что-то не хочется, - и вышел из пещеры.

Людоеды хворают редко и недолго, поэтому своих врачей у них не водилось. В старые времена свели бы страдальца на кухню, да и дело с концом, но эта семья уже успела поднабраться какой-никакой культуры. Под действием правильного питания.

-Тяжелый случай... Очень тяжелый...- вздохнул старенький Городской Доктор, пряча в карман блестящий стетоскоп, - У Вас, больной, острый приступ человечности...

-Это смертельно? -встревоженно облизнулся старший брат пострадавшего.

-Трудно сказать. Обычному больному, я бы сказал, что он здоров... Но людоед... Вы что, совсем-совсем ничего есть не можете?

Пациент пожал плечами и, придерживая крышу больницы, возразил:

-Ну почему ничего... Яблоки могу, груши... Капусту тоже... И сыр... У меня только людей есть не получается. Как подумаю, что они тоже были маленькими, и хотели петь, когда видели красивый цветок, сразу аппетит пропадает...

Все людоедское семейство сочувственно вздохнуло, а Младшая Сестренка (семипудовая крошка с удивительно утонченным вкусом) нервно прикусила кружевную салфеточку.

Посмотрел старенький доктор на все это горе, покраснел, и вдруг выпалил ни с того ни с сего:

-Необходим карантин!

-Большой котел подойдет? - с надеждой осведомилась Бабушка.

-Нет! Я настоятельно советую держаться как можно дальше от больного! Или вы все заболеть хотите?

Людоеды предпочли удалиться на обед в соседнее государство.

Через год всем стало ясно что что выздоровления ждать не приходится. На первый взгляд паренек выглядел вполне прилично, но на самом деле... Ну как прикажете назвать Людоеда, который не ест людей?

Занятие ему, впрочем, нашли, - в городском саду. С утра до вечера бедолага торчал у клумб, а поскольку стати у него сохранились прежние, всякие-разные листоядные насекомые за 300 метров от рожицы в обморок падали. Туристы возле него фотографировались... Какая-никакая, а польза обществу...

Но как Людоед, наш герой для человечества погиб полностью и окончательно.

Голова рыбы

Хая никак не походила на благочестивую еврейку. Молитв не читала, посты не соблюдала. Даже сына Яакова звала на русский манер - Яшкой. Все так, но фаршированная рыба на Субботу, это свято. Как маца на Пейсах.

По пятницам, с утра пораньше, Хая торопилась на рынок, чтобы застать свежих, еще не обветренных карпов, щучек, или, на худой конец, судачка. Хотя фаршированный судак - совсем не то, что настоящий хасидский коропчук. Сколько ни вари, эта рыба остается сухой, как измученный в литовском шуле миснагид.

Возвращаясь с базара Хая по пятницам вставала с трамвая на одну остановку раньше, чем следовало. Во-первых - так казалось быстрее, а во-вторых не хотелось проходить с субботней рыбой мимо церкви. Не хотелось и все, хотя Хая уже давно не обращала внимания на всякие пережитки.

У ворот ее всегда ждала кошка. Обычная облезлая и тощая, как все семь коров из второй серии фараонова сна. Чужая, а вернее ничейная, она всю неделю шаталась невесть где, но по пятницам являлась к воротам как праведник в синагогу. Заметив приближающую Хаю кошка задирала ободранный хвост и спешила навстречу кошелке с рыбой. Деловито провожала хозяйку до двери, и скромненько устраивалась под стеночкой.

Хая не из тех, кто кормит чужих кошек. Тем более таких. Но место не куплено, пусть сидит, если хочет. И рыбьих потрохов тоже не жаль. В конце концов вытряхнуть их на газетку перед бродяжкой проще, чем тащить через весь двор на помойку. Путь ест. И потроха, и голову...

Настоящей фаршированной рыбе голова даже нужней чем живой. Во время Первой Трапезы рыбью голову подают главе семейства. Конечно, если он есть. А как быть бедной вдове, у которой муж сгорел от чахотки, а сын еще мал для того, чтобы сидеть во главе стола? Хая решила проблему с изяществом Хелемских Мудрецов- она просто не готовила рыбью голову. Лучше скормить ее кошке...

Однажды, когда ничейная кошка уже расправилась с потрохами и увлеченно грызла щучью голову, в двор зашел сосед Дов-Бер. Взглянул на кошачье пиршество, головой покачал:

-Скажи, добрая женщина, давно ли ты кормишь эту кошку?

Хая даже руками всплеснула:

-Нет, вы только послушайте!

Слушать Хаину речь могли только воробьи на ветках старой акации, но когда нужно, и этого хватит:

-Мне что, больше делать нечего, кроме как кормить дранных кошек? Сама ест.

Дов-Бер задумчиво потеребил бороду:

-Хая, я очень похож на Главу Браславской Ешивы?

-Ты? - Хая чуть не расхохоталась: Дов, если ты Глава Ешивы, то я не бедная вдова, а любимый сын и наследник Ротшильда!

-Так вот, Хаеле, это животное так же похоже на обычную кошку, как я на раби Коцку из Браслава.

После этих слов на Дов-Бера удивленно уставилась не только Хая, но и зверюга лишенная кошачьего звания.

-Не кошка? Так кто это? Фининспектор?

-Это чей-то гильгуль,- уверенно заявил местный мудрец,- Ты, конечно, можешь не верить, но я иду домой, за книжкой Псалмов. Негоже душе потерявшей человеческий облик шастать на еврейский двор.

Хая только плечами пожала. Ей не очень верилось, что осужденная на заточение в теле животного грешная душа может уплетать рыбью голову, но мешать старику не стала. Пусть читает что хочет, если не может найти другого занятия.

Хотите верьте, хотите нет, но больше Хая эту кошку не видела. Может быть, потому, что в воскресенье началась Война.

***

Эвакуация забросила Хаю с Яшкой в такую даль, что даже представить трудно. Представить трудно, а выжить еще трудней. Дома нет, работы нет, еды тоже почти нет. Вы спрашиваете, что есть? Есть сарай, есть одичавший лук, а еще паслен, будь он неладен. Говорят, до Войны из него пироги делали. Гитлера бы кормить этими пирогами, пока у него пузо не разбухнет, как животик у бедолаги Яшеньки.

Осенью совсем плохо стало. От холода да сырости начался у малыша кашель. Горло рвёт, нутро наизнанку выворачивает. Хая сама чуть не вывернулась, но нашла сыночку настоящего доктора. Тоже из эвакуированных.

Пришел врач, получал мальчонку, постучал по ребрышкам костяшками пальцев:

-Лекарство я выпишу,- говорит, - Да только хороший супчик ему сейчас больше любых порошков требуется.

Сказал и рукой махнул: на супчик мясо нужно, или хотя бы рыба, а где ее взять эвакуированным?

Вышла Хая проводить доктора до угла, а когда возвращалась, глядит: сидит у стены кошка. Серая, ободранная. Сидит, и во рту большущую рыбью голову держит. Положила подарок на приступочку, мурлыкнула, и пропала, как не было.

С тех пор и повелось. Каждый вечер - у двери хвостатая гостья с гостинцем. Больше месяца ходила, а потом Хая на швейную фабрику устроилась, рабочий паек получила, да и Яша поправился. Как раз в тот самый день, когда Хая в первый раз карточки отоварила кошка в последний раз явилась. Мяукнула, потерлась о дверной косяк, и сгинула.

Так мне эту историю сама бабушка Хая рассказывала.

Статуя

В старом парке было много чего наворочено. Большей частью из бетона. Солдат, матрос, сталевар... Все это громоздилось вдоль главной аллеи. Как на кладбище. Деревья ютились между серыми тушами, боязливо отводили ветви подальше от холодных плеч, немых горнов и снопов мертвой пшеницы.

Самым жутким было то, что стояло за клумбой. Не знаю, кого именно должна была изображать корявая глыба, но ее искривленная в крике беззубая пасть и нависшая над человеческими головами тяжелая длань до сих пор маячат перед глазами, стоит очередному гриппу взвинтить температуру выше тридцати девяти.

Две соседних акации были изуродованы соседством с чудовищем. Глядя на их искореженные болезненными опухолями стволы, корявые, скорченные ужасом ветви можно казалось будто уродство расползается по миру ржавым пятном на потолке.

Птицы привыкают ко всему даже быстрее деревьев. Вороны да голуби мигом находят применение человеческим нелепостям: эта бетонная лысина хороша для того, чтобы греться на солнышке, с той пилотки удобно наблюдать за площадкой перед кафешкой... Но на тварь за клумбой они даже гадить не хотели. Или боялись.

Дошколята проносились мимо серого изваяния стремглав, нередко даже глаза зажмуривали, ну а мы, пацаны постарше, презрительно щурились и подчеркнуто не торопились... Хотя мурашки все равно по коже бегали. Большие и липкие.

Это случилось в апреле. В ту самую пору, когда по солнечным склонам балок рассыпаются смешливые пролески, а ветер, даже перед дождем кажется скорее озорным, чем сердитым. Я шел из школы и думал, что до каникул еще далеко, уроков задали немерено... Короче, еще один весенний день жизни потерян впустую. До трамвайной остановки оставалось совсем немного, когда я услышал... нет, скорее почувствовал, как сзади прокатилась упругая волна. По ветру, по кронам, по волосам... чуть позже- по земле.

-В парке упало!!!- заверещали первоклашки. Они всегда узнают первыми. Как воробьи.

Все бросились в парк. Ошметки чудища валялись на асфальте, и ржавые арматурные прутья корчились под обломками издыхающими червяками. Я осторожно обошел серую кучу и увидел: на бывшем постаменте подрагивали на ветру два бледных листка молодого одуванчика. Неужели он?

Степкина песня

Настоящая осень, как обычно, началась в октябре. Листья налились позолотой, заблестели на остывающем Солнышке и посыпались, сыпались, сыпались… На опустевшую клумбу, на дорожку... Даже в песочницу. Листья сыпались, а убирать их было некому.

Раньше с Листопадом воевал Степка- подметайло. Сгребал всю шуршащую мишуру в кучи, поджигал. Словно пытался обогреть дымными костерками стынущий мир. Осень подхватывала серые клубы, развешивала на небесах, и на землю, словно с плохо отжатых вдовьих платков капал дождь... Осень- старушка, где ей как следует выкрутить такую большую стирку! А может и специально такую мокреть разводила: хотела загасить Стёпкины костерки.

Много лет наш дворник пытался победить Осень, но в тот год старуха одолела.

Кто знает, сколько раз Степка перебегал дорогу в гастроном? Сто? Двести? Сколько раз "горела душа" за пять минут до закрытия винного отдела, столько раз и перебегал. А душа горела часто...

Так бы и в тот раз перебежал. Может... Не успел. Или это Листопад бросил под колеса грузовика мокрую, разлапистую кляксу с придорожного клена?

Пока Степка шваркал по двору своей метлой, я даже подумать не мог, что у него столько знакомых. Или они только на поминки собираются, друзья эти?

Люди гомонили в старой дворницкой, а листья все падали и падали, и некому было сгрести их в кучи. Только вечерний тёмный ветер пытался, кружил по опустевшему двору, перекладывал с места на место прелые россыпи, но у него все равно ничего не получалось.

Когда совсем стемнело и во дворе остались только я, ветер и Листопад появилась Она. Белая, слегка светящаяся, черёмуховой кистью в лунную ночь. Только во дворе был не май, а октябрь, и луна над крышей еще не выплыла.

-Кто ты? - спросил я. Тихо, потому что не был уверен, что имею право на ответ.

-Песня. Неспетая...

Помнится, я даже не удивился, что вижу Неспетую Песню. Ведь если Песню спели, то ее можно услышать, а до того, наверное, только увидеть. Если это- Песня Человека. Собаки, те чувствуют свои песни по запаху. По ночам они поднимают морду повыше, и жадно втягивают блестящими ноздрями запах Луны, Тьмы и далекого Сириуса. Собачьей Звезды. Сначала молчат, а потом, когда переполнит собачью душу тоска по чему-то, чего никогда не понять человеку- поют...

Так у собак, а люди, сначала должны увидеть свою песню. Поэтому я не удивился, а спросил:

-А когда тебя споют?

-Теперь уже никогда,- вздохнула Песня, - Мой Певец умер...

-Умер? Так значит тебя должен был спеть Семка-подметайло? Но ведь он просто дворник, да еще и пил, не переставая...

-Поэтому и не спел, - вздохнула песня, - А может и не поэтому... Может, просто не успел.

-И что же теперь будет?

-Ничего не будет. Совсем ничего. В мире не будет новой Песни, а на небе не будет новой звезды.

Я невольно посмотрел вверх, и понял, что там, чуть пониже Ориона действительно не хватает звезды. Может быть не очень яркой, совсем маленькой, но без нее это место казалось совсем черным и каким-то голодным. Я даже поежился:

-Как же теперь, без Звезды? И без Песни?

-Не знаю, - прошелестела Неспетая, - Проживете. Раньше же обходились... Да и нужна ли я вам? Разве не ходят трамваи без песен? Кто-нибудь согласится стоять в очереди за звездами?

Очень хотелось возразить, мол, в нашем магазине ни разу не было ни одной звезды, но не решился: а вдруг когда-то давно... Может они долго сидели в большой картонной коробке, как беспородные котята на Птичьем Рынке. Сидели и плакали, но никто их так и не купил. Ведь звезды не выживут в квартире. Умрут без неба. Их можно купить только для того, чтобы выпустить, а люди не любят платить за то, что нельзя забрать себе одному.

И все-таки Песня была не права. До нашей встречи мне казалось, что у меня есть все: Мама, Папа, две Бабушки, хомячок Бушка... Двор с осенними листьями... Знакомая Крыса- переносчик бутербродов под сарай. Целый мир...Но разве мир, в котором вместо Песни и Звезды- две безобразные дыры можно назвать целым?

Поэтому я спросил:

-Может быть я смогу тебя спеть?

Песня задумалась...

-Не знаю... Я ведь не твоя. Но попробуй, может услышишь.

И зазвучала Неспетая Песня. В ней был сочный скрип молодых листьев, когда они, переполненные сладкой зеленью взрывают грубую скорлупу почек и сверкающий звон падучей звезды, и теплое попискивание новорожденных щенят. Но главным все-таки было не это... Главного, я так и не расслышал. Просто угадывал, что оно есть, это Главное. Да и как мальчишке, с самого рождения окутанному грохотом и скрежетом большого города понять мелодию настоящей тишины?

-Нет, не могу...

Песня смолкла и вздохнула:

-Ничего... Спасибо, что попробовал... но у каждого бывает только своя песня.

С тех пор мне страшно смотреть на звездное небо, на котором никогда не появится этой, такой необходимой Звезды. И еще тысяч потерянных звезд... Вон там, между Сириусом и Альдебараном, и чуть пониже Веги, и в Волосе Вероники...

Видишь темное пятно к востоку от Большой Медведицы? Это место для твоей Звезды.

Старик

Старик обычно сидел на ступеньках базарного пивбара. Зимой и летом, с утра до позднего вечера. Даже когда лил дождь, или дрожащий февраль, смешав адский коктейль из ледяной мороси и гриппозного снега гонял по замерзшим лужам продрогших ворон, старик все равно сидел на своем месте.

Дети обычно жестоки к сумасшедшим. Мы обидно дразнили безобидного идиота Колю-Мусорного: предлагали ему яркие фантики, а когда он протягивал свою скрюченную ручонку, со смехом убегали; подсовывали Надьке Дурочке битые бутылки, а потом надрывали животики, слушая ее семиэтажную ругань. Старика никто не трогал.

Возле Старика всегда стояла поллитровая банка. Если у кого-нибудь из завсегдатаев было хорошее настроение, он плескал туда с полкружки пива, или даже немного дешевого вина. Старик выпивал молча, не благодаря, а потом вновь ставил банку на ступеньку. От мелочи или даже мятых рублевок всегда отказывался. Сурово щурился и качал головой:

-Не положено, гражданин, не положено... Деньги- нельзя.

Сигареты, впрочем, брал. И ириски, которыми его иногда угощала толстуха из кондитерского ларька тоже. С конфет он всегда аккуратно сдирал фантики и возвращал продавщице, поясняя:

-Обертки нельзя. Конфеты принимаются только без бумажной упаковки.

Старик сидел не просто так. Он считал. Всех. Входящих в бар и выходящих, прыгающих в пыли воробьев, кошек, пробирающихся куда-то по своим секретным надобностям. Он бы, наверное, пересчитывал и нас, мальчишек, но мы прятались, а если нужно было пересечь заляпанную асфальтом площадку перед баром, перебегали ее во весь дух, стараясь не попасть в его недобрую арифметику. Все, даже отъявленные сорвиголовы, не боявшиеся таскать яблоки у базарных торговок и кататься на бамперах трамваев, были уверены: быть "сосчитанным”, - не к добру.

К вечеру Старик становился беспокойным. Он начинал тревожно, как куренок в корзине, вращать головой, поглядывая то на Солнце, то на покосившиеся ворота и торопливо шептал какую-то неразборчивую мешанину, в которой чаще всего повторялось: "скоро", "она" и "придет"

Иногда кто-то из новеньких посетителей пивбара, по пьяной доброте, пытался утешить помешанного:

-Да чего ты дергаешься, мужик? Кто прийдет-то?

-Она. Солнце садится, скоро ее время. Я не хочу! Не хочу!

До этого мне не приходилось слышать, чтобы вот так тихо кричали. Да и потом, к счастью, не часто.

-Пошли, Колян, - оттаскивал приятеля за рукав более опытный любитель пива, — Это же псих! Никто за ним не приходит, просто шиза у него такая.

Но она на самом деле приходила. Просто ее никто не хотел видеть, и поэтому только я да базарные кошки знали, что Старик не врет.

Она появлялась в базарных воротах в короткий промежуток времени между заходом Солнца и включением уличных фонарей. Совсем молодая, почти девчонка, немного смешная в огромной, не по росту дранной телогрейке. Она, наверное, могла бы еще ходить в школу, если бы была настоящей. Когда сквозь нее проходили запоздавшие прохожие или пролетали воробьи, мне иногда становилось страшно: а что как рассыплется в прах, развеется? Но она не исчезала, а уверенно направлялась к ступенькам, на которых сидел Старик. Тот, увидав Девушку сразу сникал, обреченно прикрывая сухой рот ладошкой, словно боялся, что не выдержит, закричит, и тогда станет еще страшнее.

-Уже вечер, Вохра, пора, - говорила гостья и клала руку на грязный пиджак сумасшедшего.

Иногда старик молча поднимался со ступенек, иногда вяло пытался спорить:

-Нет! Я еще не хочу спать. Еще рано!

Но потом все равно вставал и плелся за Девушкой. Та всегда шла впереди, не оглядываясь и даже не обходя столбы или стоящие у обочины фуры, а он, бледный, испуганный шаркал ногами по асфальту, торопливо семенил между переполненных всяким базарным сором баков и дремлющих грузовиков. Я даже не знаю, чего он боялся больше: отстать от своей странной провожатой или дойти туда, куда она вела.

Однажды октябрьским вечером я осмелился проследить за Стариком и Девушкой. Они дошли до перекроенного в многоквартирный дом барака, и скрылись за дверью с надписью: «кв 8». Почти сразу в двух окнах, рядом с входом вспыхнул свет. Каюсь, не выдержал, заглянул, но кроме серых штор за пыльными стеклами не было ничего. Обошел кругом всю длинную и древнюю как монголо-татарское иго развалюху. Напрасно. Во многих квартирах горел свет, четко обрисовывая запутанные тени корявых столетников на подоконниках, но только не в восьмой. В темноте даже показалось, что эти стекла подернуты не паутиной, а изморозью. Конечно, в самый разгар бабьего лета этого просто не могло быть, но проверить не решился.

В ту ночь я долго не мог уснуть. Лежал на диване, разглядывал как пробегают по потолку прямоугольные пятна света и думал о Старике и Девушке в телогрейке.

По ночам мы все немного смелеем. Может быть поэтому, когда радио на кухне наконец замолчало, я все-таки рискнул заглянуть в мир Старика. Знаю, что это нехорошо, наверное, даже хуже, чем подглядывать в окна, но не забывайте, мне было чуть больше десяти лет, и за Стариком я следил уже больше половины жизни!

Это оказался ночной летний лес. Пахло грибами, сосновой смолкой и сладковато-терпким дымом. Под высокими, странно серыми, а не бурыми соснами, рядом с большой поляной горело несколько аккуратных, умело разведенных костерков. Вокруг смеялись, пели, громко разговаривали, переходили от костра к костру парни и девушки. Все, почему-то, в дранных телогрейках. В большом закопченном ведре над огнем вкусно побулькивало какое-то варево, судя по запаху, настоящая уха.

-Эй, мальчик, а ты как сюда попал?

Я невольно вздрогнул, обернулся. Озорно прищурившись на меня, смотрела Незнакомка. Та самая, что приходила на рынок за Стариком.

-Простите… Я нечаянно… Во сне…

-Да оставь его, Зоя. Попал и попал, нельзя что ли? Эй, малец, держи миску.

Я хотел было обидеться, заявить, что я никакой не «малец», что мне уже давно, больше двух месяцев, как перевалило за десять, но улыбка парня, протягивающего горячую жестяную миску и настоящую деревянную ложку была такой доброй, а уха так пахла дымом и рыбной сладостью, что я только кивнул и сказал:

-Спасибо.

Уже потом, когда мятая миска опустела больше, чем наполовину, я не выдержал:

-Зоя, а почему вы не развели костры на поляне?

Золотистые бровки взлетели к озорной челке:

-На поляне? Но она же занята! Да и холодно там.

Я оглянулся. На большой поляне стояла настоящая зима. Холодный, обозленный от мороза ветер кружил вокруг блестящего в свете ледяной луны сугроба, выли, швырялся целыми охапками снега, а в центре всего этого безумия на корточках сидел Старик. Серыми от холода руками он обхватил себя за колени, и, щурясь от колючих снежинок вертел головой, беззвучно шевеля губами. Вдруг он, словно почувствовав взгляд, вздрогнул, прохрипел.

-Девчата, хлопцы, пожалейте! Окоченел я совсем! Ну, пустите хоть немного погреться.

-Не отвлекайся, Вохра, считай!

-Да как же вас сосчитать, если вы все время бегаете от костра к костру!

-Не дави на жалость, Вохра! Считай, как перед лагерными воротами считал, когда мы сидели в снегу на корточках.

-Ну хоть юшки налейте горяченькой! - безнадежно скулил обреченный.

-Считай, Вохра, считай…

Приволье

Я человек покладистый, поэтому, когда партийно-профсоюзно-комсомольская троица порешила отправить меня на месяц в отдаленный совхоз не сопротивлялся. Почти. Должен же кто-то изображать пролетарскую помощь гнилой интеллигенции трудовому крестьянству! Да и то сказать, послать кроме меня было некого. Народ все больше женского пола, кто мальчика ждет, кто пенсию, кто пока очередь за котлетным фаршем в буфете подойдет... А я, тогда еще молодой был, неженатый, самое время дерзать на благо чего-то большого и высокого... Короче, в тот раз дилемму "ехать-не ехать" решили без меня.

В селе с поэтическим названием "Приволье" ожидали не горожан, а получки На подвоз водки в сельмаг тоже надеялись. А наш приезд оказался просто сюрпризом. Как дождь в уборочную. Однако, деваться некуда, и расплывшееся во всю бурьянно-пшеничную ширь Задонщины начальство шустро распределило приваленное высшими властями счастье на постой "по домам обывательским".

Хозяйка мне попалась хорошая... Гостеприимная, как в сказке. Не успел рюкзачишко под топчан засунуть, старушка предложила культурную программу:

-Слышь, сынок, давай рубль, я к Петровне за самогонкой сбегаю... И яишенки с салом сгоношу. После дороги, - первое дело,- выпить и закусить.

Господи, ну за что мне счастье такое? Да еще с сивухою. Однако, памятуя совет Миклухо-Маклая относится к туземным обычаям с чуткостью, требуемую купюру достал беспрекословно:

-Конечно, если хотите, сбегайте. Только я пить не буду... И сала, простите не ем...

Бедная хозяйка где стояла, там и села... Хорошо, что табурет поблизости оказался. Рубль, впрочем взяла.

-Как это не будешь? Ты, что, не русский, что-ли?

Вот это дедукция! Нет, может собственных Шерлоков...

-Ага. Еврей я, бабушка.

-Настоящий? Живой еврей?

Можно подумать в ее сельмаг каждую пятницу игрушечных завозят. Или между сараями до третьих петухов диббуки парочками прогуливаются, соловьев слушают.

-Живой,- вздохнул я с самым сокрушенным видом,- А что?

-Ну Борман... Ну сукин сын... И где ж он тебя выкопал мне на голову?

Теперь настала моя очередь оглядываться в поисках какого-нибудь сидения:

-Борман? А может у вас и Гитлер есть?

Уточнять, почему один из заводил Третьего Рейха, вопреки традиции должен выкапывать евреев, а не наоборот, я даже не рискнул.

-Гитлер у Потапыча был, он его на Рождество заколол. А Борман, это наш директор... Жирный он, вот и прозвали... Ну да ладно, еврей, так еврей... Но я все равно сбегаю.

Через полчаса мы почти подружились. Даже сидели рядышком, за одним столом. Бабуся натренированным движением опрокинула в нутро стакан мутного пойла и, разрумянившись, угощала невесть откуда выкопанного инородца огромными помидорами и зеленым луком.

-Ну хоть что-то из человеческой еды потребляете... А я уж думала...

В таких случаях логические построения собеседника лучше оставлять в его подсознании. Как говориться: "Не заостряй, да не напорешься".

-Слышь, сынок, а иконы-то я приберу. Ты не обижайся, но негоже, чтобы святые образа и еврей в одной комнате были. Вы же как-никак Христа распяли.

Объяснять, что вообще-то распинали римляне, да и я лично в этом мероприятии никоим образом не участвовал, - бесполезно. Указывать безвредной старушке, что, судя по изображению на старой доске, ее божество уже благополучно распято, воскресло и вознеслось, а значит любые козни и казни ему теперь как гусю крещение, - тоже. Ни к чему в чужой монастырь со своим Талмудом соваться. Охота старушке переместить Христа-Пантократора с Богоматерью Троеручицей в более кошерное помещение, - ради Бога! Мне они, сами понимаете, без надобности.

На следующий день, пока я приходил в себя после метания прошлогодней соломы на совхозном току хозяйка подрулила с генеалогической проблемой:

-Слышь, сынок, а правду Иван брешет, будто сам Иисус Христос из ваших, из евреев?

-Не знаю, бабушка. Мать его, вроде... Да Вы лучше у попа вашего спросите...

-Ну так он и говорит! Отец Иван наш...

После целого дня прелой соломы я был готов признать свое родство не только с Назаретянином но и с самим Иваном.

-Значит из наших...

-Ну надо же... А я, дура старая... Сынок, можно я иконы, того, назад повешу?

Через пять минут Пантократор с Троеручицей водворились на прежнее место. Поближе к соплеменнику.

Потом настали среда и овчарня, и навоз. Вечером, после тщетного омовения в пруду и трех стаканов густой сметаны в совхозной столовке я даже не заметил, что в "красном углу" вместо икон опять светились только белесые пятна.

-Знаешь, сынок, я подумала, и решила все-таки убрать иконы-то... Вы же евреи в нашего Бога не веруете... Как бы ни осерчал Спаситель-то, а я уже старая, мне о душе подумать надо...

В четверг нас послали в баню. Сначала мы (инженеры все-таки!) разбирались, почему вода не хочет течь в бойлер, а потом, когда бесхозный сапог был обнаружен и извлечен, мылись. И от свежей ржавчины, и от вчерашней овчарни. Вечером, в самом благостном состоянии после помывки и гречневой каши, я почти не удивился, тому, что христианские святыни вновь заняли свое место. Правда в переполовиненом составе: с божницы на меня взирала одна Мария.

-Слышь, сынок, - поделилась своими теологическими изысканиями старушка,- Я вот чего подумала, пусть Богоматерь у тебя постоит. Иван говорит, что она, - точно вашего племени, да и распинали вы только Спасителя. Может так лучше будет?

Если вы думаете, что на этом все и закончилось, то ошибаетесь как ариане на Никейском Соборе. Иконы перетасовывались до следующего вторника.

-Пусть вместе будут...

-Слышишь, сынок, он же сам велел прощать... Вот пусть и прощает.

-Я думаю не дело иконам висеть там, где нехристь...

Во вторник пришел местный участковый:

-Жалуются на тебя, гражданин командированный. У нас хоть и свобода совести, но за вражескую религиозную пропаганду под суд положено.

-Какую пропаганду?

-Чуждую и империалистическую! Местный служитель культа сигнализирует, что ты население в еврейскую веру склоняешь, а это уже сионистская статья выходит.

С перепугу я даже страх перед властями потерял

-Я? Да это ваша домохозяйка у меня перед глазами своими досками мельтешит, каждый день крестный ход с перенесением святых икон устраивает... Тоже мне, Василий Иванович нашелся...

-А за осквернение памяти Чапаева тоже, между прочим, сесть можно! -торопливо обрадовался блюститель законности.

-Какой Чапаев? Я Василия Третьего, в виду имею... Который икону из Владимира в Москву перенес...

Местный страж порядка даже поперхнулся

-Ну ты это... Не очень... Старого человека уважать надо... Кириллова, конечно, баба вздорная, но ветеран труда... Ты ее с этим, третьим, не ровняй.

-А я и не ровняю... Ну сами посудите, какой Великого Князя Московского ветеран труда?

-И то верно... Так значит, говоришь, не склонял ты ее?

-Даже не спрягал.

Бедняга озадаченно поправил фуражку:

-А что... Может и быть и так. Говорю же, вздорный она элемент, темный... Помню, меня, еще мальца тоже оговорила, будто яблоки у нее таскаю... Слушай, парень, а ты, что вправду из евреев будешь?

-Вправду...

Участковый сосредоточенно вытряхнул из мятой пачки "Приму", закурил- закручинился... С одной стороны, быть евреем никому пока не возбраняется, но с другой... Может оформить все это безобразие как хулиганство, или распространение порочащих Партию и Правительство слухов?

-Вот, незадача. Понимаешь, у нас в Приволье кого только не видели... Ну русские, украинцы это обычное дело, покойный зоотехник вообще болгарином оказался, Нюрка в техникуме за грузина вышла, каждое лето сюда приезжает... Ничего мужик, вино привозит и пить умеет... Немцы в войну были... А евреи, - ни разу. Вот баба и всполошилась..., да ты не думай, я все понимаю. Ты же не виноват, что так вышло... Дружба народов опять же, но все-таки... Может ты, того, в город вернешься?

-Да я бы с радостью, но только меня же сюда на месяц прислали... Нельзя так просто.

-Ничего, уладим. Фельдшер тебе бумагу сварганит... Он у нас с головой, оперативную обстановку поймет... В правонарушении ведь что главное? - и начальствующий перст указал в сторону чердака, - Профилактика!

До сих пор жалею, что не сумел разобрать, что за диагноз мне этот эскулап накалякал... Надеюсь не "хроническое еврейство"?

Декабрь

Почему в декабре всегда так холодно? Январь, Февраль, - куда более зимние месяцы, но в них всегда выпадают теплые или хотя бы солнечные деньки, а вот Декабрь... Брр! От одной мысли все внутри леденеет до костяного скрежета. Хотел бы я знать, кто первым вообразил Декабрь в виде седобородого старика в теплой шубе. Тоже мне, нашли доброго дедушку! Декабрь - худой как облетевшие топольки дебиловатый подросток с тусклыми пуговичными глазками, в серой, ещё с прошлого года коротковатой курточке. Он порой жесток этот мальчишка, но вовсе не со зла, а по глупости, и не надо его за это винить. На долю Декабря не осталось ни одного цветка, чтобы им любоваться, ни одного листка, покружиться в тихой радости первого и одновременно последнего полета. К концу Ноября даже лужи состарились, они уже не пытаются течь по обочинам веселыми ручьями, а только лежат привалившись к бесцветным бордюрам и подрагивают от холодного ветерка, пока не затянутся бельмами первого льда. От всего этого Декабрь непроходимо сер. Даже если выпадет ему счастье, встретит на чьем-то окне шарлахово-красный цветок зигокактуса- "декабриста", Декабрь не поймет и не примет своего нечаянного счастья. Уставит на чужое чудо оловянные зенки, швырнет холодным дождиком, а то и снежком. Достанет, - залепит все окно льдистой мутью. Ему так лучше. Если не видно цветения, то и думать о нем не надо, а от мыслей у Декабря всегда начинается тоска и головная боль.

С началом этого месяца на улице становится больше бездомных кошек и ничейных собак. Весной, в пору тепла и цветения, люди охотно берут домой озорных котяток и лопоухих щенков. В эту пору людям хочется гладить мягкую шерстку, делиться добром и лаской. Когда Декабрь приносит холод некоторым кажется, что, избавившись от никчемной зверушки можно сохранить немного тепла для себя. Глупцы! Тепло не медяки, его не сберечь в тупорылой гипсовой копилке, потертом чулке или даже пустой бутылке из-под шампанского. Тепло похоже на ручьи, если ему некуда впадать оно уходит в песок или превращается в протухшее болото, где в холодной (все равно холодной!) воде выживают только ненасытные доисторические пиявки. Я видел пустые ледяные глаза этих несчастных скряг. Их не согреть даже Июлю. Вот, например, сосед с третьего этажа... Уже три года прошло с тех пор, как он оставил в декабрьском лесу смешную псинку неопределенного рода-племени, а до сих пор отогреться не может. Бедолага уже и шубу купил толще копны сена, и шапку приобрел с три вороньих гнезда, - все впустую. Мерзнет душа, глаза холодеют, и сколько не скалься на американский манер, никакой "чиииз" не поможет вернуть улыбку.

В детстве мне однажды довелось повстречаться с Декабрем. Он сидел на дне оврага, на глыбе застывшего бетона, смотрел куда-то вверх, и плечи его подрагивали. Словно от смеха, но, когда я подошел, оказалось- от слез. Помнится, я тогда подумал, что нужно быть очень несчастным, чтобы плакать, глядя в небеса.

-Что случилось? - не выдержал я, хотя, наверное, нет ничего глупее, чем спрашивать такого дурачка, как Декабрь.

-Ничего, - и грязная ладошка размазала по щекам сопли и слезы, - Мне просто холодно. И еще, я никому не нужен...

Мне тоже была не нужна его слякоть и серость, и низкие тучи, которые сами не знали, чем засыпать бесцветный город: дождём или снегом. Но отчего-то стало жаль бестолковый месяц, может быть потому, что от стылости и ненастья глаза у него были несчастными и мутными, словно у слепого щенка.

Я расстегнул курточку, и спрятал за пазухой его холодные ладошки. Под пиджак, даже под теплый вязанный свитерок:

-Ну, так теплее?

Дурачок только всхлипнул.

Назавтра был неожиданно солнечный день. Я сидел у окна и смотрел, как мальчишки, радуясь нечаянному теплу, в расстегнутых курточках бегут на футбольное поле... Сидел, смотрел, и морщась глотал вязкую от ангины слюну, а столбик ртути в градуснике, вскарабкался черт знает на какую высоту, и оттуда нагло поплевывал на все аспирины. Я сидел, болел, и все-равно был счастлив. Как бы то ни было, на один день моего тепла хватит. А может, и не на один.

Заштопанное

Хоть назвала старая Ривка свою дочь Хавой: «Дарующей Жизнь», но знать изменил благочестивой жене Юдля-сапожника тот дар предвидения, который Творец даёт всякой роженице. Вот уже 12 лет, как отгуляли свадьбу рыжей красавицы с Ицхаком-портным, у некоторых ровесниц уже пол-миньяна* детишек друг за другом штанишки да платьица донашивают, а у них- пустой дом. Ну, не то, чтобы совсем пустой: хороший швец всегда на кусок хлеба и новую обувку заработает, а об одёжке и говорить не приходиться. Не было такого, чтобы Хава второй день праздника** без обновки встречала, да только ни кровать, ни платье, ни даже большой самовар с медалями не заменят в доме топота детских ножек.

В русских сказках при такой беде снежного идола лепят, а бедным евреям истуканов ваять самим Богом не велено, так, что остаётся только молиться да стараться.

Так и отмела позёмками и двенадцатая пустая зима в доме Хавы и Ицхака, вот уж и лето пронеслось, соседи новые свитки и лапсердаки к осенним праздникам заказывают, но то ли не слышит Бог молитв простого портного, то ли наказывает, а за что- неведомо.

И вот ведь как странно в мире бывает: Хаве с Ицхаком детей не хватало, а маленькой Розе- родителей. Вначале приютила девчушку не то тётка, не то бабка, но однажды отправилась та с приёмышкой в город на заработки, а по дороге свалилась на постоялом дворе в лютой лихоманке. Пару дней бредила, металась на дранном сером матрасе, да и сгорела. Местные крестьяне поохали, покойницу закопали, горсть монет да всякую мелочь из котомки разделили, а девчушка без роду-племени кому она нужна? В каждой избе своих по пять-семь ртов по лавкам, и всех кормить надобно. Лишний кусок хлеба с неба не падает, да и бывает ли он, лишний-то! Так и осталась Розочка одна-одинёшенька на всём белом свете, бродила из села в деревню, из хлева в сараюшко, а то под кустом ночевала. Просила у добрых людей хлебушка, порой подавали, но чаще подзатыльниками наделяли. Известное дело, сиротская боль мало кого щемит.

Однажды в наш городишко, аккурат после Суккота, заехал известный на всю округу магид- толкователь Торы. Ох и хорошо он рассказывал, и про Праотцев наших, и о Пророках, и о праведниках всех времён. Даже не рассказывал, а словно показывал своими словами, так что казалось сам сидишь на пиру, который дал праотец Авраам по случаю рождения сына, бредёшь по пустыне вместе со всей Общиной Израиля, или возражаешь вместе с мудрым Хаимом-Кохеном*** против клеветников из Львова.

После урока пригласил Ицхак учителя на ночлег. Не потому, что считал свой дом лучше других, не от того, что думал будто Хавина стряпня вкуснее, чем у прочих хозяек, а просто увидел, что расходится по шву шёлковый, но порядком ношенный лапсердак заезжего мудреца. Кто кроме хорошего портного может одёжку поправить?

После ужина, как раз перед тем, когда дорогой гость уже собирался лечь спать, не выдержал Ицхак:

- Скажите, уважаемый, отчего так случается: сколько мы с женой ни молимся, сколько ни просим Господа, а он нам не дал ни сына ни дочери? Нежели, наказывает за что-то? Сказал, да сам испуганно рот ладонью и прикрыл: что это он, на самом деле пристал к человеку? Откуда ему, пусть даже и знатоку Писания знать помыслы Всевышнего?

Прикрыл магид усталые глаза морщинистыми веками, посидел немного, а потом поглядел на Хаву и даже в затылке почесал:

-Как это нет детей? Ещё семь лет назад родилась твоя дочка, а больше тебе Бог не даёт, потому что и она, единственная, страдает от голода и холода без родительской любви.

Хава даже руками всплеснула:

-Да что Вы такое говорите, уважаемый? Как же может статься, чтобы родная мать не знала, что у неё дитя родилось? Как может быть, чтобы при живых папе с мамою, ребёнок плакал без родительской любви? Хоть и умный Вы человек, да круглый дурак, не в обиду Вам будь сказано!

Снова прикрыл веки старый магид, ещё немного посидел молча, покачиваясь словно на молитве:

-А сходи-ка ты, добрая женщина, в тот сарай, где ты держишь сено для козочки. Может и что своё и отыщется.

Сказал и молчит, смотрит на стену домика, как раз ту, за которой сенной сарай был. Смотрит, будто видит что-то неведомое.

Магид на стену уставился, а Хава на него вылупилась: что за странные речи ведёт заезжий? Что она в своём сарае найти может кроме сена, да, может, парочки мышиных гнёзд?

Тут Ицхак не выдержал, ткнул благоверную в бок легонечко:

-Ну что стоишь, соляным столбом, как жена Лота? Сходи в сарай, посмотри, не тот человек магид, чтобы попусту язык трепать!

Вышла Хава, да минуты не прошло, вернулась, да не одна, а девчушкой. Худенькой такой, что все косточки пересчитать можно, платьице- на чём дыры держатся, волосы- патлы грязные. Грязные, но видно, что рыжие, как и у самой Хавы. И лобик высокий, а верхняя губка на нижнюю заходит: точь-в точь как у Ицхака.

-Вот, в сене пряталась! Говорит Розой зовут. Рейзале, значит,- и гладит по головке. Ласково так гладит, по-матерински.

Уже потом, когда найдёнышку сытно накормили, в трёх водах да двумя кусками мыла выбанили, и спать уложили, Ицхак, отмеряя ткань на платьице, не выдержал, спросил у магида:

- Как же это так, уважаемый, отчего наша дочка в сене оказалась, и где её столько лет по свету мотало-мочалило?

-Не знаю,- вздохнул мудрец,- может перепуталось что-то в мире, не у той матери родилась, а может так нужно было, чтобы вы её лишние семь лет ждали, а она по свету мыкалась, пытаясь пробудить в людях сочувствие. Кто может сказать, зачем Господь, Благословен Он, посылает нам трудности? Знаю одно, это испытание и вы и Рейзале выдержали, и теперь мир станет чуточку лучше, чуточку ближе к тому, каким его хочет видеть Творец.

Утром магид ушёл из нашего городка. Ушёл, чтобы в других местах рассказывать людям о святости Торы и мудрости Господа.

А лапсердак ему Ицхак всё-таки зашил. А может и не только лапсердак. Известно, что настоящий портной может и дыру в Мироздании заштопать. А у Хавы, после того как дочка нашлась, детишки один за другим пошли: Янкеле, Йоселе, Мушкеле, Мирочка, Велвеле… Нет, путаю, сначала Велвеле, а уж потом Мирочка.

Примечания:

*- Миньян- 10 человек, минимум, необходимый для чтения некоторых молитв в иудаизме.

**- За пределами Земли Израиля основные еврейские праздники длятся не 1, а 2 дня. Принято, чтобы хозяйка дома на второй день перед зажиганием праздничных свечей надевала новую одежду.

***- Хаим бен Симха га-Кохен Раппопорт- В 1759 в Львове состоялся диспут между представителями Еврейской Общины с Хаимом-Кохеном во главе с одной стороны, и последователями Якова Франка (еврей, проповедующий крещение) c католическими священниками с другой. Во время диспута, главным «доводом» католиков и франкистов было обвинение в ритуальных убийствах (кровавый навет). Диспут был прерван по приказу львовского каноника Микульского. Осталась поговорка «махлокес ин Лемберг»- «спор во Львове», аналог русского «у сильного всегда бессильный виноват».