Сосед с последнего этажа

История первая. Ключи на чердак

Познакомились мы совершенно случайно. Тогда я едва переехал на очередную квартиру и по привычке полез на последний этаж проверить, как на новом месте обстоит дело с выходом на крышу.

Разумеется, лесенка упиралась в запертый на висячий замок люк. Что ж. Я выбрал дверь пообшарпаннее и постучался — по моему опыту, у жильцов последних этажей частенько хранятся ключи, а нет места, лучшего для побега от рутины, чем крыша пятиэтажки в спальном районе.

— Кто там? — вслед за шаркающими шагами раздался визглявый голос.

— Соседи, — отчитался я сквозящей дверной щели.

Давно не смазанный замок чиркнул жалобно, и в открывшемся проеме показалось недовольное лицо. Соседка куталась в давно нестиранный халат, а седеющие волосы собрала в неровный пучок.

— Ну, и чё надо? — недружелюбно выпалила соседка.

— Меня Михаилом Северовым зовут, — представился я, стараясь улыбаться как можно добрее. — Я вчера переехал в пятую квартиру.

— Съёмщик, — презрительно резюмировала женщина. — Такие, как вы, — повысила он свой противный голос пуще прежнего, — загадили всю лестницу, чтоб вам пусто было!

— Но… — я чуть растерялся, не зная, ответить ей по справедливости или проглотить обиду в честь новоселья. — Вы уж слишком…

— Я знаю, что говорю! — и вовсе завопила соседка. — До общественного имущества вам никакого дела нет, и по ночам спать не даете…

— Сейчас только восемь, — ненавязчиво улыбнулся я, думая, точно ли смогу ее умаслить и получить ключ. — И…

— ТОЛЬКО восемь?! — вскричала тетка. — Я, может, рано встаю!

— Простите, я просто хотел спросить ключ на чердак…

— Ключ на чердак! — Это признание переполнило чашу. — Он хочет еще и там насвинячить! Да чтобы я…

Дверь напротив неслышно отворилась. Настолько неслышно, что от неожиданного тихого голоса за собственной спиной я едва не подскочил.

— Анна Пал-на, сколько можно! — появилась лохматая голова, и ее обладатель скользнул коротким взглядом по моим домашним футболке, мешковатым штанам и тапочкам.

— Молчал бы, рожа твоя бессовестная! — окоротила моего защитника Анна Пал-на. — Снова пялишься на меня?!. — ткнула она в соседа корявым от артрита пальцем. — Предупреждала уже!

Что за склочная дама. А дверь выглядела так несчастно.

— Она и есть несчастная, — пожал плечами обладатель «бессовестной рожи», заставляя меня вздрогнуть. Я сказал это вслух?.. — Что происходит? — уточнил он у меня спокойно.

Я был готов сдаться. Чердак — не самое главное в жизни, от рутины можно убежать и в видеоигру или сериал, а конфликтов я не переношу.

— Несчастная?! — взвилась тетка с приличным именем Анна Пал-на. — Я тебе покажу несчастную!

— А разве я не прав? — возразил юноша, устало вскинув на нее глаза. Я отступил на ступеньку вниз, собираясь ретироваться.

— А ты куда? — заметила мою тактику Анна Пал-на. — Окурки бросать будешь в цветочные кадки? Изверг! Еще ключи ему на чердак подавай! Идол! Опять пялишься?!

— Я и так все знаю, — бесстрашно отвечал «бессовестная рожа» и кивнул мне: — У меня есть ключи, заходите, — и пригласительно распахнул дверь.

Я покосился на Анну Пал-ну, явно планировавшую новую коварную атаку, и проскользнул в квартиру ее соседа напротив. Я был почти уверен, что тетка ущипнет или пнет меня, и сосед коротко засмеялся, видимо, прочитав это на моем лице.

— Она безвредна, успокойтесь, — похлопал он меня по плечу и захлопнул дверь под новый вопль Анны Пал-ны. — Склоки — это все, что ей осталось из радостей жизни.

Я поперхнулся, оглядывая коридорчик. Чувство странной нереальности бытия не покидало меня. Машка всегда твердила, что я чересчур восприимчив, но приходится жить с тем, что есть. В тесном коридоре моего соседа с последнего этажа горели лампочки с теплым светом, здесь пара цветных курток посреди элегантных плащей и ярких шарфов мирно топорщилась почти до стенки напротив, а ботинки, кроссовки и туфли разных фасонов занимали всю маленькую площадь пола.

— Прошу прощения за неудобства, — перескочил юноша через эту баррикаду, оказываясь по другую сторону курток. — Я Ливнев Гоша, — оттуда он протянул мне руку с неожиданным энтузиазмом.

— Миша Северов, — пожал я ее, размышляя, что же тут не так и почему я будто оторван от земли.

— Минутку, ключи мне надо еще найти, — сообщил Гоша, вовсе исчезая за поворотом, а потом появляясь обратно и махая рукой: — Да вы будьте как дома, входите.

Я осторожно перешагнул кучу обуви, попутно отмечая, что, несмотря на то, что коридору срочно нужна обувная полка, никакого беспорядка и грязи в этой куче нет.

За коридорчиком сразу справа была крохотная кухонька, об этом мне объявил донесшийся запах подгорающей яичницы. Видать, Гоша тоже его услышал. Едва я обратил внимание на дыру в наклеенных в прошлом веке обоях, как мальчишка вихрем пронессы мимо, искусно просочившись между стеной и мною.

— Нет, нет, нет! А-а! Забыл, голова два уха…

Я подумал и решил пойти на крики Гоши. Теперь только и рассмотрел его повнимательнее. Ростом мне до подбородка хорошо. если достанет, футболка на плечах, как на вешалке болтается, ноги — того, что не спички. Голова большая, как у ребенка, нос орлиный и упрямый, очки круглые и старомодные, шевелюра непокорной копной лезет в глаза… Чудаковатый тип — у традиционолистки Анны Пал-ны нервный тик на такого соседа, действительно, оправдан. Честно, я бы ему дал лет пятнадцать. Да только твердый усталый голос, которым он защищал соседскую честь, к школьнику никак не лепится.

Гоша горесно отдирал вилкой сухие поджарки.

— Сгорела, — вздохнул он, заслышав меня. — Пока я тут…

Уцелевшие остатки на большой тарелке смотрелись, и вправду, жалко. Наконец сосед вспомнил о цели моего визита, пока я рассматривал цветы и кусты во всевозможных горшках, фонарики, вставленные среди них, гору грязной посуды и сковородок на плите.

— Ах да, ключи… — он подарил яичнице последний взгляд, полный разочарования, и направился в мою сторону, чтобы вернуться в комнату. И был вынужден остановиться передо мной и поднять свои очки с глазами за ними, чтобы посмотреть мне в глаза.

— Ой, вы ведь только переехали? — вдруг подумал Гоша вслух. — Голодны, наверно?

Что тут скажешь. Я и сковородки не распаковал… Но напрашиваться на ужин — наглость. Наверное. Хотя это было бы волшебно, нереально замечательно.

— Вы не стесняйтесь, — махнул рукой Гоша, возвращаясь на кухню. — Уж чего-чего, а яиц у меня предостаточно, — и полез в маленький холодильник.

Это странно — я взрослый человек, который с заката до рассвета пропадает в бездонных офисных недрах, а чувствую себя ребенок, хотя ребенок тут не я.

— Да вы садитесь, — великодушно махнул Гоша рукой на табуретку.

Все еще не понимая, как тут оказался — на кухне незнакомого ребенка, что решил сготовить мне яичницу, — я медленно опустился на табурет, не спуская глаз с плюща, который любовно обвивал батарею и прикрывал ее ржавчину. Рука моя коснулась чего-то мягкого и теплого совсем неожиданно. Оно замяукало, и я вскочил, не успев на него сесть.

— О, простите! — рассыпался Гоша в извинениях, услышав мое замешательство спиной. — Маркиз, на единственной табуретке разлегся?

На табурете выгнул спину старый большой кот с порванным ухом и пиратской мордой. На меня он взирал недовольно.

— Маркиз! — повысил голос Гоша, не отвлекаясь от разбивания яиц на все ту же сковороду. Они зашкварчали, наполняя кухню новой порцией дразнящего аромата.

Маркиз отвесил мне презрительный взгляд, лениво спрыгнул с табуретки и зашагал к худым ногам Гоши. Посмотрел на меня с превосходством, а потом потерся головой о Гошины штаны, муркнув несколько раз требовательно. Я ошеломленно сел, машинально смахивая крошки со стола.

— Твоя еда в твоей плошке, — отвечал Гоша. — У нас гости, не видишь?

Маркиз не был доволен моим присутствием, снова глянул на меня так, словно у нас теперь кровная вражда, и прошествовал в комнату.

— Подобрал его во дворе зимой, — пояснил Гоша. — Вы хотите с колбасой и луком?

— Лучше чистую, без добавок, — быстро попросил я, даже не подумав. — А где твои родители?

— Я один живу, — ответил Гоша так же быстро, как я — про колбасу. Словно его всегда про это спрашивали.

— В школу ходишь? Или в колледж? Университет? — знаю, гадкие вопросы, но я уже давно вступил в ряды взрослых людей, которых беспокоит такая чепуха.

Гоша смотрел на меня, облокотившись о тумбочку. Мне показалось, что в глазах этого несуразного подростка плясали чертики. Словно он знал, что у меня творится в душе, и веселился от этого. Стало неуютно и захотелось поежиться. Казалось, что он меня читает насквозь. Знает про то, что я нередко вешаю грязные носки на перекладину стула, а потом они падают на пол, и я про них забываю. Или знает, что, когда я мою пол, то совсем не вытираю плинтус. А макароны иногда из чистой сентиментальности ем с сахаром, потому что так делал папа, и прячу под широкой пайтой намечающееся брюшко. По утрам ищу причину не бриться…

Гоша просто смотрел на меня и знал это. В какой-то момент он отвернулся, и я решил, что сейчас он меня выставит из своей квартиры, потому, что я такой безалаберный. И я потащусь в круглосуточный маркет, чтобы купить яиц, и буду копаться в коробках, пока не найду сковородку, а за это время… Гоша держал в руках дымящуюся сковородку.

— Есть не раздумали? — спросил он меня, глядя мне в глаза снова испытывающе. Я обрадовался. Значит, я ему не внушил слишком большого разочарования.

— Нет, если ты не раздумал меня кормить, — осмелился я улыбнуться.

Гоша широко улыбнулся в ответ.

— Я рад компании.

И он был явно рад.

— Поэтому она тебя не любит? — отрезая боком вилки белок, спросил я. Горячая и аппетитная.

— Кто? — Гоша тоже был явно рад яичнице.

— Ну, Анна Пал-на, — я скривился воспоминанию.

— Ну, поэтому меня никто не любит… Вы тоже почувствовали?

— Ну, как тебе сказать… Это как-то… странно. Откуда ты знаешь, что я думаю? Ты телепат?

Гоша вздохнул и покачал головой отрицательно. Возле его ноги снова материализовался Маркиз, протяжно выпрашивая подачку. Гоша снял кусочек колбасы с вилки и наклонился, чтобы покормить кота. Тот слямзил все без тени благодарности.

— Я просто вижу людей изнутри, — вновь уставшим голосом пояснил Гоша. — Вы ведь теперь не захотите меня видеть, да?

Я поперхнулся. Это еще почему?.. Он такой забавный парень, еще и яичницу готовить умеет. В незнакомом микрорайоне — первый, кто меня принял радушно, и я с удовольствием бы забегал к нему по вечерам или звал бы к себе на кино с попкорном.

Я посмотрел на Гошу. Надеюсь, он прочтет это в моих глазах, как только что прочел другое?.. Это просто какое-то чудо из сказки. Как я могу отказаться его видеть? Да ведь если в этом мире хоть кто-то увидит меня… Я буду счастлив. Только парень прятал глаза, задумчиво почесывая Маркизу за ухом. Кот же позволял хозяину такую вольность, а попутно зорко следил за возможностями получения нового счастья, с края стола.

— Давай на ты? — предложил я дрожащим голосом. Гоша вздрогнул. Но так и не поднял глаз.

— Не пожалеешь? — тихо уточнил он. — Давай я просто дам тебе ключи на чердак. Ты готов, чтобы я смотрел тебе в душу?

«Бессовестная рожа, не пялься на меня!». Вот оно как… Он видит, а люди видят, что он видит… И, конечно, это их не радует — не для того они так старательно прилаживают к лицу маски, чтобы прохожий под них заглядывал. Да уж, знания — спорное удовольствие. Как одиноко должно быть ему, этому странному ребенку.

— Если моя душа тебя не пугает, то на здоровье, — пожал я плечами и кровожадно воткнул вилку в желток.

Гоша шумно выдохнул по другую сторону стола, но я решил насладиться ужином как ни в чем ни бывало. В конце концов, не так часто мне кто-то готовит, а это непередаваемо прекрасно. Следовало бы появляться в родном доме чаще, чтобы мама могла умиляться, глядя на то, как я уминаю котлеты с гречкой, а Машка болтала про собственную теорию вероятности. Но взрослая жизнь спуску не дает, и единственное, что я могу себе позволить из свободы — вечера на крыше.

Тем временем мой сосед и кормилец рассмеялся тонким смехом. Я поднял на него глаза, дожевывая жесткий край яичницы и недоумевая, что его так развеселило.

— Что? — спросил я, чувствуя себя полным болваном перед подростком. Даже Машка в такой стопор меня не вводит. Но Гоша только смотрел на меня и посмеивался. Снова копался в моей душе? Да там одни сломанные стулья и мечты. Я смешался. — Ничего интересного у меня внутри нет, — буркнул я. — Ты пожалеешь первым. Ну, а я пока съем яичницу.

— Неправда, — возразил Гоша, задумчиво накручивая на вилку белок и засовывая за щеку. — В каждом человеке живет целый мир, — сейчас его щеки раскраснелись, глаза зажглись, и размахивал он пустой вилкой прямо как Машка. — Может быть, дремлет, может быть, рушится, может быть, цветет, но живет, живет и умрет только с хозяином. Вот, например, взять Анну Пал-ну.

— В ней тоже живет мир? — скривился я. Сложно представить, что у такой тетки в замызганном халате может быть… гм… свой мир.

— А ты как думаешь? — воскликнул Гоша, тряхнув головой так, что волосы прыгнули над очками. — Мир ее, конечно, серый и все, что в нем происходит — это ежевечерние новости с первого и сплетни бабушек на лавочке. Она живет в мире потерянных шансов, Миш, и считает, что ничего теперь не изменить, это ее раздражает, и потому Анна Пал-на вечно ищет, с кем бы поцапаться… Разве ее не жаль?

Моя вилка давно в моей руке и застыла, а Маркиз внимательно наблюдал, не свалится ли кружок докторской с ее зубчиков. Я отложил колбасу на тарелку, чтоб добро не пропало. Сколько лет этому пацану?.. Или он с Луны на Землю прилетел?

— Но вряд ли это тебе интересно, — спохватился Гоша.

— Почему же, — качнул я головой. — Очень даже. Что ты тогда скажешь обо мне? Аж страшно.

Гоша снова засмеялся. Смех у него почти как у девчонки.

— Ничего такого страшного, Миша, в этом нет. Ты мне нравишься, как человек. Ты искренний мечтатель, тебе много не нужно для счастья, и твои глаза умеют быть преданными. Но, — добавил он серьезно и чуть грустно, — ты тоже предпочитаешь терять шансы, чем бороться за них, а это меня беспокоит.

Я задумался на минутку, утыкая взгляд в покрытый желтыми пятнами давно не беленый потолок. Пожалуй, он прав, и пыль я не вытираю не только с плинтусов. Но зачем… мир вокруг тоже весь покрыт пылью, и, как ни старайся, она лезет в нос и уши внутрь нас.

— Хочешь сказать, я стану как Анна Пал-на? — вздрогнул я невольно.

— Это зависит только от тебя, — пожал Гоша плечами, вставая со своей табуретки, подхватывая свою и мою тарелки и сгружая поверх стопки их грязных сотоварищей в раковине. — Ну что, идем на крышу?

Этот парень не переставал меня удивлять. Крыша. Волшебство августовской ночи. Может быть, над нашими головами упадет звезда. И этот странный паренек расскажет мне обо мне. Слишком?.. Слишком. Слишком сказочно, чтобы позволить этому быть правдой. Я глянул на часы. Такими темпами завтра я не вылезу из-под одеяла, а, если и вылезу, то весь день буду пичкаться анальгином.

— Гоша…, а тебе на учебу утром не надо? — уточнил я осторожно, чтобы не валить все на собственную несостоятельность. Да, это странное чувство — за парнишкой мне хотелось идти куда угодно, не думая про такие вещи, как время, работа, дисциплина и ночной отдых. Но это пугало. Потому что так не должно быть. Почему?.. Кто его знает. Просто не должно, и все.

— Тебе на работу, да? — в который раз проигнорировал этот пришелец с Луны мой вопрос. Кажется, он немного расстроился, но не стал этого показывать, и широко улыбнулся: — Тогда в другой раз. Но я не могу тебе отдать ключи насовсем. Давай я завтра сделаю дубликат и занесу тебе после твоей работы? Во сколько ты заканчиваешь?

Я повел подбородком. Почему он не такой, каким должен быть? Не запуганный, озабоченный собственными мелкими бедами подросток. Ему так важно, что я думаю и чувствую? Мне неудобно, что кому-то это важно.

Гоша почувствовал? Увидел эти сомнения? Во всяком случае, улыбка его не исчезла, и он быстро подкорректировал предложение:

— Впрочем, ты прав. Благоразумие прежде всего… Я положу дубликат в твой почтовый ящик. Пятая квартира, да?

Я кивнул. На выходе чуть не перелетел через Маркиза, который мне молча мстил за все. Вот просто за все. А гору обуви и курток я даже не заметил.

— Доброй ночи, — неслышно прикрыл Гоша дверь за мною.

А я не мог уснуть по-человечески, и, конечно, возился на новой кровати всю ночь, сбивая простынь в неудобный комок, забылся легкой дремой лишь перед рассветом, а звук будильника отозвался в желудке изжогой. Или всему виной была яичница после шести?

История вторая. Сломанные стулья души

Я был слишком занят на работе. По сути, не то, что бы «слишком», но круговерть недели с пробками в час пик, зарядившими ливнями и начавшимся насморком и полным недосыпом да шатанием между нераспакованных коробок в придачу полностью перебила мою память. В пятницу я вспомнил про ключ, который положил себе в карман в понедельник: Гошка сдержал слово, и дубликат дожидался меня в почтовом ящике. Я не набрался смелости подняться к нему — во-первых, это растянулось бы надолго, а я дрожал перед будильником, во-вторых — я не мог избавиться от холодка по спине, когда этот ребенок был рядом. От чувства, что с ним что-то не так. Или со мной. Потому я малодушно нацарапал записку благодарности и вместе с купюрами сунул в ящик его квартиры номер десять.

В пятницу я распаковал последнюю коробку и водрузил на полку над старым креслом последнюю стопку книг. У Гоши вещи жили какой-то своей жизнью. А у меня они просто стояли рядышком. Я критически осмотрел погруженную в полумрак вечернего дождя комнату. Диван, застеленный новым белым покрывалом. «Чтобы пространство визуально увеличить», — сказала мама, когда всучила его мне. Я приходил в ужас, думая о том, как оно будет выглядеть после моего первого выходного, но все равно застелил — за неимением другого. Старое кресло, служившее, видимо, еще дедушке хозяйки. От него идет характерный запашок и, как только мама с Машкой придут в гости, мама велит от него избавиться. А пока я себе позволил негигиеничную роскошь — кажется, что время в нем течет совершенно по-иному. В нем где-то спрятали вечность.

В который раз я чихнул и обернулся в поисках салфетки или полотенца. Насморк меня прикончит. За окном лил дождь, впереди ждали суббота и воскресенье, когда мои мысли не займет ничто, кроме… хах, сломанных стульев моей души. Я сам себе удивился, сморкаясь в обрывок туалетной бумаги: мне жутко хотелось забраться на пятый этаж, постучаться в десятую квартиру, перешагнуть равнину ботинок, прошмыгнуть мимо горы курток, проигнорировать Маркиза и есть вместе с Гошей яичницу.

Но я заставил себя пойти и сесть в старое кресло. Гоша — Машкин ровесник. Кем я должен быть, чтобы искать его общества? Есть у меня чувство собственного достоинства или нет?.. И я заставил себя отыскать на полке томик Конан Дойла, попутно думая, что на кухне у меня по-прежнему есть только хлеб и колбаса, да еще остатки зоологического — мама дала в прошлый раз. И целый вечер. Который я мог бы провести, узнавая интереснейшего человека, но сам отказался от такой возможности. Хм, видимо Гоша прав: я упускаю шансы один за другим. Опять Гоша!

Когда, прижимая к животу книжку, я пытался зажечь газ под чайником, в дверь позвонили. Я уронил Холмса на напольную плитку. Это значит «довольно противиться судьбе»?..

И я побежал открывать, снова чихая по дороге и прикрывая нос рукой.

— Мишка! — на пороге стояла моя дорогая сестра. Ее красный зонтик-трость опирался о пол, как волшебная палочка, и оставлял лужи. — Сюрпри-из!

— Маша? Как ты тут, что… А-апчхи! — пришлось отвернуться и чихать в рукав. На что мне эта головная боль? Сейчас снова будет свои идеи толкать.

— Почуяла, что ты, братец, заболел! — важно отодвинула меня в сторону Машка, одним взглядом выцепила место в углу, куда ткнуть зонтик, а потом деловито принялась расшнуровывать свои прозрачные калоши.

— Я, вообще-то, занят, — буркнул я. — Предупреждать надо.

— Занят? — фыркнула Машка. — Всем известно, что пятничный вечер ты спускаешь в трубу.

Я поморщился, глядя, как сестра отставляет калоши к стене, трясет волосами, нагинается, закручивает их гулькой и, выпрямляясь, закрепляет резинкой. Это значит, что она готовится развернуть бурную деятельность.

Должен сказать, Машка — тот еще ураган. Разноцветный, которому не знаешь, что придет в голову. Она всегда знала, как добиться своего: с самого рождения, когда я стирал ее пеленки, жалуясь маме на судьбу. А мама меня убеждала, что это обязанность старшего брата. Когда Машка подросла, оказалось, что доставать игрушки из-под батареи — тоже обязанность старшего брата. В благодарность я получал шедевры искусства, виртуозными штрихами выполненные поверх моих домашних заданий. И в школе объяснить их происхождение третьекласснику оказывалось проблематично.

Зато в чтении книжек под одеялом мы были солидарны, как и в запрещенных драках диванными подушками. А еще в планах исследовать необитаемый остров и найти сокровища.

Теперь Машка закончила первый курс педучилища с отличием, а я крепко влип офисным планктоном в пучину менеджмента.

— Мама сегодня осталась сверхурочно, — донесся голос Машки с кухни. — Мишель, у тебя что, в холодильнике мышь повесилась?.. Что есть будем-то?

«Мишель» — сестра одержима Парижем. Я вскинул брови.

— Холмса снова читаешь? А посмотреть не хочешь? У тебя есть телевизор? — из Машки вопросы сыпались, как из мешка. — Вполне уютненько… — она уже порхнула в комнату. — Покрывало такое белое, садиться страшно. А кресло волшебно! — я услышал, как она плюхнулась в него поперек. — Мишель, я тоже такую квартиру хочу!

— Сдачала подрости, — злорадно отвечал я гнусавым голосом.

Машка выскользнула из кресла и подскочила ко мне, хмурясь. Протянула руку к моему лицу:

— Температуры у тебя нет, Мишель?

— Ой, перестань, — отмахнулся я. — Просто устал за неделю и все.

— Ну, да, — съязвила Машка, опережая меня и снова забираясь в кресло, теперь с ногами. Рядом с ней я себя чувствую улиткой-неудачником. Я осторожно опустился на белое покрывало дивана. — И потому сидишь в темноте, запихиваешься сухими бутербродами и перечитываешь Дойла.

— У тебя есть идеи получше? — так же язвительно отвечал я. Есть у Машки такое — с ней никогда не скучно. Если она в хорошем настроении, конечно. И, пожалуй, я таки рад, что она пришла. Где-то настолько глубоко, что даже себе самому не признаюсь.

— Почему нет, — повела глазами лукаво Машка. Что-то придумала, заноза. Она пришла ко мне с определенным планом. А теперь делала вид, что все сочинила на ходу, и все ради меня. — А это что такое? — наткнулся ее взгляд на злополучный Гошин ключ. Машка прищурилась, хватая ключ своей загребущей клешней.

— Неважно, — хотел я забрать его, но она отдернула руку, чуя подвох:

— Ой, Мишка… Признавайся, чью дверку открывает?..

Ну, да. Инга отшила меня месяц назад, потому я и переехал подальше, но думать, что я вот такой непостоянный… Я возмутился:

— Это ключ на чердак!

Машкины глаза загорелись.

— Серьезно? Ты добыл ключ на чердак?! Ты же все мечтал об этом, и вот — тадам! — мечта сбылась?

Я подумал и кивнул. Что ж, она права. Собственного доступа к крыше у меня никогда не было, это первый раз.

Машка вскочила, перебрасывая ключ с ладони на ладонь.

— Ну, чего ты расселся? Идем!

— Куда? Дождь идет.

— На чердаке не идет! Вставай, Мишель, вставай, приключения ждут!

Она никогда не изменится. И пусть не меняется. Не хочу, чтобы она однажды погасла и — как там говорил Гоша? — упустила все шансы, как делаю я. Пусть всегда будет неугомонной младшей сестренкой.

Машка всунула ноги в мои ботинки и теперь шлепала по ступенькам, подсвечивая дорогу телефоном — лампочка на четвертом перегорела. Снаружи бушевал дождь, эдакая неприрученная стихия. Маша затихла.

— Как там, на чердаке? — спросила она шепотом, влезая на пятый.

— Не знаю, — пожал я плечами, пытаясь продохнуть левой ноздрей и не думать о том, что сделаю, если случайно встречу Гошку.

Машка резко остановилась, я едва не врезался.

— Ты что, получил ключ на чердак и не был там ни разу? — потрясла она ключом у меня перед носом, моментально повышая голос. — Мишель!

— Тише, — одернул я сестру, — соседи.

Глянул на часы — восемь. Ага. Анна Пал-на ложится спать.

— Ерунда. Я негромко, и еще не поздно, — сконфузилась Машка, дергая юбку.

— Тут вот живет вредная старушка, которая ложится в восемь. Она мне в прошлый раз устроила истерику…

— Так ты тут был? И не полез на чердак? А ссорился со старушкой? Не узнаю тебя, Мишель!

Где-то грохнул гром. И мы отчетливо увидели за окошком неровный зигзаг молнии.

— Уа-а! — не преминула восхититься Машка. — А ты знаешь, что есть подвид молний, который называется эльфы? Здорово, правда? А…

И дверь Гоши распахнулась. Мне захотелось провалиться, желательно сразу в подвал.

Гоша раскрыл было рот — наверное, мы слишком шумели — но, увидев меня, опустил глаза. Снизу из-за двери осуждающе выглянул Маркиз.

— Добрый вечер, — пробормотал он. — Это вы…

И хотел закрыть дверь, но заметил мои ботинки на Машиных ногах, быстро скользнул заинтересованным взглядом по ней до самых глаз, встречаясь взглядами на мгновение. Потом спохватился и собрался что-то сказать.

— Ты познакомился с соседями?.. — между тем подколола меня Машка, толкая в бок. Локти у нее костлявые, а потому тыки болючие. — Вау, прогресс!

— Вы если на чердак, — тихо сказал Гоша, — то вашей девушке лучше обувь поудобнее.

— Она не моя девушка! — воскликнул я возмущенно, возмутительно глотая носовые согласные. Еще чего не хватало. — Это Маша, моя младшая сестра. И, вообще… мы на ты с тобой, — буркнул я недовольно, отворачиваясь. Парень, я перед ним виноват — после его гостеприимства повел себя как свин, но и он ведет себя, как бумажный солдатик — сразу расклеился. — Смотри мне в глаза, мы договаривались!

Машка обмерла и сделала большие глаза, переводя недоверчивый взгляд с Гошки на меня и обратно.

— Мише-ель, — протянула она негромко, — ты чего это разошелся…

А я смотрел на Гошу, слегка прищурившись. Что он там придумал себе?

— Смотри, говорю, — приказал я ему, все больше расходясь. Насморк, долгая неделя, прерванное интересное знакомство, Машкин налет, ливень, и в тапочки дует.

— Мишель, — потянула Машка меня за рукав несмело. — Вы его простите, — на всякий случай попросила Гошу, — он обычно намного вежливее, честное слово.

Гоша колебался, уставясь глазами в пол. Ну, в самом деле. То есть, он решил, что я наврал ему в тот раз и таки ненавижу его? Ха, вот и подростковый комплекс неполноценности, сломанные стулья собственной персоной. Глупо думать, что у кого-то их нет. Моя внутренность потирала руки от странного удовлетворения — «один плюс один, ты не один!», называется. Теперь я верю, что он не пришелец с Луны. Кажется.

— Смотри на меня, — повторил я, — и читай, что я думаю.

— Я не читаю того, что люди думают! — вспыхнул Гошка, наконец поднимая на меня горящие глаза.

— А про яичницу прочел!

— Это чистая логика!

— Ах, логика…

Маркиз выскользнул на площадку незаметно, а сейчас я неожиданно почувствовал его когти на своих икрах. Я вскрикнул от неожиданности — а кот невозмутимо потягивался, опираясь о мои ноги передними лапами. По темной ткани моих штанов замысловатым узором потянулись светлые клоки шерсти.

— Компакт-диск, Маркиз! — заругался я, отпихивая кота и пытаясь почистить от противных волосков свою домашнюю одежду. Чихнул и разозлился вконец.

Машка захохотала и пояснила зависшему Гошке:

— Это наше детское ругательство — «компакт-диск». Мама запрещала говорить «блин», вот мы и выдумали свое — по форме похоже ведь… А почему Мишель думает, что вы читаете мысли? И при чем тут яичница? Кстати, меня Маша зовут, он сказал уже, а вас как?

— Гоша он, — пояснил я хмуро. — Он видит души людей. А те на это сердятся и его не любят.

— Это как? — не поняла Машка, проникаясь торжественностью, протягивая руку для знакомства. Гоша о чем-то думал, впав в транс, поди пойми, что у него там на уме.

— Ну-ка, быстро, пожал руку моей сестре, — приказал я парню, видя как Машкин энтузиазм превращается в неуверенность, и она готова опустить ладошку.

— Приятно познакомиться, Мари, — пришел в себя Гоша, с готовностью кивая и пожимая Машкину руку.

— Какая еще Мари?

А Машка расцвела.

— Именно Мари, — заулыбалась она, — как вы точно уловили этот момент… Пожалуй, я поняла, что это за вИдение души такое… Это же супер-пупер замечательно! А скажите тогда…

Сзади нас жалобно заскрипели замки, и из-за двери приглушенно раздалось возмущенное:

— Снова по ночам ходют!

— Анна Пал-на! — в ужасе воскликнул я, мгновенно забывая про обиды. — Бежим отсюда, Машка, скорее…

— Вы не успеете, — позвал Гоша вдруг, пригласительно распахивая дверь.

Машка закусила губу, оглянулась на меня вопросительно и скользнула в Гошину квартиру, загремев моими туфлями по цементному полу. Мы захлопнули дверь и прижались к ней по безопасную сторону, заслышав ругань Анны Пал-ны, что не успела нас поймать.

— Полицию вызову! — воскликнула она, не осмеливаясь заколотить в нашу дверь.

— До законного ночного времени два часа! — крикнул я в щелку, не удержавшись.

— Ироды! — взвизгнула Анна Пал-на с площадки. — Я на вас управу найду!

— Это я подам в суд за клевету! — насморк мне жутко мешал быть убедительно грозным.

— Съемщик! Вот нажалуюсь в ЖЭК, будет тебе жизнь-малина!

Я открыл рот, чтобы достойно ответить.

— Ну, хватит, Миша, — остановил меня мягко Гоша, возвращаясь к своему взрослому тону. — Это так по-детски.

— Или по-стариковски, — фыркнула Маша. Я оглянулся: моя сестрица уже по-домашнему присела на корточках по ту сторону от горы обуви и чесала разомлевшему Маркизу пузо. Вредный кот посматривал на меня с ленивым торжеством.

— Ну, вы только посмотрите, — всплеснул руками я, с каждым словом распаляясь все сильнее. Когда собственный голос вас предает и выставляет курам на смех, как-то не до спокойствия. И если эти куры — ваш малолетний сосед, младшая сестра и жирный кот, то спокойствия еще меньше. — На них всех! Издеваются тут над старшими…

— Как низко пали наши нравы, — передразнила Машка, сокрушенно качая головой. Цитирует меня, великого старшего брата. А с какой едкой насмешкой, а!

— Мстишь? — сощурился я угрожающе, но получилось что-то хрюкающее и невразумительное. Я топнул ногой.

— И мстя моя страшна, — Машка показала язык. Маркиз продолжал блаженствовать, только что язык не показывал. Гоша прислонился к стене коридора у двери, сложив руки на груди. Кажется, ему доставляло удовольствие наблюдать за нашей перепалкой.

Я поджал губы, просекая это, и приложился к глазку. Анна Пал-на несла дозор у своей двери.

— Мы окружены, — почему-то не смог я сдержаться от заговорщицкого шепота.

— Придется нам остаться тут, — притворно вздохнула Маша и села на пол, облокачиваясь на стенку. — Мама все равно ночь работает, я не тороплюсь… Гоша, вы ведь не против?

Гоша посмотрел на нее, наклонив голову вбок, словно думая о чем-то. Потом пожал плечами:

— В домино хотите сыграть?

— Я бы съел яичницы, — хмуро заметил я, вспоминая свое пустое кресло, брошенного Холмса и неприготовленные бутерброды.

История третья. Все - люди Дождя

Мы сидели на Гошином диване, единственной поверхности, пригодной к сидению во всей мелкой комнате, такой же творчески беспорядочной, как и кухня. Машка — тыкая экран телефона бесцельно, я — считая пятна на потолке, Гоша — лаская голову Маркиза, влезшего ему на колени и время от времени хлещущего мои бедные черные штаны своим белым лезущим хвостом. За окном шумел ливень, лампочка нервно подрагивала, если бы не светящиеся гирлянды на стене, было бы совсем грустно. Прикрытый ноутбук загадочным светом манил к заваленному фантиками и стаканами столу.

Разговор не клеился. И яйца, как назло, в холодильнике Гоши закончились. Мы терпели бедствие на диване и не знали, что говорить. Домино Гоша куда-то засунул и быстро отказался от попыток его найти среди местного барахла, когда я мрачно пошутил про бедлам в его комнате. Замкнулся и сел в уголок, а Маркиз мстительно отвлек его внимание от нас. Нам с Машкой ничего не оставалось, как сесть рядом и делать вид, что так и надо.

— О, новая цитрусовая сказка! — воскликнула Машка, нарушая тишину первой. — Вы читали?

Я пожал плечами.

— Что за сказка? — спросил я вежливости ради, переводя взгляд на пол и обнаруживая скомканную бумажку прямо возле моего тапка. Отфутболил ее возмущенно. Машка вечно читает сказки, ребенок.

— По легенде, одна девочка записывает сказки своей тети, — сообщила Машка. — И мне даже кажется, — понизила она голос, — что так оно и есть. Среди подписчиков есть дядюшка Сокол, а это герой рассказов…

Я фыркнул.

— Как Братец Лис и Братец Кролик прямо.

— Я читаю, — подал Гоша вдруг голос. — Но давно не было новых.

— Серьезно?! А какой у тебя там ник?..

— Человек дождя.

Маша сделала такое лицо, как когда мама разрешила подобрать нам бездомного пекинеса: сложила ладони, набрала воздуха восхищенно и замерла, как перед чудом. Только пекинес тогда поел котлет, принял ванну, сходил к ветеринару и позорно сбежал. А на следующий день мы узнали, что хозяин у него имеется. Гоша же в ответ на такое лицо поднял брови.

— Правда?.. Так и знала, что человек вроде тебя не может подписаться именем и фамилией… — завела Машка пластинку восхищения. — Это так глупо и неромантично, не находишь?

— Просто показывает, что человек не фантазер, и все, — качнул головой Гоша, сползая к краю дивана. Я с торжеством заметил, что для тушки Маркиза положение коленок хозяина теперь оказалось неудобным и пришлось спрыгнуть, притом неудобно приземлившись на комок бумаги, что я отфутболил минуту назад. Кот сделал вид, что так и планировал, и стал толкать бумажку лапой, каждый раз подолгу ожидая результатов чудодейственного «оживления».

— Или они просто серые, бесцветные, просто безжизненные фотографии в отделе кадров жизни, — категорично заявила Машка.

— Э-эй… — помахал я рукой. — Я подписан именем и фамилией, что за.?

— Безжизненных и серых не бывает, — возразил Гоша, двигаясь на самый краешек дивана, чтоб я не мешал ему смотреть на Машу. Меня для этой парочки спорщиков не существовало. Мне показалось, что Маркиз мне мрачно подмигнул — мол, привыкай, брат. С каких пор мы с этим нахалом братья?.. — Каждый человек хранит в себе что-то, чего никто больше не знает. Историю, воспоминания, боли и радости… Из этого и строится жизнь, личность. Скажи, что слишком мы боимся выглянуть из толпы, вот и предпочитаем казаться серыми.

— «Мы»? Ты как раз не боишься, судя по всему, — прищурилась Машка.

— Это как посмотреть, Мари, — пожал Гоша плечами, и огонек в его глазах мелькнул и потух. Парень обратно задвинулся к спинке дивана и скрестил пальцы на руках, задумчиво их разглядывая. — То, что я «Человек дождя» в контакте, не значит, что в жизни все так же.

— Не поверю, что ты такой, как все. Чтец душ и обычный?

Мне хотелось встать с дивана и убраться подальше, даже если мимо Анны Пал-ны. Хотя бы пойти проверить глазок. Но обязанности старшего брата давали знать о себе до сих пор. «Заботься о Маше, она твоя младшая сестра». Поэтому я просто чихнул, сдаваясь порывам собственных рефлексов.

— Человек дождя — это просто колибри среди воробьев, — ответил Гоша. — Что думаешь, Мари, он особенный?

— Да, — кивнула Машка, грызя ноготь задумчиво. Я судорожно рыскал по собственным карманам, надеясь найти салфетку. Компакт-диск, как я не люблю я такие заумные речи. Колибри тут при чем. — Конечно, особенный.

— Он таким родился, он самый обычный. Только не воробей, а колибри. Он отчаянно хочет быть собой, разноцветным колибри, который умеет летать назад и собирать нектар, но все чаще жалеет, что он — не простая серая пташка. Он бы ловил противных жирных червяков, прыгал по земле, обедал в зоопарке у зверей, делал бы то, для чего рожден, и его бы никто не трогал, и ему позволили бы быть тем, кем он так хочет — собой. Только он колибри, и тут уж ничего не поделаешь. Быть собой значит быть другим, чужим. Ему не удастся раствориться в толпе, нигде и никогда, и даже в Париже.

— А как насчет Южной Америки?.. — с отчаянной надеждой спросила Маша.

— Он не знает дороги.

— Но он может спросить… Должен, просто обязан существовать указатель. Путеводитель. Карта. Внутреннее чувство навигации. Что-нибудь!

— Не уверен, что у колибри он есть… Они не приспособлены для далеких перелетов.

— Колибри, — перебил я, обнаружив, что салфеток таки при мне нет ни в одном кармане, а нос в них отчаянно нуждается, — у кого есть салфетка?

Гоша подпрыгнул с дивана мгновенно.

— Прости… Я могу найти тебе полотенце, — закрутился он вокруг собственной оси, рыская глазами поверх брошенных тут и там штанов, футболок, свитеров, блокнотов и тарелок. Я поморщился.

— Не надо…

— Иди в ванную, — безапеляционно толкнула меня Машка в спину. — Гоша, а что, посмотрим, может, «Человека дождя», а? Как раз время и настроение распо…

— Нет, — твердо заявил я, оборачиваясь на полпути от цели. — Мы идем домой. Гоша, посмотри, Анна Пал-на уже ушла, наверное? А тебе, Машка, давно домой пора.

— Мама в ночную, я же говорила, — подняла брови сестра недовольно. И скрестила руки на груди, а ноги поджала под себя на диване.

Маркиз запулил бумажку под диван, и теперь упирался в него лапами яростно, пытаясь пролезть вслед, да пузо мешало. И дергался там, тоже пыша возмущением, что кто-то поставил тут такое досадное препятствие.

— У меня спать негде, а потом возвращаться домой поздно, — отрезал я, а потом нырнул под струю сморкаться. И ничего больше не слышал. Будет по-моему, конечно! Как иначе?

А вышло по ее. Я же говорил — Машка умеет добиваться желаемого.

Мы досмотрели до момента, где Том Круз с Рэймондом застряли в дорожном отеле, потому что «нельзя выходить на улицу, когда идет дождь». Должен сказать, я тоже проникся. Да что там. Я только делаю вид, что не проникаюсь. На деле — я еще тот эмоциональный тип. И Рэймонд мне очень близок, если уж взять и признаться. То самое чувство: Только я не возьму и не признаюсь.

И вдруг вырубили свет. И мы остались втроем один на один с ливнем за окном, Анной Пал-ной за дверью и горящими глазами Маркиза из-под дивана.

— Мне кажется, я тоже чуточку человек дождя, — сказала вдруг Машка, в полумраке, нарушаемом лишь далеким отблеском уличного фонаря.

Я вздрогнул. Она у Гошки научилась читать мысли?..

— И я, — прежде, чем подумать, взял я и таки признался. Сразу прикусывая язык, но слово — не воробей. Машка ткнула меня в бок, видимо, удивляясь.

— Я думаю, что каждый — немного человек дождя, — подытожил Гоша. — Потому что у всех есть, если верить тетушке Иланг-Иланг, То-Что-Внутри, даже если оно спит.

— Или Секретный Сад, в котором цветут ромашки на букеты… — подтвердила Машка.

— Это немного другое.

— И все равно похоже. Внутренняя часть, которую никто не видит. Но я предпочитаю, чтоб кто-то чувствовал.

— Это вовсе не относится к ряду невозможных вещей.

— Я бы очень хотела встретить человека, который бы мог увидеть мою душу.

Машка запнулась. Я поморгал глазами. О чем тут речь? Моя сестра и этот старшеклассник… Это несерьезно. Нос противно набух от насморка и казался самым тяжелым бременем жизни.

— Думаете, что это нормально? Быть человеком дождя? — решил я включиться в разговор для разрядки. Хотя на самом деле они не знают ответа на этот вопрос — быть собой или быть частью общества. Это вечный выбор. Гоша — живое тому подтверждение.

— Думаешь, это нормально — иметь То-Что-Внутри? — ответил вопросом на вопрос Гоша. И ввел меня в тупик.

— Я не читал вашу тетушку.

— Хочешь сказать, что ничего в этом нет такого? — оживилась Машка. — Что все мы — люди дождя? Так должно быть, потому что у всех есть то, чего не поймет никто, кроме него самого?.. — моя сестричка оседлала любимого конька — болтовню на философские темы. Гоша явно ей подходил в этом деле. Слишком. Как я это объясню маме? Нервы у нее ни в какие ворота. — Боль и радость, истории и воспоминания… Я поняла! Вот ты о чем говорил, Гоша! Дай пять!

Он протянул свою ладонь к ее над моей головой, и они звонко хлопнулись. Кажется, только что свершилось какое-то непостижимое единение душ. И мне сделалось горько. Потому что у нас с Ингой ничего не вышло, хотя казалось, что мы идеально подходим друг другу.

— А ты серьезно можешь увидеть душу? — спросила Машка. — Можешь посмотреть мою?

Нет, сестренка моя — сама непосредственность. Я взял Машку за руку и заставил подняться вслед за собой.

— Наверное, нам пора идти, — в который раз заявил я. Маркиз фыркнул где-то внизу под ногами.

— Могу, если хочешь, — тихо проговорил Гоша. — Только ты пожалеешь, как и твой брат… Он тоже думал, что…

— Гоша! — я не выдержал. — Георгий? Или как тебя по паспорту? Хватит выдумывать на ровном месте! Ничего я не пожалел, я всю неделю собирался прийти, но… — я осекся. Сейчас еще ляпну, что боялся…

В наступившей тишине Гошин голос звучал отчетливо.

— У меня нет паспорта.

Спасибо ему на этом. Не стал заставлять сознаваться. Я поддержал разговор.

— Неважно! Свидетельство-то о рождении как говорит? Знал я, что ты ребенок еще…

Машка наступила мне на ногу, зло сопя, а я едва не взвыл от неожиданности. Маркиз что-то недовольно пробубнил на кошачьем.

— Свидетельства тоже нет, — Гоша пожал плечами.

— Как нет? — удивилась Машка заинтересованно.

— Как — нет?! — вскричал и я. — Кем надо быть в нашем мире, чтобы…

Он же… не в розыске, нет?..

— Как-нибудь расскажу, — ответил Гоша другим голосом. — А сегодня… думаю, ты прав, Миша, и Анна Пал-на давно отправилась почивать.

Он встал и подошел к двери, открывая замок. Как грубо. Мы, конечно, собирались уходить, но…

— Маша, Миша, — его голос поймал нас на пороге. — Приходите завтра вечером на чердак, обещают хорошую погоду. Я покажу вам крышу.

Машка всю ночь провела, ворочаясь в кресле, и я уснул под мерный звук августовского ливня и шорох ее ног по креслу с вечностью.

Дождь размеренно проливался струями, омывая окно и несчастный фонарь, что был обречен мокнуть без зонта. Гоша — человек дождя, Машка — человек дождя, Анна Пал-на — человек дождя, я — человек дождя, ты — человек дождя… Все мы люди дождя? Потому что в нас обязательно останется непонятая другими часть, Секретный Сад, То-Что-Внутри?..

И мы будем мечтать, чтобы кто-то заглянул нам в душу. Но бояться — а вдруг эта душа никому не понравится? Так что, кто-то открывает двери и рискует, идет ва-банк и ищет родственную душу, как Машка, кто-то запирает все замки и «чахнет над златом», подобно Гошке, а кто-то, как Анна Пал-на, убивает в себе этот самый «сад», ибо какой в нем смысл, если никому он не нужен.

А что же делаю со своим садом я?

«Кап-кап», — булькал дождь по подоконнику. — «Какие вы смешные, люди дождя».

История четвертая. Зачем Секретные сады

Я проснулся от крепкого, пьянящего запаха кофе. Этот запах беспощадно тащил с кровати за нос, не собираясь поддаваться сопернику — субботнему сну. Они вели борьбу за меня. Будто я сам ничего не стою. Компакт диск. Я усмехнулся и уселся на сбитой вдрызг простыне, протирая глаза. Вспомнилось же детское ругательство вчера, теперь прилипло к языку. А все Машка.

Машка. Я лениво сбросил одеяло и, зевая, сунул ноги в тапки, а со стула стянул халат и попытался попасть в рукав с первого раза. Тщетно.

Запах. Я недоверчиво потянул носом. Я его чую! Насморк сдал позиции?.. Я почесал затылок, с минуту гадая, что ж его вылечило, ничего не придумал, шмыгнул носом и поплелся на аромат кофе. Тапочки шаркали замечательным уютом.

Машка, уже отрыв в шкафу мою любимую футболку и старые штаны, с комфортом восседала на табуретке, поджав ноги, и что-то малевала карандашом на клочке бумаги, высунув язык.

— Что ты делаешь? — уточнил я, и голосом своим остался недоволен — он взял и охрип. И думай, что лучше — насморк или сиплое карканье.

— Кофе на плите, — кивнула Машка на кофеварку. У нее самой чашка уже стояла переполовиненная: как всегда, разбавила дальше некуда, еще и молока вбухала донельзя. Я вздохнул, но не стал комментировать, только, едва протянул руку к кофеварке, сестра меня одернула: — А ты умылся?

И смотрит таким хитрым взглядом, знает же ответ на вопрос. Я пожал плечами — дескать, кого это волнует, — но Машка не дала спуску.

— Иди чистить зубы, Мишель! Что мама говорила? — прищурилась Машка и процитировала: — Позор моей седой голове!

Вредина моя сестра, что есть, то есть. Я жалобно поглядел на кофе. Машка вскочила с табуретки, встала между мной и плитой и метко залепила пинка с носка.

— Давай, давай, совсем распоясался… — расхохоталась и отскочила вовремя, чтоб не получить сдачи.

Во мне внутри закипело.

— Вот сейчас оболью водой, будешь знать… — голос, конечно, взлетел до потолка хриплым сопрано.

— Я все маме расскажу, уж она тебе! — Машка состроила рожу.

— Ябеда-корябеда, соленый огурец…

— Как низко пали наши нравы, — на сей раз Машка цитировала меня, копируя ломающийся голос и прячась от моего пинка по ту сторону стола.

— Компакт диск, Машка! — взревел я и бросился в ванную, нарочно громко хлопая дверью.

— Не халтурь! — донеслось мне вслед, и я готов был проклясть всех младших сестер мира.

Раздраженно водя щеткой по зубам, мыля пасту, сплевывая, я думал — что она там выдумала и рисовала-то? Кажется, нет у меня просто других забот. Я от них давно избавился, чтоб не мешали. Я посмотрел в зеркало, вдруг испугавшись. Мой Секретный сад… его не осталось?.. Я вспомнил Гошкины слова: «Ты тоже предпочитаешь терять шансы, вместо того, чтобы бороться за них.»

Я поспешно вытер лицо полотенцем и выбежал из ванной.

— Машка! — рявкнул я. На кухне было пусто. — Мари Парижская! — ринулся я в комнату. Этот вопрос надо решить на месте. Сестра нянчиться со мной не станет, скажет, как есть.

Машка свернулась на моем диване клубком, закутавшись в мамин белый плед, и сладко посапывала. Я опустил руку с полотенцем в бессилии. Вот так всегда. Она делает, что ей заблагорассудится, а едва окажется нужна… Машка в дрёме подергала носом, пожевала губы и натянула одеяло на голову.

Я вернулся на кухню, помахивая полотенцем. Страх про странные секретные сады, которые пропали — что может быть глупее? Я мотнул головой и взялся за еще теплую ручку кофеварки. Терпкий черный кофе — вот, что нужно, чтобы прогнать глупости из головы. Мягко проливающаяся в чашку струя с божественным ароматом успокоила меня. Все как всегда, и всегда будет как всегда… Это просто нервы, Миша. Нервы. И стрессы.

Я присел за стол, облокачиваясь о стену, обнимая чашку пальцами и последний раз втягивая этот неповторимый запах в себя. Какой молодец тот отважный француз де Клье, что привез саженец кофейного дерева из Парижа на Мартинику. Он не испугался ни завистливого соседа, ни нападения тунисских пиратов, сохранил растение и во время сильнейшего шторма, и во время длительного штиля, когда на корабле не хватало пресной воды. Делился с саженцем своим скудным запасом. Раньше люди были настоящими людьми, несомненно. Именно благодаря де Клье кофе распространился по…

Мой блуждающий взгляд сфокусировался на Машкиных каляках. Я сделал глоток легендарного кофе де Клье и всмотрелся. Что моей сестре спать не давало? На листке бумаги плясали кружки, пересекаясь и убегая друг от друга. Те, что почти совпадали друг с другом, были подписаны «брак». Другие, сплетшиеся, как два кольца — «дружба». Место переплетений она закрасила. А стрелка к белым полям была подписана «Секретный сад». Странная девчонка. Голова ее забита пустыми идеями, которые не имеют в современном мире никакого применения.

Что она, вообще, хотела сказать этими кружочками?..

Я решил сосредоточиться на привычном кофе. Но, к моему огорчению, насморк вдруг снова дал о себе знать, и очарование запаха пропало. Я вздохнул и решил поискать какого-нибудь печенья в наваленных в углу коробках со снедью со старой квартиры. Мне казалось, что упаковка просто обязана заваляться. Ибо мне жизненно необходимо печенье, вот прям сейчас. Я погрузился в разгрузку продуктов, уходя от настойчиво жужжащих мыслей о пересекающихся кружочках и увядающих ромашках.

Оказывается, у меня и макароны есть. И гречка. А я хожу к соседу на яичницу, как бедный родственник. Как может сад увять, если идти по их теории, если мир человека живет, а умирает только с хозяином? Он сам это сказал.

— Апчхи! Компакт-диск… — за неимением полотенца на кухне пришлось брести в ванную сморкаться.

Жизнь моя прокисла давным-давно, и что с этим делать, ума не приложить. Это просто взрослая жизнь. Она обязана быть такой. Ведь правда?..

Кофе безбожно остыл, когда я наконец выудил пакет с затвердевшим овсяным печеньем. А дождь за окном печально скребся по стеклу. И я ничего не мог поделать — я просто сидел, подперев подбородок и понимая, что мой сад увядает на глазах. Мне же, по большому счету, все равно.

— К нам заходил бегемот? — материализовалась в дверном проеме Машка, протирая глаза, зевая и потягиваясь, а попутно кивая на плоды моего распаковывания коробок.

— Что это? — вместо ответа я ткнул в кружки.

— Теория, — с готовностью ответила Машка и уселась напротив, хватая мою чашку и поспешно отпивая, пока я не возмутился. Скривилась, отставляя: — Горький!

— Вот и не надо было лезть, — отобрал я чашку недовольно и демонстративно протер пальцами бортик. — Детям, вообще, кофе вредно.

— Где это ты детей увидел? — выпучила глаза Машка обиженно. Я усмехнулся в душе. Она всегда обижалась на «ребенка».

Я невозмутимо ткнул в нее пальцем и победно осушил чашку. Машка надула губы, накручивая локон всклокоченных волос на палец.

— Вот возьму и не расскажу ничего, — показала она на кружочки.

Я пожал плечами. Дразнить Машку — одно из моих любимых занятий. Никуда она не денется, ведь лопнет, если не расскажет.

— Взрослым знать о Секретных садах нечего, — буркнула Маша. — Я еду домой.

— Какое домой? — Вот уж ошарашила, так ошарашила.

— А что еще мне делать? — пожала Машка плечами. Шантажистка. — Даже кофе не дают…

— Ты свой не допила, — кивнул я на чашку, которую неосмотрительно залил водой, чтоб не засыхало по стенкам.

— И кто-то его тут же вылил, — пояснила Машка, недовольно продолжая дергать плечами. То ли сердилась, то ли зарядку делала.

— А нечего чашки мне портить, — отбрил я невозмутимо. — Оставайся на обед.

Мне не хотелось, чтоб Машка уходила, но я никогда ей об этом не скажу. На то я и мужчина.

Машка мялась. Кажется, ей как раз хотелось, чтоб ее поуговаривали. Что ж. Значит, никаких дел серьезных у нее нет, просто ей скучно.

— Чердак нас ждет вечером, — напомнил я, скрепя сердце. Чердак и Гошка ей точно не покажутся скучными.

— Так я вернусь, — живо ответила Машка, прилипшая носом к окну и водя пальцем по стеклу вслед за струями дождя. — Вечером. Я же обещала Человеку Дождя.

Я фыркнул. Значит, Человек Дождя для нее что-то значит, а я…

— Все мы — люди дождя, — буркнул я.

Машка порхнула к стулу напротив от окна и уставилась на меня горящим взглядом.

— Ладно, скажу, — ткнула она в кружочки, будто смилостивившись.

Пха. Я знал, что этот момент придет. В душе снова вспыхнул лучик солнца. А уже собирались тучи над моими садами. Тьфу.

— Каждый кружок — это внутренний мир человека, — показала Машка. — Когда мы с кем-то встречаемся, эти миры пересекаются. Чуть-чуть или почти полностью… Это как повезет.

— И откуда такая идея с кругами, — повел я бровью для виду.

— Это ТОМ — теории основы математики! — с презрением пояснила Машка. — Мы учили. Пересекающиеся множества. Не говори, что не знаешь, Мишель.

— Математик, тоже мне, — отозвался я. Мне бы математика никогда в голову не пришла в подобном случае.

— Так зато как наглядно! — обиделась Машка. — Смотри! В браке кружочки должны почти полностью совпадать. Хотя все равно останется кусочек, который у обоих будет только собственным. Секретный сад, понимаешь?

Я вздохнул с трудом и кивнул. Этот их Секретный сад меня добьет в придачу к простуде.

— Дружба, — упиваясь ролью наставника, продолжала моя сестра, — редко бывает настолько близкой, как брак. Ну, или как должен быть, — она не к месту покраснела.

— Постой-ка, постой! — поймал я ее мыслишку за хвост. — Чего это ты про брак?

— Люди часто ищут, не зная, что, — Машка сделалась вообще пунцовой, но отважно бросила мне в лицо: — И ты тоже. Разве не так?

Вот так удар под дых. Сестренке бы армией руководить. Я сделал неопределенный жест рукой и милостиво позволил:

— Продолжай. А это что за куча кружков, где дружба?

— Ну, друзей может быть много, — с готовностью Машка съехала с щекотливой темы. — И с кем-то пересечения души больше, с кем-то меньше, с кем-то совпадает… И, понимаешь, — тут ее голос сделался восторженным, а я думал, как бы продыхнуть левой ноздрей. — Понимаешь, ведь это объясняет само понятие дружбы! Это нормально, что кто-то не знает о нас все, потому что и мы не знаем о нем все. Но было б здорово, если б кружки однажды с кем-то совпали полностью…

— Как с Гошкой, — язвительно бросил я. И прикусил язык. Надо было мне подымать этот вопрос?

— Может быть, — покачала головой Машка почему-то печально. Я прищурился — чего она грустит-то? Сестра тряхнула головой: — Но точно не так, как у вас с Ингой.

И снова удар. Я нахмурился. Машка же мечтательно зачертила пальцем по столовой доске, не замечая, что снова уколола меня по больному.

— Я же буду ждать Того-Кого-Я-Жду… Я знаю: Тот-Кого-Я-Жду однажды придет — он обещал мне во сне. И я обязательно дождусь. А пока жду, буду жить изо всех сил, чтобы, когда Тот-Кого-Я-Жду придет, он понял, что все не зря.

Звучало как заученная фраза. Я подпер голову рукой, насмешливо взирая на этого ребенка с высота своих лет и жизненного опыта.

— Того, Кого-Ты-Ждешь? — я хрюкнул как можно более выразительно и вдохнул ртом для полного комфорта, но в горле запершило и я закашлялся.

Машка нахмурилась, весьма забавно и уточнила строго:

— Горло полоскал?

Приехали.

— Все не так плохо, — отмахнулся я. Ненавижу горло полоскать. Да вы покажите мне того, кто любит.

Машка вскочила со стула и уперла руки в бока. Глаза ее сверкнули, и указательный палец почти по-Гитлеровски отправил меня в ванную:

— Марш, без отговорок! Сода у тебя есть, хотя бы? Эвкалипта и календулы, как я понимаю, нет?

Я смешался, испугался и стал думать, куда бы сбежать. Эти женщины, они бывают такими невыносимыми. Делаются из забавных детей командирами-диктаторами. Не заметил, как стал дрыгать ногой. Пока Машка не ткнула меня в бок.

— Чё расселся? Глаз да глаз, — вздохнула она и закатила глаза, — за этими мужчинами.

И отправилась копаться в моих коробках и ящиках, отмахиваясь от моих слабых протестов.

— Молчи, а то натру чеснока и заставлю нюхать, — пригрозила Машка и расхохоталась.

Да, это было самой ужасной казнью в детстве. В баночках из-под творожной массы желтый отвратный комок липкого чеснока, от одного вида которого хочется обнять унитаз, и мамин приказ сунуть туда нос и не вылезать, пока не разрешат…

Почему детство уходит так просто, оставляя нас наедине с взрослой жизнью? Мелочи, которые нас облепляют со всех сторон, теперь кажутся серыми и безрадостными, а не блестящими и таинственными.

— Если никто никогда не увидит Секретный сад, — кивнул я вдруг на кружки, — зачем он вообще нужен?..

Машка подняла голову от коробки, в которую влезла чуть ли не полностью. Подумала с минуту, и я успел пожалеть об импульсивном вопросе. С чего это я вообще с младшими советоваться полез?..

— Чтобы в нем росли ромашки, — пожала она плечами и издала победный вопль: — Нашла!

И покачала пакетиком с надписью «сода» с жуткой улыбкой маньяка. Ромашки, тоже мне.

История пятая. Тот Кого-Она-Ждет

Оказалось, я настолько серьезно болен, что после полного контроля над продолжительностью полоскания меня упрятали под одеяло и поили водой со старым малиновым вареньем, будто на убой.

— Надо лимонов купить, — заявила Машка. — Ты совсем распустился. Видела бы мама, разом бы домой вернула.

— Не говори, — потребовал я, но из-за хрипа вышло жалобно, а не грозно.

— Посмотрим на твое поведение, — потрясла пальцем Маша и озорно тряхнула волосами, собирая их в хвост. — Боюсь, на чердак ты не пойдешь сегодня.

— Что?! — взвился я. — Это же самое интересное! Как без меня!

— Не знаю, не знаю, — покачала ненаглядная сестрица головой. — Но обещаю, что расскажу все в красках. Еще температуру схватишь, а в понедельник на работу…

— Одна ты никуда не полезешь, — заявил я.

— Не одна. С Гошей.

— Тем более! Вот что бы сказала мама…

— Хрюшка-повторюшка!

— Я серьезно, Маша, — я нахмурил брови попредставительнее. — Мы о нем ничего не знаем.

Маша тоже посерьезнела.

— Вот я и узнаю.

— Одну я тебя не пущу.

— Он не опасен!

— Откуда ты знаешь?

— Чувствую!

— Ах, пресловутая женская интуиция? Даже не думай, Машка. Или вместе, или никто.

Для верности я стукнул кулаком по дивану. Маша поджала губы. Потом сунула мне телефон, что-то на нем набрав.

— Вот, почитай Цитрусовые сказки пока. Тебе будет полезно. А я — в магазин за лимонами.

«Корабль Ветивера Великолепного несся по волнам моря как птица. Ветер дул в паруса так, словно он копил силы много лет специально для этого случая — для возвращения Звездного Капитана За-Линию-Неба к Волшебной Цветочнице.

При свете кормового фонаря Петитгрейн рассказывала морякам и брату сказку. О Той, Что-Была-Ветром.

— Та Что-Была-Ветром, очень хотела быть примерной девушкой. Вышивать крестиком, никогда не класть ногу на ногу, смеяться, изящно прикрываясь ладошкой, выйти замуж за Того-Кого-Она-Ждет и тихо быть рядом с ним, поддерживая его дух. Она очень хотела, потому что так учила мама.

Ветивер Великолепный, сидя на бочке, перестал болтать ногой и почему-то задержал дыхание. Звездный Капитан, не отрывая рук от штурвала, вытянул уши. Всем сделалось интересно, что же стало с Той Что-Была-Ветром.

Петитгрейн задумчиво накрутила длинную прядь золотистых волос на палец, посмотрела, как теплый свет фонаря и робкий луны танцуют на ней. И продолжила:

— Только ветер, заключенный в ней, не умел вести себя примерно. Он хотел дуть, парить, бесноваться и ласкаться, править и подчиняться, проигрывать и побеждать, но никогда, никогда не сидеть на месте! И Той, Что-Была-Ветром, казалось, что с ней что-то не так. Каждый раз, когда она тайком вихрем вылетала через трубу в ночное небо, прыгала в облаках с восторженными воплями, прикасалась к звездам с благоговением и танцевала в лунном луче. Потом ветер утихал, она возвращалась в комнату и к ней приходила прозрачной тенью Совесть, чтобы ругать.

— Зачем же ругать! — воскликнул Ветивер Великолепный…»

Я провел пальцем вниз, чтобы читать дальше. Что?.. Это конец?.. Замечательно! Я бросил телефон на одеяло. И зачем эти сказочники пишут сказки, если закончить даже не могут? Только аппетит раззадоривают…

Я отбросил одеяло и подошел к окну. Хитрая Машенция. Знала, как меня упрятать под одеяло. Но я не болен! Я сорвал навязанный ее рукой мне на шею шарф. Даже не заметил, компакт-диск!

В замке щелкнул ключ. Ага! Явилась, не запылилась. Ничего, теперь я так просто не дамся…

— Да не переживай ты и заходи, — услышал я Машкин голос. Что?.. Кого она притащила? Я судорожно бросил на себя взгляд в отражение в окне — халат, небритость так и прет, волосы всклокочены, что старая мочалка… Одеяло валялось на диване, напротив входа с открытой дверью, откуда летел сквозняк. Спрятаться за штору?.. Сумасшествие! Я в собственном доме. И могу выглядеть, как хочу. Я с видом, полным достоинства, отвернулся к окну. Пусть войдет, кто пожелает, хоть Анна Пал-на. Я не дрогну.

— Мишель! — Машка влетела в комнату, озираясь. В руках ее топорщились одноразовые пакеты, набитые чем попало, от лимонов до морковки. А край юбки был мокрый, хоть выжимай. Заметила меня и обернулась воинственно: — Что ты делаешь в кресле? Почему не под одеялом? И шарф снял!

Вот точно, она ведет себя как наша матушка, а еще возмущается порой.

— Сказки кончились, — капризно пояснил я.

Машка расхохоталась, тряхнув сумками.

— Знала, что тебе понравится. Но шарф надень!

Сестрица не собиралась делать поблажек.

— Кого ты привела? — шепотом уточнил я.

— А, так это Гошка, мы встретились в супермаркете, он мне сумки помог донести. Гоша! — позвала Маша. А я вжался в кресло. От этого лунатика, что смотрит в душу и видит мой вянущий сад, мне никуда не деться… — Где ты пропал? Иди же! — и обратилась ко мне, словно и не замечая, как я не хочу его видеть здесь и сейчас. — Я сказала, что мы досмотрим «Человека Дождя». Ты ведь не против, да?

— Мари, я не думаю, что… — раздался робкий голос Гоши. Его нытье меня в могилу сведет!

— Входи, Георгий, — приказал я загробным гнусавым голосом. — Не топчи мой порог.

Машка прыснула.

— Я пойду заварю чай и приготовлю обед, — прощебетала она и упорхнула на кухню.

— Переоденься, — приказал я вслед. — Мокрая вся.

— Под одеяло дуй, — парировала Машка.

Я сурово поглядел на Гошу, застывшего в дверях. Студентик теребил край куртки, правое плечо ее было полностью мокрым.

— Куртку повесь на вешалку, — сказал я угрюмо и брякнулся на кровать. Таки хорошо болеть, когда кто-то рядом. — И не ломайся, как кисейная барышня.

Гоша кашлянул. Он избегал смотреть мне в глаза. Знал, что душонка у меня серая, и даже мельком ее увидеть не желал. Во мне зашевелилась обида. И Машка от него без ума.

«Тот-Кого-Она-Ждет»? Начиталась сюрреалестических сказок. И меня подсадила.

Я натянул одеяло до подбородка, и указал Гоше пальцем на кресло:

— Садись. И рассказывай.

— Что… рассказывать? — удивился подросток.

— Всю свою подноготную… — и на столь торжественном моменте меня позорно поразил приступ кашля. Я сел на кровати, надрываясь и гадко краснея, и не в силах остановиться.

Гоша сунул мне в ладонь барбариску неловко.

— Нет у меня подноготной…

— Где документы? — прохрипел я, сопротивляясь выступившим слезам и шумно разворачивая карамельку.

— Нет их… Сгорели.

Все. Я захлопал глазами, уставясь на него. Гоша сцепил зубы и собрался отвести взгляд.

— Смотри на меня, — приказал я, перекидывая барбариску от одной щеки к другой. — Смотри, сколько душе угодно. Не ненавижу я тебя, и никогда не ненавидел… Кхе-кхе… Ты мне скорее нравишься, чем нет. Так что будь спокоен. Что за пожар?

— В архивах… — тихо сказал Гоша, недоверчиво поглядывая мне в глаза.

— Ну? — уточнил я, саркастически улыбаясь и складывая руки на груди. Кашель отступил, я — снова победитель. — И что видишь?

— Я уже видел все, что можно, — пожал Гоша плечами, в свою очередь принимая позу Наполеона.

Вот же нахал. Меня пробрало. Я не против, чтобы кто-то смотрел в душу, но… это невероятно странно. Открыться первому встречному против собственной воли.

— Ну, и на здоровье… Как Маркиз?

Самый лучший вопрос, какой можно было задать соседу после того, как узнал, что его документы сгорели в неких архивах, а он читает твою душу, и не по слогам.

— Спасибо, хорошо, — в тон мне ответил Гоша, барабаня по ручке кресла пальцами и с интересом оглядывая комнату.

— Я еще не расставил все как следует. И не прибрался… — попытался я оправдаться.

— У тебя неплохая библиотека, — оценил Гоша, вставая и прилипая к полкам. — Конан Дойл, Эрл Стэнли Гарднер, Дюма, Майн Рид… Детективы и приключения. М-м. Подходит тебе, — обернулся он ко мне с оценивающей усмешечкой. Я сдержался, чтоб не сострить в ответ.

— Почему? — подоткнул я подушку поудобнее.

— Потому что ты мечтатель, я уже говорил, — пожал Гоша плечами. — Тот, о ком говорят «книжные дети».

Не в бровь, а в глаз. Мне хотелось вспылить, сказать, что он слишком молод, так мне тыкать свысока…

Гоша перестал смотреть на меня.

— Ты уверен, что тебе это надо?.. Я рублю в лоб то, что думаю.

Я сглотнул. Не могу сказать, что мне это нравилось. Только некое обаяние, шарм, очарование… в нем было. Что-то, что притягивало, питало энергией, заставляло хотеть жить и возвращало интриги в хитросплетения рутины.

— И руби, — протянул я поосторожнее, чтоб не спугнуть едва приоткрывшего свой «сад» соседа. — У меня же нет твоего таланта видеть мысли, как мне иначе о них узнать.

— Я не читаю мысли! — взвился вдруг Гоша. — Почему людям так трудно это понять?! Читать мысли и читать человека — разные вещи!

— Что случилось? — показалось в коридоре раскрасневшееся лицо Машки. С кухни тихо потянулся шкварчащий запах морковно-луковой зажарки.

Я махнул рукой.

— Все путем.

— Пучком, — важно поправил Гоша.

— Букетиком, — весело рассмеялась Маша и снова исчезла.

Я расправил одеяло на собственном животе. Гоша все так же взирал на мой книжный набор.

— Можешь взять почитать, если хочешь, — предложил я, чтобы хоть что-то сказать. Гоша был как диковинный зверек: никогда не знаешь, что выкинет и с какой стороны к нему подступиться, переживаешь, как бы не спугнуть и можно ли приручить. А все равно сделаешь все, чтоб он не исчез, даже если это трудно.

— Правда? — обрадовался Гоша и побежал пальцем по корешкам старых книг. Я даже удивился. Чихнул с наслаждением, высморкался, глядя, как дождь льется по стеклу и вслушался, как журчит не то он, не то морковка на сковородке у Маши.

— У тебя что ж, разве книг нет? — я наморщил лоб, вспоминая, что там было в его бардаке на пятом этаже.

— Их класть некуда, — со скользким выражением лица пожаловался Гоша.

— Это точно, что некуда… — ухмыльнулся я в ответ. — Не мешало бы прибраться.

— Тебе тоже, — отбрил Гоша.

— У меня еще терпимо, — возразил я.

— Ты мне не указывай, — огрызнулся подросток.

— Слушай, сколько тебе лет, а? — сдвинул я брови сурово.

— Банальнейший вопрос, — фыркнул мой собеседник, вытянув «Затерянный мир» и задумчиво листая его страницы.

— И тем не менее, — настаивал я.

— Если бы я был деревом, то был бы кленом, — посчитал Гоша такой ответ достойным, чем вогнал меня в ступор, а сам уселся в кресло и начал читать книгу. Полностью меня игнорируя! И зачем приперся? Знамо дело — поесть. И за Машкой. Потому что она хотела. Ну, а он?

— Тебе нравится моя сестра? — Но только стук капель дождя, бульканье подливки на кухне и отголоски техно за соседской стеной были мне ответом. Я заерзал на кровати. Все меня игнорируют. Нос опять забился, хотя после чиха полегчало… Я нащупал телефон и уткнулся в него. Цитрусовые Сказки. Тот Кого-Она-Ждет. Ха. Найду-ка я профиль «Человека дождя» да узнаю, что у него там.

Вот и он. Разумеется. На аватарке Джастин Хоффман, а не его собственная рожа. Таким, как Гоша, свойственно. Профиль пуст что полуденное небо. Единственная группа, которую читает — Цитрусовые Сказки. Друзей нет. Не удивительно.

— И что ты думаешь про Ту, Что-Была-Ветром? — скептично спросил я. Лайк-то к истории влепил.

— Часто встречающийся внутренний конфликт, — не отрываясь от книги, выдал вердикт Гоша.

Я двинул бровями и закашлялся опять. Поспешно глотнул воды.

— Мишель, полоскать горло! — приказала Машка из кухни. Вот же зануда…

Гоша тихо рассмеялся, бросив на меня взгляд.

— А я думал, ты поглощен «Затерянным миром»! — упрекнул я его, вылезая из-под одеяла и всовывая ноги в тапочки. Нет ничего лучше тапочек, когда за окном дожди.

— Я много о нем слышал, — согласился Гоша. — Тебе повезло с сестрой, Мишель.

Это был ответ на мой вопрос? Мой сосед снова утонул в книге, и я перестал для него существовать. Злит. Он сидит в моем кресле, читает мою книгу, а меня для него нет.

— Давай побыстрее, — появилась в поле зрения Машка, протягивая мне стакан с жидкостью, пахнущей эвкалиптом. Еще и настойку купила. — А через пять минут будем кушать, готовь просмотр.

— Какой просмотр?..

— «Человека дождя», — долетел ответ из кресла. Я с ними с ума сойду.

Я потянул Машу за собой в сторону ванной.

— Ты подумала, что скажет мама?

— Ты о чем? — не сообразила сестра, искренне изумляясь.

— О нем, — кивнул я в сторону Гошиной головы, торчащей из-за спинки кресла. — Он же чудик совершенный.

— А это не твое дело, — внезапно ощетинилась Машка.

— Не мое?! — я немного рассердился, покачивая стаканом. — Вы оба в моей квартире, а ты моя сестра!

— Тогда мы уйдем на чердак…

Я встряхнул свободной рукой Машу за плечо.

— Маша!

Она резко высвободилась и посмотрела на меня с укором и обидой.

— Только не говори, что Гоша — тот, кого ты ждешь!

— Вот и не скажу! — отчаянно защищалась Машка.

— Да он никого не видит, кроме себя!

— Он видит всех! И устал от этого! Ему нужна поддержка! Друзья! И мы должны…

— Мы ничего не должны. Ты начиталась сказок про цитрусы, и теперь веришь в непонятно что. Жизнь не такая, как в книгах, я тебе…

— Уж кто бы говорил, — фыркнула Машка.

У меня отпала челюсть. Грязный метод, жестокий намек. Я, по крайней мере, живу самостоятельной жизнью, сам на себя зарабатываю, уже не первый год, и не пропал в мире. Пусть и влюблялся, пусть не вышло, но… я со всем справился! А она кто, чтоб мне указывать? Студентка, младшая сестра, стрекоза, что трещит и зимой, и летом. Я молча взял ее ладонь и сунул в нее стакан с настойкой.

— Не буду полоскать, — заявил и ушел под одеяло торжественно.

— В тебе никаких ромашек не осталось! — крикнула Машка мне вслед. — Эгоист!

— А что происходит? — поднял Гоша свою большую голову от книги. Судя по количеству перевернутых страниц, он в совершенстве владеет скорочтением.

— Достали, — накрылся я с головой и закашлял, мучаясь тем, как глупо выгляжу в собственном доме.

— А я тебе не дам подливку и кашу, — где-то наверху прозвучал грозный голос Маши.

— Мне лучше уйти, — пробормотал Гоша на заднем плане, и кресло скрипнуло. Я ухмыльнулся под одеялом. Жизнь такая. Моменты тихого счастья всегда короткие.

— Я пойду с тобой, — заявила Маша. — Только упакую еду. Я с ним делиться не собираюсь.

— Мари, он твой брат, — возразил Гоша. Я навострил уши. Что он еще скажет? — И он болеет. Тебе надо присмотреть за ним. С крышей и так ничего не выйдет, прогноз не сбылся…

— А кто-то в него так верил, — выпалил я насмешливо.

Голоса надо мной затихли. Мне сделалось еще более глупо. Я отбросил одеяло рывком.

— Мы ведем себя как дети, — сел я на кровати. — Давайте, включайте своего «Человека дождя», да поесть дайте. Творите, что хотите, я умываю руки.

И я был горд своим взрослым поведением. Машка и Гошка смотрели на меня с недоумением. Я округлил глаза:

— Что? Валяйте, говорите про Секретные Сады, Людей Дождя, Цитрусовые Сказки и Тех, Кого-Мы-Ждем. Только… — я запнулся, но все же выдавил, то чего боялся больше всего: — Только не уходите.

Понимаете, нам не нужны совершенные люди. Нам нужны те, кто не уходит. Кто будет трещать про всякую сентиментальную ерунду и обижаться по пустякам, но непременно останется рядом, когда за окном дождь, а в душе вянут ромашки.

И, знаете, они остались. Та суббота была одной из самых восхитительных суббот моей жизни. Только вот не могу вспомнить, почему. Просто было хорошо, и даже насморк и кашель отступили. Разумеется, после того, как я пошел на мировую и выполоскал противно пенящийся эвкалипт под надзором Машки и присоединившегося к ее лагерю вместо таймера Гошки.

История шестая. Смелые умеют жить

Теперь Машка приезжала регулярно. Официальная версия — «чтобы проведывать брата», но, думаю, с этим ее романтическим ворохом соломы в голове, она просто втрескалась в Гошку по уши. Старшие всегда видят то, что младшие пытаются скрыть. Всегда ли? Не факт. Ибо того, что скрывает Гошка, я так и не углядел. Он мог быть кем-угодно, от инопланетянина до аутиста. И я бы не удивился ни первому, ни второму.

На чердаке после сезона дождей было сыро. А на крыше — замечательно. Весь микрорайон как на ладони. Люди копошатся, подобные муравьям, спешат по всяким делам, и не ведают, что человеческие проблемы отсюда кажутся маленькими и смешными. Жизнь выше нас, и переживать о ней, нашей собственной, слишком много — глупо.

— …только смелые знают, что значит жить, — заключил Гоша.

— Вот оно! — захлопала в ладоши Маша.

Я очнулся и взял еще печенье.

— И покажите мне, кто из вас тут смелый, — потребовал я с усмешкой. Сентябрьский ветер шумно шелестел высохшими листками каштана, прилетевшими незнамо откуда. — Один сидит в каморке, боясь нос высунуть, вторая мечтает о Париже и видит его только во сне.

— А третий исправно ходит на работу и страдает насморком каждую вторую неделю, — развел руками Гоша.

— Все потому, что у нас там кондиционер! — возразил я. — А ходить на работу, знаешь ли, не трусость, а наоборот!

— Ты боишься, — поддержала моего соседа Мари. — Боишься, что, если подставишь лицо ветру, колесо рутины сломается, и ты останешься не у дел.

— Селяви, — высунул я язык.

— И кто тут дети, — вздохнул Гоша.

— Никто из нас не умеет жить, — рассмеялась Маша и подлила нам в чашки чая из пузатого заварника с колокольчиками. — Но я — не такая уж трусиха. Потому что я учусь на педагога.

— А я, — подхватил Гоша, — не такой уж трус, потому что хожу в магазин, а не заказываю доставку.

Мы с Машкой прыснули. Достоинство, нечего сказать. Но Маша быстро посерьезнела и спросила проникновенным голосом:

— Поэтому ты любишь крыши?

— Я устаю от людей, — попытался парень оправдаться. — От их глаз, от их отсыревших внутренних миров. А на крыше я могу смотреть в глаза неба, где… всегда счастье.

— Приехали, — возмутился я. Вот, значит, что он про наши души думает?.. Отсыревшие?.. Ну, спасибо, Гошенька. Не отдам я тебе Машку. Хотя и от чердака с крышей не откажусь. — Надо учиться не уставать, — потому безжалостно припечатал я.

— Говорят, нужно бросать себе вызовы, — сказала Машка задумчиво.

Ветер в наступившей вдруг сумеречной тишине играл листьями и неожиданно набросился на Машу со спины, а нам с Гошкой в лица.

— Я и бросаю вызовы, — отвечал Гоша, засмотревшись в пустоту. — Но сделать вид, что ты не видишь то, что видишь… Это нереально трудно. Иногда я думаю: лучше бы я не попадал на Землю.

Я превратился в слух. Но потом одернул себя: что я, маленький ребенок — верить в инопланетян?..

— …я иду вперед, смело, решив поверить еще раз, что все получится. Но когда не получается и в сотый, и в двухсотый раз, верить все сложнее.

— Верить во что? — осторожно спросила Машка, протянув руку через столик и хлопая Гошу по плечу ладонью.

— Верить, что кому-то я буду нужен таким, какой есть, — едва ли не прошептал наш сосед.

Трагик он, вот кто.

— А мы что же? — уточнил я, поднимая брови как можно выше.

Машка шикнула на меня, едва не проткнув сталью взгляда.

Гоша мотнул головой.

— Вы хорошие ребята. Но ведь все это кончится, как и все остальное.

Я почесал затылок. Что за глубокий пессимист. Как ему мозги вставить-то?..

— Я бы хотела, чтоб ты смотрел в наши души всегда, — вздохнула Машка негромко. — Но ты прав… все кончается. И тебе однажды это наскучит.

Я посмотрел на сестру внимательно. Что за… нотки? Ей не свойственные? Уже набралась от этого нытика?..

Гоша вскинул глаза.

— О чем ты, Мари! — с жаром воскликнул он. — Как твоя душа может наскучить? Она ведь как огонь, а смотреть на пламя можно вечно, и не устанешь, даже когда настанет время умереть.

Что за пафос. Рука потянулась как следует отшлепать обоих.

Машка на мгновение хитро прищурилась в свете наших чердачных фонариков и вздохнула тяжелее.

— Уверен? Мне так не кажется. Ну, что в огне интересного? Он всегда одинаков.

Гоша стукнул кулаком по столу отчаянно.

— Мари, ты что! Он не должен быть интересен, он просто… просто с нами, и этого довольно. Есть столько всяких вещей, которые с нами всегда. И они нам нужны. Посмотри на это небо, вдохни этот воздух, съешь эту печеньку… Жизнь — она в каждом моменте. И вы — вы живы. Вы не можете наскучить, как и жизнь. Даже не смей думать!

— Вот и ты тоже, — раскусил я Машину хитрость. Сестра мне улыбнулась, как соучастнику заговора. Да, я чувствовал себя на этой крыше с ними живым, как никогда. И никому не дам отнять эти минуты. А что будет дальше — плевать.

— Что я — тоже?

— Тоже живой, — теперь Машка легонько толкнула его в плечо и рассмеялась, прячась в ладони. Так она делала, когда ей было просто хорошо.

— Именно, — поддержал я сестру, пока не начались новые страдашки, и хлопнул Гошу по плечу увесисто. Так, что он пошатнулся и вздрогнул. — Дружище, мы тут компания трусов, которые боятся жить, и ты, пожалуйста, не выбивайся, а то несправедливо получается… Жизнь непредсказуема, и я не знаю, что будет дальше… — я закусил губу, вспоминая и Ингу, и первый переезд, и увольнение, и как мы получили весть о пропаже отца… — Но она жива и тем прекрасна. Она в каждом моменте. В этот момент мы здесь. И это хорошо.

— А давайте сфоткаемся! — пришла Маше в голову идея. Странно, что раньше об этом мы не подумали. Сестра смахнула с ресниц что-то вроде слезинки, влепилась на наш старый диван и выставила телефон в вытянутой руке к небу. — Внимание, улыбочку…

И селфи увековечило нашу странную дружбу.

Гоша улыбался на нем с зубами, а глаза у него были огромнее обычного и блестели.

«Петитгрейн посмотрела внимательно на Ветивера Великолепного. Он дергал зубами травинку и ждал ответа.

— Почему Совесть ругала ее? — протянула Петитгрейн. — Потому, что была хорошо воспитана. Совесть была воспитана примерной.

Вот почему Совесть таскала Ту, Что-Была-Ветром за волосы и приказывала заплестись аккуратнее. Потому что Та, Что-Была-Ветром не должна была быть такой. Только она улетала в трубу все равно. Полеты для нее были как воздух.

Однажды полет Той, Что-Была-Ветром затянулся. Она увидела прекрасный ручей на лугу, а ручей впадал в реку посреди пронизанного солнечным светом зеленого леса, а река несла складки своего блестящего платья в море, огромное и спокойное под взглядом заката… Та, Что-Была-Ветром улеглась на облаке над морем и покачивалась, подперев подбородок руками, а ноги задрав к небу и дрыгая ими. Она любила вот такую свободу и капли вечности. Когда можно не думать о грязной печной трубе, сквозь которую надо успеть проскочить ко времени чая, да еще и заплести косы, умыться, вычистить туфли и надеть идеально выглаженное платье, повоевать с Совестью, а потом, как ни в чем ни бывало, вести светские беседы… Нет, Та, Что-Была-Ветром, нашла море, а море вечно. Она закрыла глаза и задремала. И моряки под всеми парусами шли к Линии Неба и радовались, что штиль наконец закончился. Пели шанти во все горло. Той, Что-Была-Ветром, было хорошо, как никогда.

Пришло время, облако растаяло и Та, Что-Была-Ветром проснулась от того, что низвергается смерчем вниз. Она выкрутилась, взлетела к звездам и поняла: она опоздала! Быстрее птицы, сдувая шляпы с поздних прохожих в городках и вздымая занавески на открытых окнах деревенских домиков, она спешила домой на время чая.

Петитгрейн сделала паузу и обвела взглядом своих слушателей. Ветивер потерял травинку и превратился в слух. Апельсин Весельчак застыл, как в игре «Море волнуется раз», в позе осьминога, а Звездный Капитан не заметил, как отклонился от курса на Полярную Звезду.

— И что дальше?.. — спросил первым кок.

Петитгрейн вздохнула.

— Грязной печной трубы не было на месте.

— Как? — удивился Апельсин.

— В доме сделали ремонт и избавились от камина… Та, Что-Была-Ветром, пыталась влететь в окно, в дверь, но все было заперто. Ей больше некуда было вернуться…

«Смотри, как воет ветер», — сказала ее мама младшей сестренке.

«Я боюсь!» — воскликнула та и заплакала.

«Мы закроем ставни», — пообещала мама. — «Твоя сестра так и не вернулась… Я переживаю».

«Ее ведь не съел ветер?», — спросила сестренка.

Что ответила мама, Та, Что-Была-Ветром не услышала. Потому что папа закрыл ставни перед ее носом. И она осталась в ночи мира совсем одна. Ветром. Больше ей было некуда возвращаться. И она сама была в этом виновата».

— Как думаете, что случилось у Ринки? — спросила Маша, морщась над очередным рядом будущего красного шарфа и вскидывая спицы решительно.

— Почему что-то должно было случиться? — спросил Гошка, отпивая чай из своей маленькой чашечки для чайных церемоний. Плошка это для Маркиза, а не чашка, как по мне, но ему виднее. Все мы свободны и смелы жить, как решим. А еще он всегда оттопыривает мизинец, и это уж вовсе смехотворно. Но Машку умиляет. До сих пор. Даже с его нытьем.

— Сказка довольно грустная, — кивнула Машка на телефон в моих руках. В этот вечер была моя очередь читать Цитрусовые сказки вслух, что я и сделал добросовестно.

— По-моему, — вставил я, — это как в жизни. Когда переезжаешь из дома, чувствуешь то же самое.

— Может, она переехала? — подхватила Машка совсем не ту мысль. Для нее эта девочка Ринка — настоящая.

— Какой-нибудь пятидесятилетний дядька с пузом сидит на куличиках (знаешь, у кого) и печатает эти сказочки, и Ринка и Генка — плод его воображения, — терпеливо разъяснил я.

— Тут можно поспорить, — встрял Гошка. — Может, они, вообще, не реальнее нас.

Эти слова меня ввели в ступор. Гошка вообще, мастак вязать мертвую петлю вокруг чужих мыслей.

— Всегда можно написать администратору паблика и узнать, — предложила практичный выход Машка.

— Это так важно? — пожал я плечами. Холодало, приближался октябрь. Мы сидели с пледами на плечах и я просматривал страницы барахолок, чтоб купить маленькую жаровню на нашу крышу.

— Просто надо чем-то заполнить вечер, — усмехнулся Гоша мне красноречиво.

— Что? — обиделась Машка. — Думаете, я ерунду говорю?

— В этом твое очарование, — перекинул Гоша ноги через подлокотник, упираясь в мое плечо головой. Я сдвинул его, чтоб не мешал в экран смотреть.

— Тут самое место для ерунды, — возразила наша крышная дама, угрожающе взмахивая красным шарфом. — Мне каждый день приходится быть такой до невозможности серьезной, что хоть здесь я хочу быть собой.

— Мы тут все — сами себя, — съязвил Гошка.

— Вот я тебе! — погрозила Маша спицей.

Гоша поднял руки, смеясь и снова толкая меня, так что вместо жаровни мне выскочила сковородка. Я его легонько двинул в спину локтем, и на какое-то время воцарилась умиротворяющая тишина, нарушаемая только сосредоточенным шепотом Маши над петлями. В такие минуты она похожа на шаманку. Я искал жаровни, Гошка глазел в небо.

— Гоша, а ты тоже переехал от родителей? — вопрос Машки прозвучал звонко и неожиданно.

Плечом я почувствовал, как Гошина спина напряглась. Он перегнулся к коленям и сжал их руками.

— Почему ты спрашиваешь?

Машка пожала плечами.

— Мы говорили про Ринку, про перемены, вот я и подумала…

— Уже давно, — глухо сказал Гошка и встал. — Я уже давно не живу с родителями.

Он засунул руки в карманы и подошел к краю крыши, ссутулившись. Мы с Машей переглянулись. Странно это все.

У Машки зазвонил телефон. Она виновато поджала губы.

— Да, мам, — подняла сестренка трубку. — Нет, я у Миши. Ну да, как всегда. Что такого?.. Это срочно? Ах, верно, я и забыла! — на миг голос сестры расстроился. Но вот — она уже привычный оптимист. — Прости! Уже бегу!

Мы устремили взгляды на нее.

— Простите, — пролепетала Машка, спешно складывая вязание в корзинку. — Надо бежать. Я должна… — она вздохнула. — Мариновать огурцы. Я обещала. Гоша… — она встала, трепетно сжимая корзинку и заглянула моему соседу в глаза. Вот такие моменты меня напрягают. — Ты можешь не рассказывать, если не хочешь. Видишь, как удачно все совпало. Я… иду мариновать огурцы…

Она переступила с ноги на ногу и отправилась к дверце на чердак. Я не заметил, как закрыл браузер с жаровнями. Жаль. Без Машки — не то.

— Я провожу тебя, — вдруг сказал Гоша.

Я подскочил на диване, и пружины его жалобно скрипнули. Оживившаяся Машка и сконфуженный Гошка посмотрели на меня с недоумением. Разумеется, такие вещи каждый день случаются. Гоша выходит из дома с моей сестрой в ночь, с перспективой быть замеченным нашей бдительной мамой. Рациональная Машка ему сейчас…

— Это очень мило с твоей стороны, — расплылась сестра в улыбке.

И я для них как будто исчез. Миг — и на чердаке остался только я и предполагаемая жаровня. Ну, и Та, Что-Была-Ветром, в ней-то недостатка не было. Она умудрялась жить дальше и быть смелой, хотя грязной трубы больше нет.

История седьмая. Откуда берутся Тайфуны

«Конечно, Та Что-Была-Ветром, не была счастлива, когда перед нею захлопнулись ставни в окнах родного дома. Сейчас ей больше всего на свете хотелось избавиться от собственной ветреной натуры, свернуться калачиком на уютной кровати и знать, что мама зажгла камин, а папа читает газету, а сестренка играет в куклы, и так будет всегда, стоит ей влететь обратно в трубу…

Только трубы теперь не было. Она могла летать сколько угодно и когда хочет. Но Той Что-Была-Ветром некуда было возвращаться.

И тогда над морем понесся ужасный тайфун. Та Что-Была-Ветром, не знала, что ей делать, и металась над землей в отчаянии.

— Постой! — воскликнул Апельсин, в волнении шлепая себя по щекам, что вновь были молодыми и упругими. — Ведь это тот тайфун, который…

— Я тоже думаю так, — согласилась Петитгрейн многозначительно.

— Какой? — уточнил Ветивер Великолепный, ударяя по бочке пятками гулко.

— В котором пропал Бергамот Спокойный, муж их сестры, — отвечал Звездный Капитан с мостика. Он первым догадался. Ведь теперь он был тут самым старшим, к тому же, тем, кто не раз ходил За-Линию-Неба.

А у Апельсина челюсть отпала почти до колен. Ветивер приосанился, но все равно его Великолепие не могло скрыть Замешательства.

— И принцесса Непоседа, — кивнула Петитгрейн с таинственным видом. И прищурилась. Она любила быть таинственной, еще с тех пор, как стала зеленой пташкой с длинным хвостом в саду Потерянного Султана.

— Откуда ты знаешь эти истории? — уточнил Капитан и крутанул штурвал в сторону Ориона…»

Гоша хлопнул себя по худым коленкам.

— Только не говори, что это конец! — напустился он на меня с самым что ни на есть гневом.

— Да, все, — вздохнул и я, но рассердился в ответ: — И я в этом не виноват! Все ваша легендарная Ринка! Обрывает сказки на самом интересном месте.

Кресло Машки пустовало. Она пропадала на практике и за написанием конспектов. Защитную пленку Гоша сдергивал каждый раз, рассыпая вокруг насобиравшиеся листья и перья голубей. Другие следы природы оставались на пленке, отфутболиваемой в темный угол. Гоша неизменно вздыхал, взирая на пустое кресло, да и мне сестры не хватало. Без нее разговоры не клеились, но нам хватало и молчания.

Напротив дивана теперь пылала старенькая жаровня. Таскать дрова на крышу пятиэтажки, сгибаясь под тяжестью вязанок — утомительное занятие, но присутствие настоящего огня стоит этих бесчисленных пересчетов ступенек.

— Осени недолго осталось… — примирительно сказал Гоша огню. Я уже знал: осень — любимое время года моего лохматого соседа из десятой квартиры. И — да, он предпочитал разговаривать с огнем, а не со мной. Его-то душу он видеть не мог, так интереснее.

— Все же, я ей напишу, — недовольный игнором, загнул я свою линию и полез искать администратора на боковой панели. Его не было. — Что?..

— В чем дело? — заинтересовался Гоша и сел на диван по-человечески: то бишь, отслонившись от моего плеча и спустив ноги с подлокотника на пол.

— Администратор группы не указан, — показал я ему экран телефона.

Гоша отобрал у меня телефон и начал летать пальцем по его экрану с выражением крайней сосредоточенности, до самого кончика длинного носа. Я уже привык, что все, что я мог знать о своем соседе — это то, что прочитаю на его лице. Увы, оно настолько характерное, что информации особо не соберешь…

— Есть много способов найти администратора, — выдал он себе под нос. Я тут есть, вообще?

— И как же? — вопросил я нетерпеливо. Работа нервы треплет каждый день одним своим существованием, а тут теперь и чердак с крышей превращаются в казнь египетскую. Эх, если б тут сидела Машка со своими спицами шаманки, все было бы по-другому… Стоп. Я что, скучаю по собственной малолетней сестре? Какой инфантилизм.

— Ничего сверхъестественного, — протянул Гоша мне телефон обратно, вытирая нос рукавом. Последнее время у него вечно текли сопли.

— Капли купил? — с отвращением уточнил я. Гоша покачал головой грустно. Разумеется. Растяпа из растяп. Я посетовал: — Даже коль ты и большой мальчик, а глаз за тобой да глаз. Вот, кто еще твоей судьбой обеспокоится?

— Анна Пал-на?.. — лукаво подмигнул Гошка. Жук жуковский.

— Разумеется, — покопался я в карманах и нашел пачку салфеток. Протянул непутевому соседу: — Если ты заболеешь, умрешь и из-за твоих долгов во всем доме отключат свет, она тебе не простит, точно.

Гоша фыркнул не то в ответ на шутку, не то в качестве прелюдии к чиханию. Моя шутка была неудачна?.. Я решил углубиться в то, что Гошка накопал, чтоб не думать об этой мучительной загадке.

С экрана мне улыбалось лицо Иры, нашего менеджера из графического отдела. У меня отвисла челюсть.

— Это… это что ты мне дал? — ткнул я телефоном в сморкающегося Гошу. Он остановил процесс и посмотрел на меня недоумевающе поверх абсолютно мокрой салфетки.

— Администратор паблика, — пожал плечами он в ответ.

Ира?.. Я напряг память. Ирина Синица. Почти как у тетушки в сказках. Почесал висок. Один. Другой. Может ли быть, что Ира, этот неприметный очкарик, погрязший в кистях фотошопа — Ринка из сказок?..

— Ты ее знаешь? — понял Гоша.

Если я скажу, что да… И об этом узнает Машка… Она же меня задразнит. И, вообще, начнет просить, чтоб познакомил. К тому же… разве мало похожих людей? Наверное, эта девчонка просто похожа…

— Нет, конечно! — засмеялся я в ответ, надеясь, что мой персональный чтец душ не понял, что я пытался его обмануть. Поспешил перевести тему: — И как ты нашел?

— По лайкам, комментариям, — наморщил Гоша нос. — Простейший анализ.

— Ты хакер? — толкнул я его локтем в бок, посмеиваясь. «Простейший анализ»!..

У Гоши глаза полезли на лоб.

— Как ты узнал?!

А что — все сходится. Сидит дома, а денежки капают. Очки на носу, социофоб. Бледный, как поганка. Программист, как пить дать.

— Это элементарно, Ватсон, — протянул я безмятежно, закидывая ногу на ногу и пародируя старика Ливанова из доброго фильма.

Гоша нахмурился недоверчиво. Мне сделалось смешно; показалось, что я впервые смог немного одержать над всеведущим соседом верх.

— Брось, ты что, не смотрел этот фильм? — хлопнул я его по спине.

Гоша покачал головой отрицательно. А потом запустил пальцы в волосы.

— Я не думаю, что проговаривался когда-то!

— Успокойся, старина, я могу никому не говорить.

— Это не тайна, но… личное.

Я не мог понять, с чего это вдруг Гошка застеснялся своего занятия. Ну, не злостный взломщик ведь он, в самом-то деле.

— Что такого страшного в том, что ты программист?

Огонек в жаровне угасал, а мне было лень ворошить угли, которые столь успокивающе потрескивали. К тому же, завтра на работу, пора и честь знать…

Гоша пожал плечами и ушел в свою обычную ракушку. Это странно, не находите? Есть люди, готовые часами болтать о себе, о том, как гениально они забивают гвоздик в стену, чтобы повесить семейную фотографию в рамке, а есть такие, как Гоша: даже о ерундовой работе рассказать для них — «личное». Нет, мне никогда его не понять. Но, коль уж следовать теории Машкиных кружочков, полностью понимать друзьям друг друга и не надо. Им просто надо быть рядом, и все.

— Хочешь сказку? — спросил вдруг Гоша.

Я посмотрел на него с удивлением: мне не послышалось? На худосочном лице моего соседа-хакера таинственно колыхались отблески пламени, и блики на очках казались многозначущими подмигиваниями. Кто он такой, компакт-диск? Я буду задавать этот вопрос себе снова и снова. Я повел плечами якобы в полном безразличии.

— Валяй.

— Одной Душе казалось, что ее Тело ей совсем не подходит. Она хотела что-нибудь такое легкое, невесомое и с крыльями. И чтобы есть — только для удовольствия, а плавать — без остановки сутками. Попав в предназначенное ей Тело, Душа возмутилась, брыкаясь: когда оно ступало своими ножищами, пол скрипел, а стекла в шкафу дрожали. Как могло с ней такое случиться?.. «Дареному коню в зубы не смотрят», — ухмыльнулось Тело и плюхнулось в кресло, чтобы смотреть телевизор. Душа была категорически против: она собиралась полетать вон в тех облаках на закате и увидеть будущее человечества с высоты птичьего полета. А Тело уставилось в телевизор, никак не реагируя на слабые толчки изнутри; не то, что не поднялось, но даже не пошевелилось. Душа даже не пыталась понять, что там показывают и зачем. Она была так несчастна!

— Я хочу смотреть телевизор! — возмутилось Тело, чувствуя, что все, происходящее на экране, проходит мимо.

— А я хочу летать в облаках! — воскликнула мятежная Душа.

— Я для этого неприспособлено, — отвечало Тело раздраженно. Оно вообще не могло понять, что за странный сосед ему достался… Все могло бы быть так прекрасно, если бы не он.

— А мне надо! — обиделась Душа. — Какое ты неправильное!

— Какое есть, такое есть, — обиделось и Тело.

— Я тебя изменю, — пообещала Душа. — В таком, как ты, я жить не могу.

— Я тебе изменю! Я хочу быть собой!

— И я тоже! А ты мне мешаешь.

— Нет, это ты мне мешаешь! Жизнь без тебя могла бы быть спокойной.

— Я бы хотела другое Тело.

— А я — другую Душу. Но это невозможно. Назло тебе не дам себя изменить. Буду сидеть вот тут всю ночь и мариновать тебя новостями. Ха.

Тело злостно щелкнуло пультом и уставилось в телевизор, в котором происходили самые ужасные, радостные и невероятные вещи. Душа спряталась в каморку молчания, но не могла улететь, как ни хотела. Потому что шторы теперь были опущены.

Душа назойливыми беспокойными мыслями стала старательно портить Телу аппетит и пищеварение. «Знай наших!» — хотелось ей крикнуть собственному телу на ухо. — «Сейчас оно поймет и побежит, побежит и взлетит!» Но Тело лишь слабело, страдало несварением спотыкалось, набивало синяки… А потом закрывало глаза и валилось в кровать. Но никак не желало ни худеть, ни летать, ни даже просто бродить по полям, где растут цветы и над самой землей носятся ласточки.

— Ну, Тело, послушай… — начала Душа однажды нерешительно.

— Не хочу ничего слушать… — и Тело включило телевизор. Только в глазах темнело и двоилось. Смотреть не было больше смысла, и Тело еле доползло до кровати. А Душе хотелось рыдать. Что она и сделала.

Так и жили… Душа больше не летала, а Тело больше не смотрело телевизор. И они забыли, зачем они оба жили, так близко.

Гоша замолчал.

— И? — не выдержал я паузы, даже не замечая, что огонь погас и нас обступила сильная прохлада, и только последние угли тлеют жидким золотом в темноте. Рассказ про Тело и Душу… до мурашек напоминал мне кое-кого. Кое-кого, с кем вижусь в зеркале каждый день.

— А концовку… еще не написали. Я думаю, нельзя усмирять души насильно. Иначе они начинают рыдать. Тело — противная вещь, и иногда кажется, что человеку она совсем не подходит…

Я невольно пощупал свой нос, уши, подбородок. Не идеален, конечно, но… жутко было бы и без того, что есть, остаться.

— Гоша, перестань, — пожурил я соседа. — Какое тело есть, такое есть. Надо уметь мириться с тем, чего не можешь поменять.

— Но живут только те, кто не боятся менять! — запальчиво возразил Гоша, расплываясь контурами в слабом свете звезд.

— Да… — задумался я. Это только кажется просто. Все же, быть человеком — задача не настолько легкая, как может казаться. — Просто… наверное, нужен баланс какой-то. Между телом и душой. А то… — вспомнилась мне сказка Ирины, — а то будут тайфуны, принцессу затянет в другой мир, она превратится в лисичку и будет вынуждена стареть, лежа на сосновых иголках…

Мне сделалось смешно: аки мечтатели на меня влияют. Ирина Синица. Это что же, она все это писала?.. Что у нее тогда в голове должно твориться, за теми круглыми очками? Там Секретный Сад похлеще Гошкиного и Машкиного, вместе взятых. Любопытно, а она чувствует себя человеком Дождя? А она оборачивается Тайфуном? Она достаточно смела, чтобы жить? И сколько у нее в душе сломанных стульев? Есть ли у нее Тот Кого-Она-Ждет?..

Я взъерошил волосы. Мне бы следовало быть осторожнее в подобных мыслях. Какое мне-то дело до Того Кого-Ирина-Ждет? В здравом уме я, вообще, даже читать бы эти Цитрусовые Сказки не стал. Мечтатели страдают странными проблемами вроде ссор между Душой и Телом. С этих пор к Синице даже не подойду, даже если совместный проект с неба упадет.

Я встал. Пора с этим заканчивать!

— Мне рано на работу завтра, — отделался я смешной отмазкой. На самом деле… Я снова испугался, что Гоша будет менять мою спокойную жизнь. Он одним своим существованием подрывал все мои стабильные устои.

— Ага, — отозвался мечтатель-хакер безмятежно. Надо и Машкино общение с ним ограничить. Права Анна Пал-на… Она нутром чует опасность Гошкиного взгляда. И даже Маркиз — что-то в нем есть дьявольское, в том, как он чванится над сосисками.

Только почему не покидает ощущение, что процесс уже запущен, и я никогда не останусь прежним? И не смогу удержать Душу, рвущуюся на чердак, на крышу или хотя бы просто в квартиру номер десять?

История восьмая. Пристанище для ветров

Я чесал кончик носа и пытался сосредоточиться на кроссворде. Первые заморозки весьма в удачное время упали на улицы, и теперь посиделки на крыше стали по-настоящему невозможными. Правда, Машка зудела в телефон, что «желание ищет возможностей», но сестренка была слишком завалена учебой, чтобы донимать меня без меры. Про Гошу она не спросила ни разу. Что и хорошо. Сосед с последнего этажа понемногу становился воспоминанием.

— По рассчетам, за выходные может выпасть больше половины месячных осадков, — бодро сообщил телевизор. Еще бы, ему-то все равно, что нас засыпет снегом. Хотя — признаться — я с детства питаю необъяснимую слабость к снегопаду. Я зажмурился, представляя с ребячьим восторгом, как будет валить и валить из свинцовых облаков, и в понедельник на работу добраться будет физически невозможно, и все останутся дома, и день потонет в вечности…

На планшете пикнуло сообщение одновременно с телефоном. Я обрадованно отложил кроссворд. Кто-то обо мне вспомнил. А когда вас вспоминают, это хорошо. Только не понимаю, зачем тогда меня тянет теряться в вечности.

Новая запись в группе «Цитрусовых сказок»?.. Я, болван, забыл отменить подписку. Решительность — не мой конек. Указательный палец замер над кнопкой «отписаться». Но любопытство пересилило. Что там Синица накатала нового?

Я оглянулся по сторонам воровато, словно кресло вечности или белое покрывало на диване подглядывали, чтобы доложить при случае. Кому? Машке? Маме? Гоше? Я взрослый человек, плевать.

Итак, что там на корабле Ветивера происходит?.. Я поставил на проигрывание выбранный Ириной трек и погрузился с головой, забив на бормочущий телевизор.

« — Откуда я знаю истории? — пожала плечами Петитгрейн, перебирая пальцами рассыпающуюся прядь собственных волос. — Вы забыли, господин Звездный Капитан? Мой хозяин обожал истории, а морские волки привозили много.

— Может, ты и про Бергамота Спокойного что знаешь? — оживился Апельсин Весельчак. Ведь он искал мужа своей сестры так долго. Что успел вернуться к молодости.

Петитгрейн покачала головой отрицательно и легко спрыгнула с ящика, на котором сидела. Подошла к борту корабля, за которым в темноту моря спускались по небу звезды.

Совесть толкнула Апельсина в бок: ну, как он мог забыть, что именно из-за поисков Бергамота Петитгрейн попала в плен к Потерянному Султану и была там так долго несчастна?..

— Мне жаль его… — сказала Петитгрейн еле слышно, прижимая руки к груди. Там билось ее сердце, но оно еще не привыкло жить на положенном месте — слишком долго оно лежало в шкатулке у Султана, а Петитгрейн чувствовала себя больной и еще не полностью счастливой. Поэтому она спешила рассказывать истории. Девушка обернулась, вскидывая голову: — Но, по легенде, коль Та Что-Была-Ветром, найдет пристанище, все изменится. И море перестанут мучить тайфуны.

— Найдет пристанище? — удивился Ветивер Великолепный.

— Перестанут мучить тайфуны? — усмехнулся Звездный Капитан, мотнув твердой короткой косичкой. Он твердо знал, что такого не бывает: море с ветром всегда сражаются. Всегда, когда им наскучит дружить.

— Ветрам тоже надо куда-то возвращаться, — сказала упрямо Петитгрейн, облокачиваясь о борт корабля. Она пыталась не думать, что ей хочется вернуться в сады Султана с ананасовыми деревьями, фонтанами и разноцветными слонами… Потому что это было неправильно.

А Звездный Капитан подумал: если бы он не думал о Волшебной Цветочнице, что однажды он может к ней вернуться… Как бы он жил тогда?

— Капитан! — вдруг воскликнул Ветивер, вдруг замечая, что Великолепие его сейчас совсем не волнует. Будто жизнь вдруг началась, а раньше ничего не было. — Капитан!

Звездный Капитан относился к Ветиверу Великолепному снисходительно: молодой, зеленый, горячий, гордый князёнок вовсе не спешил попасть в клан Достойных, а мнил о себе много. Но корабль принадлежал ему; свой Звездный Капитан разбил во время последнего плавания За-Линию-Неба. Потому в ответ морской волк коротко кивнул:

— Да?

— Помните, вы рассказывали, как охотились за мечтой о Полярной звезде?

Звездному Капитану вдруг сделалось терпко и свежо. Князёнок Ветивер не настолько горд, чтобы забыть морские рассказы старого капитана.

— Она у меня здесь, — хлопнул Капитан по ракушке на поясе утвердительно.

— Так вот, — обратился Ветивер к своим заинтересованным слушателям — Апельсину и Петитгрейн: уставшие матросы уже заснули прямо на палубе, потому что не так давно корабль пересекал бурные воды Магелланова пролива, — люди должны следовать за звездами, так гласила та мечта.

Звездный Капитан улыбнулся правым уголком губ: зеленая ли птичка Петитгрейн заставила князёнка разговориться о ком-то другом, кроме себя? В любом случае, он, Звездный Капитан, вполне достойная тема для разговора.

— Люди — за звездами, а ветра — к пристанищу! — восхищенно подняла палец Петитгрейн.

— А у вас есть звезды? — спросил Апельсин Весельчак, почесав затылок. Он подумал, что до первой старости его звездой был Дом-из-Синих-Камней, позже — поиски Петитгрейн, теперь — Бергамота, а еще хорошо бы пропавшей принцессе помочь, да открыть ставни для Той Что-Была-Ветром, чтоб не было тайфунов более, и море успокоилось… Совесть сидела на скамеечке, щелкала семечки и весело болтала ногами: если бы Совести устраивали ежегодные собрания, она точно бы могла похвастаться, что за хозяина можно не краснеть.

Петитгрейн пожала плечами. Потерянный Султан, старик, который украл ее сердце — разве он мог быть Полярной звездой?.. Ее сердце слишком поглупело, лежа в шкатулке, и жестоко ошибается.

— Мне кажется, я ее нашел, — между тем сказал Ветивер, покрываясь румянцем и глядя в зеленый подол платья Петитгрейн.

— Земля! — закричал с «вороньего гнезда» дозорный.

Да, хорошие дозорные могут видеть землю даже ночью. А ветра — гостеприимно распахнутые ставни».

Я бухнул кулаком по подлокотнику. Кресло отозвалось жалобным скрипом. Умеет Ирина закончить! Хоть прямо сейчас ей пиши и обвиняй во всех смертных. Я же про пристанище знать хочу! И про Полярную Звезду! А еще — с чего это вдруг Петитгрейн скучает по Жадному Султану? Что за стокгольмский синдром? У Ринки крыша поехала?.. И кто ей ее починит, спрашивается?..

Я замер на минуту. За окном ревел ветер, осадки, обещанные прогнозом, планировали скорую атаку. Я сидел один, и только свет настольной лампы соперничал с голубым скачущим свечением телевизора. Трек Криса Сфириса давно играл в десятый раз по кругу. Ирина всегда подбирает неизвестные красоты в своим сказкам.

Я решился: в этот морозный вечер я отрезан от мира и могу делать, что хочу. Не хочу быть Телом, что сидит перед телевизором. Хочу быть Душой, которая парит в небе. Вредина Гоша. Если бы не он…

Профиль Ирины. Я разглядел фотку придирчиво. Да уж, что тут скажешь. Без очков она симпатичнее, и глаза у нее сами по себе на Полярные звезды похожи. Вон как сияют. Пожалуй, это основное. «Написать сообщение»?..

Я взвился на кресле от неожиданной долгой трели дверного звонка. Телефон с грохотом стукнулся о пол.

— Компакт-диск! — откинул я голову на спинку кресла. Звонок повторился, и я, шаркая тапочками, поплелся открывать. — Кого несет, — пробормотал я раздраженно, и тут же почувствовал себя брюзжащим стариком. — Кто? — прильнул я к глазку.

— Сюрпри-из! — заорала на лестничной площадке Машка, размахивая пакетами и прыгая на одной ножке.

— Принесла нелегкая… — проворчал я, все больше погружаясь в выбранное амплуа, и повернул замок.

— Привет, Мишка! — ворвалась Машка, как порыв ветра с метелью, неся с собой запах мороза и снега. Чмокнула меня в щеку и сунула пакеты в мои руки. — Тащи на кухню.

Я стиснул ручки тяжеленных сумок, заглядывая одним глазком: тут тебе и вино, и картошка, и мясо, и овощи, и конфеты…

— Ты вышла за миллионера? — попытался я пошутить, в растерянности наблюдая, как сестренка стягивает сапоги, поправляет цветные носки на колготках, а потом стряхивает остатки снега с пальто.

— Просто получила стипендию, — подмигнула Машка донельзя весело. — Повышенную! Ну… что же, приготовить сестре ужин не хочешь?

— Ты с ума сошла. Обещают жуткую метель, транспорт ходить не будет, тем более, на ночь глядя.

— Я собираюсь провести выходные у тебя. Ты же не против?

У меня отвисла челюсть. В этом вся Машка, и, тем не менее…

— Я знала! — захлопала она в ладоши, подпрыгивая и бросаясь мне на шею. — Мой братишка не сможет мне отказать!

— Когда я мог, — пробубнил я недовольно. Я не против общества Машки, даже, пожалуй, за, но вот таким ураганом врываться… Тайфуном. И себе пристанище выторговывать. — Что у тебя случилось? — вырвалось у меня.

Машка вздрогнула и вмиг поникла.

— Что, так очевидно?..

Ха. Надо же, методы цитрусовых сказок работают на деле. Я чинно оттарабанил сумки в кухню и бухнул на стол. Вернулся в коридор. Машка разглядывала узор на своих вязаных перчатках.

— Старшие видят все, — поучительно продекламировал я и сложил руки на груди. — Давай, садись.

Машка направилась к креслу обреченно.

— Эй, а руки помыть? — дернул я ее за шкирку и направил в сторону ванной.

Сестра не возражала. Я потер висок. Что в такой ситуации делать-то надо?.. Футбол смотреть? Вино пить? Точно, оно там было, в пакете! Я полетел шуршать сумками. Этикетка с фламинго и розовая бурда — нечего сказать, умеет Машка спиртное выбирать. Эх, женщины на этикетки падкие… Кстати, вроде, их всякие конфеты утешают, вот вам и Бабаевские коробочки… Инга всегда требовала трюфелей, когда стресс на работе ловила… Я мотнул головой. Каким боком сюда Инга и женщины? Машка — ребенок! Ей надо пальцем погрозить, игрушку дать, историю подсунуть. Вот, заодно поболтаем про Цитрусовые сказки. Я довольно потер руки и вернулся в комнату. Машкин затылок со съехавшим хвостом торчал из-за спинки кресла.

— Это все твой сосед, — заявила она гробовым голосом, шмыгая носом. — Зачем ты только нас познакомил.

Вот тебе и финт ушами. Я познакомил! Я ринулся к дивану, чтобы сесть напротив и возразить горячо:

— По-моему, ты сама к нему в квартиру поперлась, Марион!

— Мари, — сводя брови и тем неосознанно копируя папу, поправила Маша сердито.

— Конечно! — разошелся я еще больше. — Мари! Стоило ему тебя так назвать, и ты вообще растаяла! Человек Дождя, ах, колибри с воробьями, крыша и Цитрусовые сказки…

— Ты чего так ерепенишься? — сощурила глаза Машка, и слезы у нее высохли на щеках. От сестры повеяло холодом и нападением.

Точно. Чего это я?..

— Да потому… — я смешался. — Потому… что глупо это все. Ты ничего о нем не знаешь.

— Все я знаю — сидит за компьютером днями и ночами, — отрезала Машка отстраненно. — Социофобией страдает. Я помочь хотела. Он казался хорошим человеком.

— И что? — заинтересовался я.

— Когда он провожал меня тогда. Сказала, что так не годится. Что пора перестать хакерствовать и жить по-настоящему. Как он сам сказал — жить умеют только смелые. Правильно ведь?.. — посмотрела Машка на меня мельком, и в глазах у нее грустно заблестело. Только истерики мне не хватало… Я человек рациональный. Сложно было сразу думать?.. Вот почему Гошка на «хакера» так отреагировал. — А он обиделся. И ушел… Как он это умеет, знаешь. Я и не отзывалась. Думала, придет, передумает. Я ведь права! А он нет! А ему на меня, оказывается, наплева-ать! — она зашлась многообещающим воем.

Нет! Только не слезы в три ручья! Этого я не вынесу.

— Ничего не наплевать! — поскорее крикнул я. — Он тебя все ждал, кресло приготавливал!

И тут я понял, какую ерунду сморозил. Где мои мозги были?.. Машкины глаза разом просохли.

— Правда?.. Так он… просто… побоялся? Что я не захочу его видеть?

— Ой, слушай…

— Я все поняла! — Машка вскочила в полной боевой готовности, поправляя хвост на голове. — Я сейчас же иду к нему!

— Стой! — воскликнул я, вскакивая вслед за ней. Беда на мою голову.

— Даже не пытайся меня остановить! — запальчиво крикнула Маша.

В дверь снова позвонили. Маша побледнела и съёжилась в старом кресле вечности.

— Это он, да?.. Пожалуйста, только не говори, что я тут… — она втянула голову в самые колени, поджатые к подбородку. — Компакт-диск… — Машка неожиданно сухо рассмеялась. — Я последняя трусиха.

Она размазала слезы кулаком. Звонок прозвенел еще раз. Я бросил взгляд на кусающую губы сестру. Сейчас этот сосед с особым зрением у меня…

— Иду! — рявкнул я погромче. Что ж, этот разговор откладывался, но пора быть смелым и действовать.

Я распахнул дверь.

— И какого…

В этот момент что-то в моей сердечной мышце надорвалось.

— Я не вовремя? — из-под розовой заснеженной шапки на меня застенчиво смотрели серые глаза Ирины Синицы. — Простите, Михаил Александрович, что порчу пятничный вечер. Просто Андреев попросил вам передать.

И ткнула мне у грудь запорошенный промерзший пакет неизвестно с чем. Я не смотрел. Я видел только ее розовую шапку со снегом. Ну, и глаза. Дернуло заметить, что серые. И был уверен, что это наваждение. Губы отказывались издавать хоть сколько-нибудь звуки. Вперед, Северов, изреки хоть что-то, не стой столбом…

За моим плечом раздался вопль. Я вздрогнул, обернулся и обмер. В коридор мчалась Машка с улыбкой до ушей. Только что умирала в кресле, а теперь… И обмер — в ладошке ее светился экран моего телефона, а на нем красовался Ирин профиль. — Быть не может, это вы — та самая Ринка?!.

Ирина удивилась, но заулыбалась и раскрыла рот, чтобы что-то ответить, я же поспешил дать Машке втык:

— Что ты вКонтакте с моего телефона копаешься?.. — Тут же дошло, что я еще дальше себя в болото запульнул — до сих пор могло казаться, что телефон не мой. — Откуда ты здесь? — спросил я Иру, рывком отбирая пакет, который она все еще протягивала. — И что это?

— Андреев сказал, вы забыли материалы по проекту, — пожала плечами Ирина, продолжая безупречно улыбаться и изображать фею Невозмутимость. — Я на выходные бабушку проведываю, оказалось, она в одном доме с вами живет.

— Это твоя коллега? — повисла Машка на плече, а я балансировал на краю пропасти гнева, отчаяния, стыда и кто его знает, чего еще.

— Машка, у тебя других дел нет?

Ирина поняла все верно.

— Ну, тогда, — легко наклонила она голову.

— Стойте! — вылетела Машка на площадку, искусно просачиваясь между мной и притолокой. — Вы не ответили.

— На что? — загадочно улыбнулась Ирина. На ней не было очков, и теперь она показалась мне моложе, совсем девчонкой. Она полноценный работник или стажёр?..

— Насчет Цитрусовых сказок, — не унималась сестрица и показала телефон. — Вот, это же вы на фото, и в группах Цитрусовые сказки единственные, и имя совпадает… Мишель таки нашел вас, а я все терялась…

Больше всего на свете мне хотелось, чтоб под моими ногами вдруг открылся портал в подвал.

— Ну… — протянула Ирина. — Как бы сказать…

— Мы ваши фанаты! — прижала мой телефон к груди Машка. — Может, поужинаете с нами? На улице погода ужасная!

— Да бабушка у меня в этом самом подъезде живет, — ткнула Ира пальцем в сторону лестницы.

— Вы торопитесь, да?..

— Она рано ложится спать…

— Постойте, я только обуюсь, — решила Машка с ходу. — Я с вами пройдусь по лестнице. Мишель, ты просто в сказочное место переехал! Это же надо, сама Ринка, собственной персоной… А можно я вас так и буду называть — Ринка?

— На третьем этаже лампочка перегорела, я провожу, — неожиданно выдал я и всунул ноги в тапки поглубже, откладывая пакет Андреева на обувную полку.

История девятая. Следовать за звездами

Я шаркал по давно немытым ступенькам, покрытым мокрыми следами Ирины. Машка пристроилась рядом и трещала без умолку о том, какие сказки Ринки распрекрасные, и сколькому они ее учат, и как их обсуждают все ее знакомые, а особенно вот тут на крыше…

— От нечего делать писала? — буркнул я, не выдержав. Уже темный третий этаж прошли, а Машка все болтает, а Ирина все молчит.

Ирина вздрогнула и чуть испуганно обернулась ко мне. Компакт-диск. У нее глаза или звезды?

«Люди должны следовать за звездами», — подсунула память ненужную фразу.

— И, вообще, — сделал я невозмутимый вид, радуясь, что смог поколебать ее безупречную самоуверенность, с которой она тыкала в меня пакетом, — я не согласен с идеей.

— С чем это ты не согласен? — набычилась Машка.

— С чем? — осторожно остановилась и Ирина на ярко освещенной площадке четвертого этажа.

— Образ Петитгрейн испорчен! — выпалил я, отчего-то желая надавить побольнее на ее гордость писателя.

— Ничего ты не понимаешь! — взмахнула руками Машка.

— Нет, минуту, — остановила ее Ира. — Продолжайте.

Она даже не спросила, откуда мы знаем, что она — Ринка. Даже не удивилась. Не стушевалась. Не обиделась. А почему мне хотелось обратного? Потому что мне было на нее наплевать! Мне было на Гошу наплевать. На Машку. На всю эту романтику и мечтателей.

— Твои сказки вредны, — продолжил я. — Они мешают жить реальной жизнью и некоторые, — я зыркнул в сторону Машки, — верят им безоглядно.

— Не читайте, — пожала плечами Ира.

— Идите к бабушке, — повернулся я спиной. — Пошли, Машка.

Сестра потеряла дар речи от моей неожиданной наглости, а Ирина вскинула брови и продолжила подъем. На пятый?..

— Твоя бабушка — Анна Пал-на? — не удержался я от догадки.

Ирина обернулась. Спокойно. Правда, лицо каменное, без всяких там улыбок. Наверное, удалось уязвить. Я в душе потер ладони.

— Вы с ней знакомы?

— Пренеприятная особа, — процедил я сквозь зубы. — Теперь понятно, в кого внучка удалась.

— Вы пытаетесь самоутвердиться? — уточнила Ирина вдруг, засовывая руки в карманы. — Понимаю, вы были не в духе, когда я пришла, но прицепиться как репей и говорить гадости…

Машка перебила ее начинающуюся гневную тираду:

— Простите, сама не знаю, какая муха его укусила! — и толкнула меня к лестнице вниз. — Просто Мишель обо мне печется, не хотел одну отпускать, вот и пошел… Не сердитесь… Можно я вас в друзья добавлю?

Ирина смерила меня взглядом сощуренных глаз, как победитель.

— Люди должны следовать за звездами — большей чуши я не видел, — добавил я злорадно.

— Мишель! — в ужасе воскликнула Маша. — Тебе же нравилось!

— Перенравилось, — отрезал я, усмехаясь поползшим вниз уголкам губ Ирины. Снег на ее шапке потаял, и теперь стояла она вся мокрая и взъерошеная, как воробей в луже.

Она просто повернулась спиной и продолжила подъем. Но в меня уже вселились незнакомые мне доселе бесы. И хотелось насолить всем, кому только можно.

— Анне Пал-не привет! — крикнул я погромче в спину Ирины. Не знаю, что на меня нашло. Точнее, знаю. Полное сумасшествие. Лампочка на четвертом вдруг моргнула и погасла. Дом погрузился во тьму. Порыв ветра и гулкий стук ветки в подъездное окошко напомнили о штормовом предупреждении. Видать, оборвало провод. Как предсказуемо. И больше никакого электричества на выходные.

Иринины шаги замерли всего на мгновение, и в тишине послышался тихий возглас в ответ на неожиданную темноту. Не ругательство, не страх, а просто удивление. В любой другой момент я бы умилился, пожалуй. Почувствовал — эта девушка милая. А сейчас мне хотелось подкрасться в темноте и напугать до смерти, не давать спуску, не знать пощады. Поколебать эту ее безмятежность любым способом.

— Идем, — шепча, дернул я Машку за рукав, прикоснулся к перилам и покрался наверх.

— Зачем? — недоуменно переспросила сестренка, переключаясь на шепот вслед за мной.

Не успели мы докрасться до пролета, а Ирина постучала в дверь Анны Пал-ны. Ее светлый пушистый облик терялся на грани подъездной тьмы и синеватого свечения телефонного экрана.

— Бабушка, это я! — постучала Синица еще раз.

Даже тут, внизу, где мы замерли, не шевелясь, в темноте, пытаясь раствориться в отдаленном ветре штормовой ночи, было слышно, как шлепают тапки Анны Пал-ны, и как она ворчит:

— Бабушка, бабушка… На ночь глядя притащилась…

Я даже посочувствовал Ирине на момент. Но лишь на момент. Сейчас я не желал ей ничего доброго. Ничего. Мне казалось, что она одним своим взглядом сделала из меня злодея, не мог понять, почему, и из этой роли выйти был просто не в силах.

Я решительно поставил ногу на первую ступень последнего пролета. Замок Анны Пал-ны щелкнул. Недолго думая, я перемахнул через пару ступенек, чтобы вовремя гаркнуть разбеспечным голосом:

— Доброго вечера, Анна Пал-на!

Старушечий ух и вмиг потухшая свечка, со звоном ударившаяся подсвечником о пол, возвестили об успешности моей миссии, но не порадовали. Лишь раззадорили.

Иринин телефон все еще светился, выхватывая из темноты гневно сведенные брови.

— Как вы можете, Михаил Александрович! — вот и все, что мне досталось. — Бабуля, — Ринка проскочила в дверь, подхватывая по дороге блеснувший дореволюционным старьем подсвечник, — мало ли дураков на свете, все в порядке.

А потом дверь захлопнулась. Я сжал кулаки. Мне кажется, или меня только что обозвали дураком?.. Палец сам по себе потянулся к звонку, чтобы впиться в него. Но я забыл про свет. Звонок не прозвонит. Я занес кулак, не понимая, что делаю. Мою руку перехватила Машка.

— Мишель, что ты делаешь! — прокричали мне в ухо, и мы едва не слетели с лестницы. Если б я инстинктивно не схватился за подвернувшиеся под руку перила.

— Мари, угробишь нас, — прошипел я, приходя в себя. Ветер ухнул за окном и швырнулся снегом в старенькое стекло подъездного окошка.

— Может, оно и к лучшему, — отпустила Машка мою руку, всхлипнув. В ее ладони светился мой телефон. Я отобрал его и посветил сестре в лицо. По щекам ее дорожками побежали слезы.

— Ты чего?.. Маш?

Маша взмахнула руками бессильно, видимо, поняв, что дрожащие губы ее не слушаются.

— Эй! — присмотрелся я повнимательнее. — Испугалась? Или ударилась?

Машка замотала головой, сжимая кулаки.

— Ты ничего не понимаешь, чурбан! — ударила меня неожиданно в грудь и побежала вниз.

Женщины. Почему от них вечно проблемы?..

— Сама такая, — процедил я и уселся на ступеньках. И куда-то идти совершенно расхотелось. Тут за дверью Синица-воробей и бухтелка Анна Пал-на, а дома у меня теперь рыдают. Там, где вино, пусть и паршивое, и картошка, и мясо, и шоколадки. Желудок быстро отозвался грустным воем на такой факт.

Что я наделал?.. Зачем грубил Ирине? Как в понедельник в офисе быть, когда столкнемся?.. Ну, и ладно. Сама нарвалась со своими звездами и сказками. Сильным людям плевать на чужое мнение.

Я вскочил и заходил по площадке. Анна Пал-на, конечно, мне с рук не спустит и при случае обругает. Детское поведение. Что со мной такое?.. Рука не удержалась и ударила по перилам со всей силы и, казалось, весь подъезд застонал в ответ.

Впрочем, она обругала бы меня в любом случае.

Тихо щелкнул замок напротив. Я напрягся, примеряясь к лестнице на чердак. Там зверски холодно, как, впрочем, и в подъезде, зато нет этих женщин, что отравляют жизнь и заставляют срываться с катушек. Только дверь, что распахнулась, была десятой квартиры. На пороге стоял Гоша со свечой; еще ночной колпак, и мое воображение окончательно съедет с катушек.

— Заходи, — коротко сказал он, даже не спрашивая ничего. — На ужин.

И, знаете, кажется, это было именно то, что нужно. Мужская компания, как никак. Маркиз встретил меня из угла солидарным блеском глаз.

Я угрюмо лопал стандартную яичницу, ухмыляясь в ответ на все еще надеющийся на что-то взгляд Маркизушки. Свечи у Гошки стояли на каждом углу, будто мы тут романтический ужин для кого-то устраиваем.

— Мари приехала? — наконец уточнил Гоша.

Сейчас мне не было дела до ее секретов.

— Приехала, — буркнул я. — Плакаться.

— Плакаться?.. — в голосе его засквозила тревога. — Что у нее случилось?

— А это тебя спросить не помешает! — грохнул я вилку на стол. Мое сдерживаемое раздражение больше в груди не помещалось. — Вообще, что за мир такой вокруг меня?! Стоит взяться за кроссворд, и…

Гоша бессердечно пожал плечами.

— Теперь ты знаешь, почему я предпочитаю крышу.

— Трусишь потому что, — отмел я его довод мгновенно.

— Если ты не трусишь, то почему жалуешься?

— Не жалуюсь я! Скажешь, тоже… Я… я гневаюсь, вот!

— На что?

— На… то, что мне не дают покоя.

— Потеря покоя — плата за человеческие отношения.

— Мудрец малолетний! — еще немного, и я бы схватился за вилку вместо шпаги — его невозмутимость была похожа на стену, о которую разбивались все мои доводы, словно ничего не стоящие морские волны.

— Ты не знаешь моего возраста.

— Я спрашивал, и кто-то просто съехал с темы.

— Я сам не знаю.

Мой гневный полет пришел к мертвой петле.

— Что?.. — даже на смех пробило. — Что ты там мелешь?

— Я не знаю, сколько мне лет. Сколько себя помню, я живу здесь.

Я сощурился, глядя на Гошино лицо, при свечах особенно таинственное и кажущееся старше обычного.

— Была авария, и слишком много лет прошло, чтобы продолжить пытаться вспомнить, что было, — Гоша сосредоточился на разрезании яичницы, и невероятная история из его уст пыталась звучать как можно более прозаично. — Так что я перестал. Иногда думаю, что, может, я просто с другой планеты, — усмехнулся мой таинственный сосед.

Хм. Вот оно как. Интересно, каково быть загадкой не только для других, но и для себя? Впрочем… Разве обычные люди хорошо знают себя? Они даже не знают, что за сломанные стулья валяются в их Секретных садах… Какая же польза от знания, сколько им лет и какие конфеты они любили в детстве.

— Зато ты много знаешь про других, — пожал я плечами, снова берясь за вилку и рассеянно позволяя себе бросить кусочек яичницы поджидающему подачки Маркизу. Кот ринулся к угощению так, словно веками голодал.

— Не уверен, — процедил Гоша, — что это добавляет счастья. Я всегда говорил себе, что счастье в знании. Но теперь не уверен.

— Почему? — больше я ничего не придумал в ответ.

— Видишь ли… сколько бы человек ни знал, он прежде всего остается человеком. А человек — существо социальное. В одиночестве нет счастья. А чем больше знаешь, тем безопаснее кажется одиночество… Как-то так.

Гоша встал и отправился к разделочному столу, где еще стояла коробка с яйцами.

— Хочешь добавки? — безжизненно поинтересовался он.

Я кивнул, не оценивая, чего хочет желудок. И вдруг понял.

Вот почему, чтобы жить, нужна смелость.

Забавно. Куда проще спрятаться в кроссвордах, книгах и телепрограммах, чем иметь дело с живыми людьми, испытывать и переживать чувства, контролировать и отпускать эмоции, обижать и обижаться, мириться, разговаривать, сидеть при свечах и есть яичницу, смотреть вместе, как искры огня врываются в ночное небо и растворяются в небытии, болтать о Париже и тайфунах… Куда проще. Спрятаться от счастья куда проще. Счастье — не у берега, увы. Оно там, За-Линией-Неба, куда можно добраться только сквозь шторма.

— Ты же хочешь быть счастливым, Гоша… — вдруг перехватил я его менторский тон, — так что ты знаешь, что Машка была права.

Гоша вздрогнул, и желток под вилкой прорвался, растекаясь по раскаленной сковороде.

— Ты о чем?

Для меня же вдруг все сделалось просто.

— О твоей работе, — и я ждал реакции. Гошины глаза бегали. Словно он пытался понять, просто так я это сказал или раскусил его. Вот оно каково — знать, что у человека делается в душе. Не так уж и неприятно, хотя и неудобно чуть от чувства, что в чужих садах копаешься. — Да не о работе даже. О жизни. Ты сам себя закрыл от нее. Машка просто хочет, чтобы ты жил и был счастлив. Ей не все равно, дружище.

Гоша возил вилкой по сковороде, превращая нашу яичницу в малопривлекательное месиво. Я вдруг наполнился спокойствием и силами, подошел к нему и отобрал вилку вместе со сковородкой.

— Позвони ей, пусть идет сюда, — протянул я телефон. — Хватит уже вам обоим мучиться. Живите… смело, — усмехнулся я, стряхивая поджарки в тарелку. — Езжайте в Париж, что ли. Да скажи, чтоб покупки свои захватила. Приготовлю нормальный ужин. Ты ж не умеешь? Маркиз хоть порадуется.

Что поделаешь с этой жизнью? Хочешь жить, принимай как факт, что крушения неизбежны. Счастливы только те, кто плывут к звездам За-Линию-Неба.

Компакт-диск, не нравится мне, что слова Ирины становятся моим жизненным кредо. И почему-то мои губы безобразно разъехались в улыбке.

Хлопнула дверь, раздался топот по ступенькам. Я усмехнулся и сунул сковороду под струю воды из крана. Не утерпел, побежал. Даже не ответил ничего. В конце концов, Машка взрослая. И мне трусить нечего. Ни за нее, ни за себя. Какую бы бесшабашную мечту исполнить?.. Чтобы быть счастливым уж наверняка.

Их так много. Например, выбежать на улицу вот в такую бурю и раствориться в ветре.

Маркиз доверительно потерся о мою штанину. Котяра, не научился, что я не люблю его линьку.

— Что, Маркиз? — кивнул я ему, решив не возмущаться — настроение донельзя благодушное сделалось. Как у охотника за сокровищами, который нашел то, что так долго искал. — А ты мечтаешь тоже о ночном снегопаде?

Нет, Маркиз мечтал о колбасе или, на худой конец, сыре, что и было написано на его морде.

Компакт-диск, а приятно заделаться мудрецом! Пришел и мой звездный час, на смену соседушке. Наверное, каждому приходит свой час переквалифицироваться из глупца да в мудреца.

В дверь постучали. Быстро ребята. Гоша забыл ключи; в спешке превратился в растяпу.

— Иду! — крикнул я, вытирая руки о полотенце и легонько подпихивая раболепно прилипшего к моей ноге Маркиза. — Маркиз, хватит, вот сейчас, может, обрезки филе дам…

Я щелкнул замком и распахнул дверь.

— Вино не забыли? Я в холодильник… — я прервался. Подсвечивая подъезд телефоном, напротив меня стояла Ирина Синица в тапочках и халате поверх пижамы, — его поставил… — завершал фразу я уже на полном автомате.

— А вы что тут делаете?! — уточнила Ирина, вспыхивая.

— Я у друга дома… — ссориться не хотелось, но объясняться и просить прощения — тоже… — А ты?

— Я… — Ирина чуть смутилась, — бабушка спать легла, а свечка последняя догорела. Подумала вот…

— У нас полно свечей, — с готовностью распахнул я дверь. Вот и возможность загладить вину. Гошиными свечками.

Ирина осталась стоять на пороге в ожидании.

— Входи, — позвал я.

— Вы можете мне и тут дать.

— А… Гоши нет дома. Я не могу без его ведома, — сочинил я повод без труда. Не ожидал от себя.

Ирина потопталась и все-таки вошла.

История десятая. За-Линией-Неба

Пассажиры сгрудились у борта. Ветивер Великолепный ловил дыхание Петитгрейн. Он не знал почему, но вдруг каждый ее вздох сделался для него жизненно важным. Звездный Капитан потирал затылок под косицей. За Этой Линией Неба жила Волшебная Цветочница. Вдруг она больше не варит лукума из вишневых косточек? Его запасы совсем кончились… Петитгрейн теребила зеленое платье, вспоминая запах ананасов и шепот фонтана и теряясь в догадках, зачем провела там так много времени.

— Это… мы приплыли За-Линию-Неба?.. — не мог поверить Апельсин своему счастью. Просто он первый раз пересекал Линию-Неба. Это было нечто совершенно особенное.

— Совершенно верно, — очнулся Звездный Капитан. И пошел в капитанскую каюту, чтобы переодеться. Он не мог прийти к своей Волшебной Цветочнице без праздничного камзола.

— И что дальше? — затаив дыхание, спросили мы, прижавшиеся друг к другу на диване, в один голос. Ирина слишком задержала паузу.

— Я не знаю, — пожала плечами сказочница из кресла и отпила чаю. — Вы же знаете… сказки нельзя торопить.

— Тогда мы можем придумать, — предложила Машка.

— Мне кажется, или на кухне что-то подгорает? — лукаво уточнила Ирина.

Я подскочил виновато и метнулся на кухню. Мое мясо в вине! Я ведь собирался блеснуть своими кулинарными способностями. Ирина официально простила меня, но оставалась настороженной, хоть и согласилась остаться на ужин и весело болтала с ребятами. С Машкой, собственно — Гоша отмалчивался, как обычно. Сам не знаю почему, но мне не хотелось, жутко не хотелось, чтобы Ирина на меня обижалась. И не хотелось тоже, чтобы все просто вернулось на круги своя. Мне хотелось… чтобы она вошла в нашу чердачную компанию у жаровни. И тогда бы рассказывала нам сказки вслух… Самым первым. И больше ничего, честное слово, ничего мне от нее и не надо.

Маркиз и одинокая свечка оказались единственными свидетелями моего фиаско. И кот убедил меня, что поможет избавиться от позорных углей. Кто бы подумал, а. Я почесал ему макушку, Маркиз отозвался коротким мурчанием, но тут же дернул ухом, напоминая, что нежностям есть предел, а он, вообще-то, занят важной миссией уничтожения результатов моей рассеянности.

— Через минуту жду вас к столу, — торжественно возвестил я в сторону комнаты. — Несите свечи!

За окном продолжала выть пурга, а нам было уютно, светло и удобно.

— Свечи всегда создают особенную атмосферу, правда? — восторженный голос Машки влетел в дверь раньше, чем появилась она, вцепившаяся пальцами в подсвечник и улыбающаяся. Она была просто счастлива видеть Гошу, и ничего с этим я не мог поделать. Потому что он тоже был счастлив и все смотрел на нее каждую удобную минутку. Украдкой, разумеется. Вот и теперь, появился за ее спиной, таща аромалампу в ладонях, как хрупкую фею. И запахло эвкалиптом снова.

Ирина стояла сзади, и свечи в ее глазах отражались тайной и светом. Мы с Маркизом переглянулись невольно: поняли, что пора приступать к обязанностям. Кот пошел к сказочнице, чтоб оказать радушный прием, а я отвернулся к сковороде и тарелкам.

— Значит, все же не полностью сгорело? — за плечом у меня раздался ее насмешливый голос, и на миг меня будто обдало ароматом ванили и корицы. Я не успел понять, что происходит, как Ирина уже сидела на табурете, поглаживая холку Маркиза, прижавшегося к ее ноге. Ее духи. Совершенно подходящие.

В эту штормовую снежную ночь все кажется не таким, как всегда. В эту ночь, кажется, я начинаю понимать, что такое счастье. Почему я не знал этого раньше?..

— Кто-то вовремя закончил сказку, — не удержался я от шпильки.

— Когда ты поедешь в Париж? — вдруг прорезался бодро Гошин голос.

— Т…то есть? — запинаясь, уточнила Маша. Меня бы тоже от такого удара в лоб покорёжило.

— Ты планируешь поехать в Париж? — заинтересовалась Ирина. И добавила мечтательно: — О, он того стоит!

— А вы были? — Машкин вопрос опередил мой всего на миллисекунду. У меня отвисла челюсть, и я даже не заметил, как кусок мяса шлепнулся с ложки на пол, к торжеству Маркиза, мигом отделившегося от Иры. Она человек, вообще?

Ирина не ответила, но я, обернувшийся к свету свечи, видел, как она неопределенно пожала плечами. Она кажется только наполовину реальной. А все остальное — Облачные Холмы и Туманные Призраки.

Машу такой ответ устроил как нельзя лучше. И она повернулась обратно к Гоше.

— А к чему вопрос?

Не знаю, о чем они там говорили на лестнице, но в квартире они вели себя так, словно ничего между ними и не произошло. И вот наконец — ха-ха! — колкий ответ. Узнаю Мари.

— Просто… Ты же мечтала… — Гошка запнулся.

Неожиданно Ирина встала с табуретки и подошла ко мне.

— Я помогу, — объявила она, а шепотом уточнила: — Кажется, им надо дать поговорить?

Я в растерянности кивнул. Пожалуй, она права.

— Картошку наложишь?

— Да, ты половину своей стряпни коту скормишь, — констатировала факт пятна на полу Ринка и невозмутимо открыла крышку кастрюли.

Вот заноза. Но внутри, наоборот, что-то расцвело. За столом же диалог продолжался.

— Мало ли, о чем я мечтала.

— Ты мне твердила, что надо быть смелым. Помнишь?

— А ты мне пример не покажешь?

— Почему это я должен быть первым?

— Потому… что ты мужчина, — фыркнула Машка вполголоса.

— В наши дни это ничего не значит. Хотя определенная разница психологий чувствуется, конечно. К примеру, женщины стремятся все и всех вести к совершенству.

— Я тоже читала «Марса и Венеру», но ты с темы не съезжай! — пригрозила Машка.

Ринка, делая ложкой такую с детства знакомую волну на картошке пюре, усмехнулась еле слышно. Я поднял бровь: ведет себя, как тот мудрец. Она ведь глупцом тоже бывает, верно? Интересно, в чем.

— Ненавижу, когда меня пытаются переделать, — «Санта Барбара» продолжалась.

— То, что я тогда сказала, вовсе не значит, что я хочу тебя переделывать! Я люблю людей такими, какие они есть.

— Люди тут при чем?

— При том, что это мой общий принцип. Можно человеку помочь, да. Но неважно, решит он меняться или нет. Если ты его любишь, то уже любишь, таким, какой есть, и все тут!

— То есть, ты меня любишь?

Мне сделалось неловко и я выронил ложку с грохотом. Только Машке и Гошке это не помешало — они были в своем собственном мире.

— Ну… как брата. Да. Не вижу, к чему скрывать… Да, я тебя люблю, — произнесла Машка с вызовом.

— Мне кажется, надо что-то сделать, — не выдержал я и шепнул Ирине.

— Что? — поинтересовалась она.

— Ну… остановить, что ли…

— Зачем? — хлопнула та ресницами.

Я почесал висок. Ну, кто его знает… В общем-то, я сам их в Париж чуть не послал.

— Любишь?.. — прошептал Гошка. — Но за что, Мари?

Притормозите. Мне хотелось взвыть. Ирина похлопала меня по плечу и подняла ложку со стола, вытирая накапанное губкой.

— За… да разве любят за что-то? Я люблю, как ты молчишь, и звук твоего голоса люблю, с тобой я всегда дома, да и погода перестает иметь значение. Совсем… Я не знаю, что это такое, но терять это чувство не собираюсь, понятно? И хватит дуться!

— Машка, ты же не знаешь обо мне ничего! У меня амнезия и…

— Ну и что теперь?.. Дружить с тобой нельзя? Гоша, перестань заморачиваться на пустом месте. Теперь я вижу, что с тобой надо, как с Мишелем, — я вздрогнул, — тянуть и тянуть. Наверное, со всеми мужчинами такое?.. И, вообще, ты прав. Надо идти вперед. Я соберу денег и поеду в Париж, но ты обещай, что перестаешь быть затворником. Обещаешь? — обличающе вытянутый указательный палец был мне до дрожи знаком и не сулил Гошке легкой жизни. Впрочем, скучной тоже. В нашем полку прибыло.

— Настоящая дружба должна делать людей лучше, — громко сказала Ирина, подхватывая две тарелки и водружая на обеденный стол. — Совершенно с вами согласна.

И она туда же!

— Мишель, ты не будешь пробовать свою стряпню? — уточнила она у меня, забирая оставшиеся две тарелки. — Должна признать, пахнет вкусно.

Власть меняется… Теперь ее захватили женщины. И мое бытие мудреца, по ходу, закончилось. довольно быстро.

— А… да, буду, — кивнул я поспешно, приземляясь на табурет. Маркиз полез ко мне на колени бесцеремонно. — Эй, — погрозил я ему пальцем, радуясь, что есть в этой комнате хоть кто-то, кто сделает так, как я скажу.

— Ну… обещаю, — сдался и Гошка, последняя наша надежда.

А может, я просто, как сказала Машка, «заморачиваюсь на пустом месте»?.. И, знаете, когда в такой момент верный друг треснет вас по голове чем-то тяжелым, это, пожалуй, самый действенный способ.

— Ринка, а не заморачивается ли и Петитгрейн на пустом месте, как Машка сказала? — озвучил я свои мысли, вдруг замкнувшиеся в кольцо.

— Да-да, — поддержала вдруг меня активно Машка, размахивая вилкой — сестренка была на коне — к некоторому замешательству Ирины. Она отложила вилку и посмотрела на нас испытывающе. Потом — на Гошу.

— Ты тоже так думаешь? — спросила она его.

А вообще, думаю, Ирина слишком уж самоуверенная. Вот так прийти за свечками, получить приглашение на ужин и сразу ситуацией руководить?.. Прямо как Петитгрейн на корабле, точно. Небось, ее героиня. Значит, ей самой тоже заморочки не чужды. Что там. Они никому не чужды.

Гоша задумчиво продолжил пережевывать свое, а потом кивнул. Вот. Кажется, он возвращается к своему нормальному состоянию — философствованию. Значит, снова ему хорошо.

— Думаю, ребята правы, — сказал он, не заботясь, что рот еще набит. — Она была уверена, что не просто так она столько лет провела в саду Султана?.. Это глупость и трусость идти дальше.

— А я знаю, что должно быть дальше, — облизала Машка губы. — Кстати, Мишель, невероятно вкусно, как всегда, может, еще вино откроешь?.. Ты же не против, Ринка?

Ветивер Великолепный приказал бросить якорь в бухте За-Линией-Неба и взял Петитгрейн под руку. Она удивилась и вздрогнула, но не стала возражать.

— Давай пойдем и посмотрим на будущее, — предложил Ветивер. Когда она на него смотрела своими зелеными глазами, он чувствовал себя в сто раз великолепнее, чем раньше.

— Может быть… — пробормотала Петитгрейн, — может быть, рано идти в будущее, пока нас тревожит прошлое?

Но Ветивер встряхнул ее за плечи. Весельчак Апельсин час назад отправился на берег искать легенды о Тайфуне, поэтому не мог ему помешать. А Ветивер договаривался с начальником порта вместо Звездного Капитана, потому что он спешил к Волшебной Цветочнице, а это дело святое. Петитгрейн же все думала о том, зачем с ней приключилось прошлое, и не заметила ничего. Даже забыла порадоваться, что теперь она За такой удивительной Линией-Неба, откуда морские волки привозили истории. Поэтому Ветивер и позвал ее «посмотреть на будущее».

— Петитгрейн, — сказал Ветивер, — прошлому неважно, где мы теперь, а будущее — оно ждет нас. Я уже старел и молодел столько раз, что знаю. Поэтому — дай мне свою руку, и я отведу тебя туда, где нас ждут.

— Постой, что за «молодел и старел»? — Никого другого, похоже, это нелогичное заявление не задело.

— Ну, как… Мишель, ты вообще, слушаешь? Апельсин помолодел, когда нашел Петитгрейн. Почему Ветивер не мог?

Я повернулся к Ринке. Она пожала плечами в ответ на мой молчаливый вопрос и повозила последним кусочком курятины в соусе. Там это было образное выражение и пришлось к месту, но в устах Машки…

— Думаю, в той отсылке имелось в виду, что радости как бы дают новую жизнь, — изрек Гоша.

— И у человека таких жизней может быть сколько угодно, — объявила Машка. — И мы никогда не можем знать, сколько он их там прожил до встречи с нами…

— Это интересная мысль, — согласилась наша авторша. От ее халата пахло выпечкой, прямо как в сказках тетушки Иланг-Иланг. — Мы никогда не можем знать, сколько жизней человек прожил до встречи с нами… Маша, можно я использую твою фразу?

— Конечно, — милостиво махнула рукой моя сестра. — У меня их много, обращайся, если что… А ты… — поразилась вдруг Машка, увидев, как Ирина вытаскивает из кармана блокнот и ручку, — это хочешь в книгу вписать, что ли?..

— Может быть, — кивнула Ирина. — В любом случае, я люблю охотиться за фразами…

— Ну, скажи, — заканючила Машка, — Ринка — это ты?

— А зачем тебе? — улыбнулась Ирина таинственно, ставя точку и захлопывая блокнот.

— Ну… — смешалась Машка. — Интересно.

— Авторская тайна. Зато, кажется, я начинаю видеть продолжение…

Еще бы не начала. Тут к ее услугам и свечи, и еда, и компания.

— Все ради вас, дорогой автор, — шуточным жестом указал я на стол и кухню в целом. Не ожидал от себя такого актерства…

— А можно мне? — спросил Гоша. — Пару деталей внести?

Ирина склонила голову в согласии, ответив на мою шутку улыбкой одновременно. Гоша положил локти на стол, отодвигая тарелку, и уставился на свечи между нами, перемещаясь в свое любимое для него одного существующее измерение.

Петитгрейн пошла за Ветивером Великолепным. То ли он был таким Великолепным, что она не смогла отказаться, то ли дело было в будущем. Ведь это наверняка — надо идти туда, где тебя ждут. И это невероятно прекрасное место не бывает за спиной. За спиной прощаются, а у горизонта ждут. А еще За-Линией-Неба возможно все.

И чтобы за ней оказаться, надо не испугаться моря-океана, такого большого и синего, непредсказуемого и прозрачно-зеленого, захватывающего и темного, опасного и седого, прекрасного… Розового, черного, золотого.

И Весельчак Апельсин, прохаживаясь среди торговых рядов приморского базарчика, собирая в одно ухо рассказы и истории, а в другое — песни чаек, глазея на заморские диковины и перебрасываясь время от времени парой впечатлений с собственной Совестью, решил однозначно: он будет пересекать Линии-Неба, как бы страшно ни было, одну за другой. И, наверное, однажды найдет Бергамота Спокойного, а еще пристанище для Той Что-Была-Ветром. И заодно — поймет, что он сам за фрукт.

— Так что, — Гоша вдруг ударил ладонями по столу и его глаза сверкнули совершенно неожиданно, — я тут принял решение тоже… — мы все замерли, потому что Гоша и решение — вещи непонятно, как совместимые. — Мы с Маркизом переезжаем.

История одиннадцатая. Для чего нужны соседи

— Постой, постой… это как — «переезжаем»? — первой опомнилась Машка.

— Ты же у нас законченный интроверт, — поддержал я сестру. Даже представить пятый этаж этого подъезда без Гошки — дело невозможное. Анна Пал-на, конечно, вредно возрадуется… И как Ирина у ее детей уродилась такой… цитрусовой. Хотя и сама колючка знатная. Но Гошка… — С чего вдруг?!

Маркиз утробно мяукнул, клянча подачку. Одна свеча в подсвечнике мигнула и оплыла.

— А как же… мы?.. — выдавила Машка, грустнея на глаз. — Ты далеко переезжаешь?

— Для начала поедем на Камчатку, — с наигранным энтузиазмом поведал Гоша.

Я поперхнулся.

— К…как на Камчатку?..

— Это ведь скоропалительное решение, Гоша! — подскочила Машка с табуретки.

— Ты сама знаешь, Мари. И говорила мне.

Мне показалось, у Маши в углах глаз показались слезы. Ирина наблюдала за нами, не вмешиваясь. И на том спасибо. Она не знает ситуации. Не знает, что Гоша…

— А твоя амнезия?

— Буду искать будущее, прошлое-то за спиной. Мари сама сказала. И для меня это было последним необходимым озарением.

— А… социофобия? Снова столько глаз, столько миров… Ты сам говорил… — я блеял свои доводы, понимая: верить мне не хочется, но Гошка не из тех, кто говорит не подумав.

— Я хочу За-Линию-Неба, вот и все, — пожал Гоша плечами. — И Маркиз со мной.

Котик, услышав свое имя, встрепенулся и перебежал к ноге хозяина под столом, а тот его подхватил под солидное брюшко и втянул на колени. Маркиз громко воспротивелся, а я даже пожалел его: Камчатка это вам не курица в вине…

Все Ира с ее сказками… Как я теперь буду жить без чуда на пятом этаже? Даже просто зная, что его там нет.?

Машка скривилась, сжала кулаки и опустилась на табуретку медленно.

— Когда ты едешь?

— Как только закончится пурга. Завтра. Послезавтра. В понедельник… Неважно. Мне много собирать не надо.

— А вещи?.. Ты же оставишь их тут?..

— Все брошу. Можете взять, если что хотите. Работать я могу где угодно…

— А квартира?

— Она же не моя. Съеду, и все тут. Надо посмотреть мир, чтобы найти себя. Маша… ну, не расстраивайся! Я буду слать на Мишин адрес почтовые открытки, обещаю.

— И потом ты найдешь Ту Что-Была-Ветром, — грустно пробубнила Мари. Я стиснул зубы: он так недалек?.. Сам же скучал по Машке, спрашивал, а теперь сбегает… Из-за глупых сказок… Так не делают.

— Та Что-Была-Ветром должна сделать еще немало… Например — поехать в Париж.

Маша улыбнулась и вытерла щеки запястьями. Посмотрела на Гошу. Ринка тем временем тихо мыла посуду. Когда-то успела стянуть пустые тарелки ведь. У меня язык отнялся. Я не знал, что моя радость бытия начала зависеть от пятого этажа. От Гошки. И что я буду делать, когда он поедет на свою Камчатку с врединой Маркизом? Учиться быть счастливым самостоятельно…

— Но… как же… ты… я… мы…

— Мари, — голос Гошки звучал как никогда твердо, — я живу в этой квартире четыре года, и это вся моя жизнь, о которой я знаю. Я должен постареть и помолодеть несколько раз, понимаешь? Чтобы… чтобы построить пристанище для Той Что-Была-Ветром.

Машка шмыгнула носом и поводила пальцем по старой столешнице. Задула одну свечу и заправила за ухо непослушную прядь. Потом посмотрела на Гошку:

— Подожди один день. Я свяжу тебе яркий шарф. На Камчатке, должно быть, ветрено. Если тебе захочется вдруг сбежать на крышу… просто закутайся им по самые уши, закрой глаза и вспомни наш чердак… ладно?

Я подошел к холодильнику, постукивая заштампованной открыткой по ребру ладони. Куда ее всунуть, между северными оленями, вулканами и гейзерами, а еще нашим селфи на крыше? Куда-то надо: эта — с самого Монмартра. Машка пишет, что солнце жарит в садах Тьюильри нещадно, зато она недавно обнаружила статую Людовика Четырнадцатого, покормила воробьев и соловьев в Пале Рояль с рук и собственными ногами обошла сады Версаля вокруг Гранд Канала. И собирается подробно изложить эти похождения в письме для Гошки и Маркиза. Конечно, Маркиз не поймет ни слова, зато с Гошей дела обстоят лучше.

Веселая моя сестренка. Кажется, Та Что-Была-Ветром полетела уверенным полетом над морем.

Зазвонил телефон. Ого. Сама Ирина Синица.

— Алло? — поднял я трубку, отчего-то волнуясь. Все эти полгода общались мы постольку-поскольку, случайно столкнемся в офисе или во дворе, когда она к бабке приедет… Ирина сдержанно поздоровается, улыбнется, и все. Проскользнет бочком и была такова. Случилось то, чего я боялся. Все сделалось, как было. На чердачке в итоге я сижу сам. С Холмсом и кроссвордами. Не Анну Пал-ну же звать. Других знакомых у меня и нет, а заводить — дорогого стоит.

— Привет, Мишель. Могу я тебя об услуге попросить? — голос Ирины звучал бодро, но натянуто. Словно боится, что откажу. Отказать я не в силах. Этот звонок — как бальзам на душу.

— Конечно. Помогу с удовольствием, — с некоторой поспешностью отвечал я.

— Тут… это… — Ирина замялась таки. Я был счастлив. Когда девушка о чем-то вас просит и вот так искренне стесняется, что может быть милее?

— Да говори, не переживай. Все равно я уже весь вечер свободен.

— Отлично! — голос на том конце оживился. — Понимаешь… моя бабушка заболела, а мы тут все не в городе… А ты ведь с ней в одном подъезде живешь.

«А ты ведь с ней в одном подъезде живешь!». Будь проклят день, когда появилась на свете первая женщина.

Перехватив поудобнее пакет с апельсинами, лимонами, лекарствами и прочей ерундой из Ирининого списка, я нажал кнопку звонка. Вот оно — уже тонкие ручки ладонь прорезали.

— Кто там? — сегодня голос Анны Пал-ны просто лаял. Я поёжился. Наверняка, Ирина просто меня использует. Что ж… А я к ней — со всей душой. С другой стороны… если я к ней со всей душой, может, она оценит. Да ничего они не ценят. Реальный конец всех историй — как у нас с Ингой.

— Соседи, — пропищал я вдруг сорвавшимся баском.

— Чо надо, — защелкала Анна Пал-на замком.

— Да так… витамины вам принес. И лекарства…

Дверь отворилась, открывая моему взору знакомую бледную бабку в халате. С перекошенным от удивления лицом. А, может, от болезни.

— Мне?.. — надо же, первое слово, какое от нее слышу, чтоб нормальным тоном.

— Ну, да, вам. Ирина, внучка ваша, просила. Мы работаем вместе, а, оказывается, — я мотнул пакетами объяснительно, — вы ее бабушка.

— Ну, проходи, — посторонилась Анна Пал-на. И раскашлялась. А потом согнулась пополам, причитая: — Ох, спина моя, спина… Проходи, обормот, проходи.

Обормот? У меня челюсть бы отпала, коль не была бы так крепко к черепу привинчена. Анна Пал-на вернулась в комнату, пробираясь по стеночке, а я остался на пороге у открытой двери.

Я шагнул в коридор.

— Ну, я поставлю сумки да пойду? — крикнул я в комнату.

— Лимоны купил? — донеслось в ответ.

— Э-э… Ну, да…

— На один кругляшок две ложки сахара. Чай завари покрепче, я бурду не пью! Кхе-кхе-кхе… — Заскрипели пружины кровати.

Это был… приказ, что ли? Я потоптался на месте. Ладно, что я, жлоб — больной бабке чаю не сделаю?

На кухне давно не делали генеральной уборки, да и ремонта тоже. В горе грязной посуды копошились мухи. Я невольно зажал нос. Да, и Гошка еще уверял, что у нее тоже есть Секретный Сад. Да тут… одной кухни довольно, чтоб никакие ромашки в букетах не пахли.

Из комнаты донеслось бормотание телевизора. Анна Пал-на собиралась смотреть сериал или новости. Мне какая разница?.. Только как она могла быть бабушкой Ирины, светлой сказочницы?

Я набрал воды в чайник и поставил его на загаженную плиту. Я б о такой бабке и слышать не захотел. А Ирина, вон… заботится.

Маршевым шагом я вошел в комнату. Бабка валялась, как я и представлял, под сбитым в посеревшим пододеяльнике одеялом, посреди таких же некогда белых подушек, в комнате, уставленной чем попало, призраками времен былых, сто дней не проветренной. Бормотал телевизор. Я оказался рядом в два счета и выдернул его из розетки. Знать бы, какая муха меня укусила. Наверное, та, что по имени Ринка.

— Ты чо! — взвилась бабка.

Я молча открыл окно, впуская аромат солнечного тепла. У нас, конечно, не Тьюильри, но тоже лето, как никак.

— Заморозишь! — взвизгнула Анна Пал-на, и давно не мытая челка сползла ей на лоб.

— На улице лето, — возразил я. — А вы так и будете болеть, если в таком духе продолжите.

— Кому какая разница, — буркнула та, показательно зарываясь в одеяло по подбородок и покашливая.

— Никому, конечно, — пожал я плечами, а ее лицо, к моему торжеству, вытянулось. — А вот ваш Секретный Сад плесенью покроется, и пиши попало.

— Какой еще Секретный Сад? — полюбопытствовала бабка.

— Какой, какой. Вы что ж, сказки собственной внучки не слышали?

— Какие такие сказки? Иринья ж в этой своей шарашкиной конторе работает. Говорила ей — иди на врача, а она картинки малякает!

— В креативном отделе она работает, а не малякает! И еще и сказки пишет. Чудесные, между прочим!

Мне показалось, на кухне чайник запыхтел. Спасение. Я с готовностью направился к кухне, покидая свежий воздух у окна.

— Эй, внучок… — залебезил вдруг голос моей соседки.

— Теперь «внучок»? Вместо обормота? — я даже хмыкнул.

— Ну, обормота ты заслужил! — Анна Пал-на снова нахмурилась, чтобы ругаться, но потом попыталась преобразиться в любезную: — В общем… ты себе тоже чайку сделай. Позволяю.

— Благодарю покорно! Дома попью.

— Тут попей! — Анна Пал-на сыпала приказами, как тополь пухом. Но потом опять попыталась меня задобрить: — Там, в серванте, прянички есть…

Небось, каменные от времени. Или плесневелые.

— Будь к бабушке милосерден! Чему вас в школе учили только?

Я остановился: все кричало, что я тут и минуты не пробуду больше, а, с другой стороны — голос Гошки бубнил в ухо, что «она живет в мире потерянных шансов». А что, если дать такой шанс?

— Чего вы… хотите? —

— Почитай мне… — лицо бабки сделалось таким, будто она весь этот лимон за раз зашамкала. А ведь могла бы еще неплохо выглядеть, если б за домом и собой следила. Вот уж точно — потерянные шансы.

— Что почитать?

— Ну… сказки Ириньины… Под чаёк. Что тебе стоит-то, а бабке — радость…

Я задумался, глядя на нее сверху вниз. Интересно, а что у нее там с молодениями и старениями? В конце концов, мне делать вечером нечего, а сказки я перечесть непротив — доля чуда не помешает.

Чайник уже явно паром надрывался.

— Мне-то ничего не стоит, — согласился я, упирая руки в боки. — А вам будет кое-чего стоить.

Анна Пал-на напряглась и хотела снова разразиться какой-нибудь бранью, да передумала. Видать, надоел телевизор до смерти. и никто по доброй воле к ней не захаживал. Да и я не совсем по доброй. Она подняла бровь с явным усилием.

— Сколько?

— Хочу, чтоб вы помылись, — ткнул я пальцем в нее. — Волосы тоже. И во что-то чистое переоделись. Потом поднимайтесь на крышу. Я туда отнесу чай с пряниками. Да побыстрее придется, а то он остынет.

Сам не знаю, что я такое делаю. А на душе весело сделалось. И даже счастливо почти. Вот уж не знал, что соседи могут быть напрямую связаны со счастьем.

— Ты ли это?! — воскликнул Апельсин, не веря глазам своим: Бергамот Спокойный сидел на морском утесе и, прикрывая лицо ладонью от солнца, глядел вдаль. — Быть не может!

И устремился со всех ног к другу, которого так долго искал. Да, в сущности, он жил, пока искал, жил не одну жизнь, и все они были прекрасны. Та Что-Была-Ветром, растворившись в счастье, летела рядом с Апельсином. Она знала: недавно принцесса Непоседа вернулась в замок после путешествия длиной в жизнь. И больше не собиралась быть лисичкой.

А еще Та Что-Была-Ветром знала: Апельсин помнит, где лежат Синие-Камни-Вечности, и они вместе построят Прекрасный Дом на обрыве у Линии-Неба. Дом будет преданно верить в их возвращение из-за очередной Линии-Неба, потому что Линии вечны, а они будут всегда возвращаться. На стенах этого Дома поселятся котята счастья. В нем непременно будет печная или каминная труба. В день рождения Дома они будут ее дружно чистить, а потом купаться в море до самого вечера, чтобы смыть копоть наверняка. И брызгаться, и мириться, если умудрятся поссориться.

И никогда уже не запнутся в ответе на вопрос: «Ты счастлив?».

Благоухающая шампунем Анна Пал-на так впечатлилась и растрогалась, глотая чай с лимоном попеременно с таблетками и пряниками, что шепнула по секрету, что догадывается, кто такая тетушка Иланг-Иланг. Но, разумеется, это уже совсем другая история.

КОНЕЦ.