Созерцание

Глава 1

Море мертво.

И на этом все, ничего больше сказать о нем не получится.

Строго говоря, «сказать» тоже нельзя, это просто выражение такое. На берегу царит пустота и тишина. Над гладью воды никогда не разносился звук человеческого голоса, а влажный песок не хранил пару мгновений быстрый след узкой стопы.

Только безмолвие, только пленительная задумчивость, только бескрайняя вечность.

Чтобы попасть на эти туманные пляжи, надо быть лихим ветром.

Нет-нет, здесь не подойдет легкий ветерок, чуть колышащий тюлевые занавески твоей спальни между двумя и тремя часами ночи. И уж тем более неуместен уничтожающий все и вся смерч, который ты мог видеть однажды в детстве, когда прогуливался с родителями по геленджикской набережной.

Смешно, но дело вот в чем — вседоступность и совершенство после того, как земная оболочка разрушена, — вот смысл высшего Бытия.

...Не для всех конечно, оговорка, как известно, часть и часть неотъемлемая, даже в таком вопросе, как бессмертие.

Так уж устроено.

Смиримся.

Именно поэтому — ветры особенные. Они дуют лишь в одном месте, точнее во всех сразу, но корень у них един. Они приходят из Неоткуда, из самого сердца Вселенной. Они рождаются раз в тысячалетие и никто, никто не замечает этого. Только задумчивый Странник улыбнется при встрече, да горсть золотистых цветов упадет с ветки Великого Древа, а старый хранитель, сморщенный как запеченное яблоко, поднимет к небу острое лицо, улыбнется бескровными губами. Его ветреный внук — сущие дитя, с притворным послушанием склонит вихрастую голову, кивнет, прошепчет слова Песни, воздаст хвалу Покровителю...и убежит играть.

...Выходит, никто, кроме демиургов, и не знает тайны лихих ветров. Выходит, что так. Извините. Устав запрещает выдавать секреты.

Ветры кропотливо перебирают пещинки Вечности, обдувают влажным дыханием леденяще-стальные пейзажы — делают это аккуратно, без навязчивости, ведь, как не крути, а чужие вкусы — дело серьезное, уважать надо.

Где-то посреди бескрайнего простора пляжных песков, на одинаковом расстоянии от скалистых выступов древних как вечность скал и нежных переливов холодной морской воды нашел упокоение скелет костистой рыбы.

О, сколько мечтателей и пустых фантазеров мечтали бы о таком конце! Но если подумать, тут есть нечто загадочное. Нечто интересное. Из подобных сюжетов рождаются хорошие сказки. Думается, придет такой день, когда мир зазвенит историей одинокого художника, умершего молодым и несчастным. Этому художнику пригрезится рыба, которой он отдаст свою душу. А когда предсмертный сон развеется, во Вселенной появится море, и холодный, неприветливый берег, на котором не бывает людей, на котором не существует жизни. Только рыбий скелет, отталкивающий своим обреченным одиночеством, скелет существа, которое выкинулось на берег, заразило воздух неумолимым отчаянием.

Ее глазницы пусты, а кости белее неба. Их засыпает песок, словно золотая пыль в сокровищнице древних народов. Их омывают дожди, которых не существует, соленые брызги долетают словно из недоступного прошлого.

Ветер крепчает.

Небо — стальная крыша над миром-заложником.

Дождь.

Скелет одинок.

Ему не лежать в сладкой глубине, под толщей воды, не обрастать шелковистыми травами.

Ему не белеть при свете костров, когда молодая невеста вождя смиренно украсит волосы костным гребнем и пойдет в долину Грез на ночную молитву.

Ему не устрашать пугливых пленников, отвратительно скалясь на высохшей шее Проклятого капитана, бессмертного командира «Голландца».

Никогда и ничего.

Но это так неоспоримо и нерушимо, как неоспоримо и слепое безмолвие над холодными, словно из камня выточенными, и камнями окруженными волнами. Это так же прекрасно пугающей, молчаливой красотой.

И каждый по-своему счастлив, заточенный в навязанной привычке.

Но, а не этому ли нас учат с самого детства? Не счастье ли меняем мы на спокойствие? И не за иллюзией ли прячемся от осознания, мешая, не желая понять собственной ошибки?

Все так. И потому спит несчастная костная рыба, спит ее бледный скелет, согретый холодным свечением мертвых светил и освеченный лучом зеленой звезды. Спит. Ему снится высокая фигура в белом плаще, развитые по плечам кудри, соленые капли на молодой груди, шее, руках. Резкие, русалочьи черты. Раскосые глаза. Быстрая улыбка.

Песок и ветер свистят в его позвонках, до блеска вылизывают глубокие глазницы. Спит. Во сне он огромен, стар как мир. Он спит в толще далеких вод, то ли божество из каменных гробниц, то ли кто-то другой, бормочущий про студеную воду и красивый город на берегу из неземных камней. Спит.

Он был когда-то давно на картине — сырость уничтожила краски. Он был был меж рифмованных строк — огонь превратил их в пепел.

Только Ветры, пробегая мимоходом, сгибаются, мрачнеют. Вспоминают жизнь, вспоминают битву, где смогли умереть, смогли победить. И мчатся дальше.

Море шумит, колышется под свинцовым гнетом небес.Скалы как пики, как колья, как прутья клетки.

Небо белее рыбьего скелета.

Море глубже безмолвных глазниц.

Воздух тяжел и влажен.

Туман стелится.

Светило всходит.

...А что, если рыбы умеют летать?