Сообразим на троих! Команда №1

Кто любит свет

Погожим и ясным весенним днём молодая королева-вдова Хаоэрин-Светоносная ехала из своего столичного дворца в пригородные купальни. Её сопровождали любимая няня, коадъютор и десять гвардейцев: превращать прогулку в парадный выезд Хаоэрин не хотелось.

Стояла великолепная погода. Тонкие, словно нити, лучики света – «паутинки божьих паучков» – пронизывали кровлю мира, веселя благоухающий полумрак, крохотные блики играли на стволах деревьев-колонн и матово-белых, слабо светящихся цветах орхидей. Жемчужный мох мерцал на стенах домов, лианы-водопойники светились то бледно-зелёным, то бледно-розовым, вывески богатых лавок манили ярким сиянием панцирей светляков – весь мир был наполнен пятнами, полосами, каплями света.

Весёлая толпа встречала королевский выезд. В честь славного денька даже самый простой люд украсил себя клочками светящейся плесени или мелкими цветами болотной закрутышки, похожими на блестящие жёлтые глазки. Уличные девчонки, рыбники, торговцы жареной жабьей икрой, батраки и солдаты, фонарщики, бондари и вязальщики сетей, разносчики длинных новостей со свитками в руках – все они восторженно кричали: «Славься, лучезарная!», радуясь неожиданному и редкому зрелищу. Хаоэрин знала, что плебеи любят её – за юность, красоту, отвагу и весёлую снисходительность к простецам. Именно поэтому она ехала не в носилках, а верхом. Её украшенный светящейся сбруей верховой ящер лучшей южно-болотной породы, стройный, с высоким гребнем, важно ступал по пешеходным мосткам когтистыми лапами.

Сама королева была – сплошной свет: сияли её золотистые глаза, мерцала жемчужная пудра, подчёркивающая благородные бородавки на скулах и две пары крохотных рожек над светящейся диадемой, горели ожерелья из драгоценных золотянок и светляков с Изумрудных Топей, светилось платье из паутины долгопрядов, низко открывающее спину Хаоэрин, покрытую почётными шрамами материнства. Горожане любовались королевой, она чувствовала это и гордилась собой.

От отдыха и удовольствия прогулки Хаоэрин отвлекли вопли, то ли перепуганные, то ли злобные, то ли выражающие крайнее удивление. Она огляделась и поняла, что шумят, очевидно, на соседней улице, за углом харчевни, отмеченной светящейся жабьей лапкой. Королева тоже удивилась: не иначе, как из канавы между мостками всплыл лучезарный перистый змей, раз горожане отвлеклись от такого роскошного зрелища, как её выезд.

– Иха, – обратилась она к коадъютору, – прикажи узнать, что там за шум, мне любопытно.

Иха, пожилой и хитрющий болотный бес с вечно прищуренным правым глазом и лукавой ухмылкой, бывший плебей, взятый ко двору её покойным мужем, доверенное лицо и талантливый правитель, ухмыльнулся чуть шире, коснулся пальцами лба в почтительном полупоклоне и отослал на шум пару солдат. Вскоре они вернулись весёлые – принесли интересные вести.

– Государыня, – сказал один из них, от почтительности ляпнув себя по плебейским бородавкам на лбу всей пятернёй, – там удивительное дело: сквозь кровлю мира туда свалился летун.

– Ой! – вырвалось у Хаоэрин, как у девочки. – Я хочу посмотреть на него! Пусть сюда принесут его тело.

– С позволения сказать, – кашлянул второй солдат, так и держа ладонь у лба, – он там ещё живой, летун-то. Только покалеченный.

– Тем интереснее! – воскликнула Хаоэрин. – Пусть его принесут, только бережно. Я никогда не видела живых летунов! Если он останется жив, те, кто его доставят, получат по два светляка. Больших.

Услыхавшие её слова плебеи сорвались с места, вызвав несколько даже презрительные смешки эскорта. Никто и моргнуть не успел, как дюжий горожанин, по виду – плотник или даже кузнец, принёс летуна на руках, как носят больных детей.

– Где же крылья? – удивилась няня. – Я думала, государыня моя, что крылья у них – как у нетопырей либо летающих жуков. А крыльев нет…

Хаоэрин тоже подивилась, потому что и она ожидала увидеть крылья. И вообще – ей представлялось что-то много более импозантное.

А на руках у горожанина лежало крохотное создание, удивительно мизерное рядом с крупным мужиком: ростом с мальчишку, у которого ещё не отпал детский хвостик. Из грязного комка взъерошенной и окровавленной шерсти бессильно свисала босая нога с длинными и цепкими, почти как на руке, когтистыми пальчиками. Летун тяжело шевельнул головой, заросшей грязной и слипшейся гривой – и королева увидела странное личико: носик-пипочка, узкий рот, ушки, почти неразличимые в густой шерсти, и на удивление маленькие, тёмные, как вода в бочаге, глазки.

Встретила осмысленный, страдающий, испуганный взгляд.

– Никто не причинит тебе вреда, бедняга, – сказала Хаоэрин, почувствовав ту же жалость, какую вызывают маленькие раненые зверушки.

Она не ожидала, что летун ответит, но он лизнул губы и вдруг прошептал на Древнем Наречии, абсолютно неожиданном здесь, совершенно неуместном для летуна:

– Как темно…

– Вот паршивец, – хмыкнул Иха: слова летуна граничили с оскорблением государыни и её города. Солдаты, услышавшие дерзкое слово и возмущённые до глубины души, сурово раздули горловые пузыри. Неизвестно, чем бы кончилось дело, но тут глаза летуна закрылись, а сам он, очевидно, впал в беспамятство.

– Не судите строго, добрые люди, – сказала королева. – Он ведь тяжело ранен, бедняга. Видно, у него в глазах потемнело от сильной боли.

– Да здравствует лучезарная! – завопили все вокруг, восхищённые королевской мудростью и милосердием.

– Государыня судит очень здраво, – одобрил Иха: он ценил всё, что вызывало восторг подданных. Народ должен любить своих владык.

– Мы не едем в купальни, – сказала королева. – Мы возвращаемся во дворец и берём летуна с собой. Иха, пошли вперёд гонца, пусть нас ждёт лейб-медик. Я хочу, чтобы это существо осталось жить.

– С позволения сказать, государыня, – заметил Иха вполголоса, – наши предки были жестоко наказаны богами за то, что разговаривали с летунами и пытались заглянуть за крышу мира. Стоит ли опять вызывать божественный гнев?

– С тех пор прошла не одна сотня лет, – сказала Хаоэрин. – И я не собираюсь заглядывать за крышу или впадать в гордыню другим способом. Я желаю проявить милосердие к этому созданию – оно чуждое, необычное и может многое рассказать, а я любопытна. Прикажи выдать двух светляков этому мужчине – и пусть летуна заберут наши люди.

Иха тронул пальцами лоб. Он достаточно знал свою королеву: она была не сурова, но упряма. Не годилось возражать ей здесь, посреди любопытной толпы… а летун, в конце концов, явно не задержится в мире живых надолго.

– Конечно, – сказал Иха. – Всё будет так, как пожелает светозарная государыня – и только так.

***

Олери сидел в глубоком кресле у огня, укутавшись сам в себя. У него не было крыльев, но широкие перепонки кожи, поросшие мелкой пушистой шерстью, от запястий до лодыжек, годились завернуться в них, словно в одеяло. Кое-где пух сбрили вокруг заживающих ран, но Олери всё равно напоминал те пушистые шарики, которые появляются на побегах болотной травы-усача после цветения: дунет ветер – и унесёт. Олери смотрел в огонь, и языки пламени отражались в тёмных зеркальцах его глаз.

– Ты поселился у огня, – улыбнулась королева Хаоэрин. – Не отходишь от него. Где ты успел привыкнуть к огню? У вас под ногами нет земли – верно, нет и очагов?

Олери печально улыбнулся.

– Солнце – это шар ослепительного пламени... невозможно смотреть на такой свет, не щурясь. Там, наверху, столько света... и ветра... мы, парящий народ, так и живём, в сплошном свете, среди ветров. Ныряешь в восходящий поток – и он несёт тебя... такой живой упругий воздух, а ты весь – парус...

– Звучит красиво, – мечтательно сказала королева. – Но неправдоподобно.

– Только это правда, – сказал Олери. – Я смотрю на огонь – и он напоминает мне солнце. Прости, великая государыня: твой дворец прекрасен, но мне никак не привыкнуть. Очень сыро, вы любите воду, купаться – а я зябну…

– А наверху, говорят, дует ледяной ветер, – заметила няня.

– От него защищает пух, – улыбнулся Олери.

– Который лезет достойным людям в рот и в нос, прилипает к коже и мешает дышать, – проворчал Иха. – Да простит мне великая государыня резкое слово, но шерстяная тварь во дворце – это просто кошмар какой-то. Эти волоски попадают всюду, слуги кашляют и плюются – и мне то и дело хочется плюнуть и оскорбить взор моей королевы.

Няня согласно прикрыла глаза.

Олери смутился, ещё плотнее закутавшись сам в себя.

– Мне жаль, – сказал он откуда-то из своего серого пуха. – Мне не хотелось доставлять кому-то неудобства, особенно королеве. Я очень ей благодарен, – и, высунув из пуха кончик носа и один глаз, тихо добавил: – А ещё очарован ею. У королевы Хаоэрин самые прекрасные глаза в обоих мирах. В этих глазах – солнце.

Королеву тронуло наивное признание, и она улыбнулась летуну. Горловой мешок Ихи дрогнул – и только самообладание опытного придворного помешало ему раздуть и мешок, и скандал. Иха лишь холодно заметил:

– Летуны за сотни лет научились вежливости. Летописи говорят, что один из твоих предков жестоко оскорбил Отца Болот, сказав о священном лике в Двойном Храме: «Он уродлив! Поклоняться такому богу?! Никогда!» – после этого и начались неисчислимые беды, а Двойной Храм перестал быть по-настоящему двойным.

Олери поднял голову.

– Мне стыдно за предков, – сказал он. – Это было сказано очень жестоко. Но мне странно, что он говорил о поклонении Отцу Болот так, будто кто-то хотел его заставить…

– В летописях об этом ничего не говорится, – заметила королева Хаоэрин. – Но в твоих словах я вижу явственный отсвет правды…

– Или обычную манеру летунов изворачиваться, чтобы показаться лучше, – возразил Иха. – Я слишком откровенен, моя королева, но я – старик, я говорю прямо…

– Я ценю твою прямоту, хоть ты не так уж и стар, – сказала Хаоэрин. – Но мне хочется послушать летуна. И ещё мне хочется узнать, откуда взялся Двойной Храм…

Олери опустил плечи. Взгляд его глаз-бусинок сделался мечтательным.

– Наши предки, прекрасная государыня, строили его вместе. Это самое большое дерево-колонна в наших краях, оно возвышается над сводом вашего мира высоко до потери дыхания – и на самой его вершине мои предки выстроили Храм для Отца Небес, а у могучих корней твои предки строили Храм для Отца Болот. В те времена наши предки были дружны, обменивались дарами, устраивали общие праздники и торговали – и между двумя храмами они протянули лестницу. Семь тысяч крутых ступеней. Твоим предкам нужно было много мужества, чтобы подниматься по ней, государыня, а моим – чтобы по ней спускаться.

– Внутри дерева? – поразилась Хаоэрин. – Вам-то зачем? Вы же умеете летать.

– Чтобы ни на кого из послов по дороге не напал грифон, – сказал Олери печально. – Страшный хищник может убить и летуна, и болотного жителя… Это грифон меня покалечил, государыня – и я умер бы, если бы не везение и не твоя помощь. Мои предки боялись, что твои наверху будут ещё более беззащитной добычей – и потому строили лестницу, спрятанную от опасностей с неба.

– Это умно и благородно, – сказала Хаоэрин. – Почему мне никто не рассказывал об этом?! О том, что Храмов – два, о лестнице, о старом союзе…

– К чему это знать добродетельной женщине? – улыбнулся Иха. – И отец моей государыни, и её муж – оба они так считали. Любопытство – скорее порок, чем достоинство.

– Но мне интересно, – Хаоэрин даже надула свой горловой мешок, маленький и перламутровый, слишком милый, чтобы выглядеть угрожающе, но Иха принял к сведению и отступил, приложив ладонь ко лбу.

– С площадки Храма Отца Небес, – тихо сказал Олери, – открывается самый прекрасный на свете вид. Невероятный сияющий простор над зелёной кровлей, оставшейся далеко-далеко внизу. Оттуда можно наблюдать, как рождается день, как солнце восходит – и как после угасания дня приходит ночь, зажигая звёзды…

– Что такое звёзды? – спросила королева, очарованная его тоном.

– Чужие солнца, – сказал Олери. – В такой немыслимой дали, что это тяжело себе представить. А небо – просвеченная бездна…

Няня королевы поёжилась.

– Какие опасные глупости, – еле слышно, но так, чтобы услышала королева, пробормотал Иха.

– Может, и глупости, – задумчиво проговорила Хаоэрин. – Очень может быть, что и опасные. Но… я бы так хотела увидеть всё это своими глазами…

И Олери коснулся своей костлявой когтистой лапкой прекрасной руки королевы, покрытой благородными золотистыми наростами.

***

Придворные королевы Хаоэрин, которые делили с ней трапезу, угощались роскошными кушаньями, но Олери ел только фрукты. Фрейлины, хихикая, предложили ему жареных плавунцов и тушёные корни розового лотоса, но летун, спрятав нос в пух, извинился и отказался:

– Простите, прекрасные дамы, я ещё не совсем здоров…

– У них там, в кронах деревьев-колонн, во множестве живут голубые мотыльки, – усмехнулся Иха. – И летуны, кроме фруктов, едят только их.

Фрейлины понимающе зажмурились: толстенькие тушки голубых мотыльков, вяленые или жаренные в масле, считались неслыханным деликатесом, редким даже за королевским столом. Лучшие охотники порой рисковали подниматься на деревья-колонны до самых ветвей; иногда им удавалось наловить мотыльков, но чаще попадалась древесная змея или другой опасный гад.

– Я велю отнести фруктов в твою комнату, бедняга, – сказала няня. – Что проку в фруктах? Одна сладкая вода… по крайней мере, поешь побольше.

– Спасибо тебе, добрая женщина, – сказал Олери, шевельнув пушистым ухом. Если бы он не был летуном, все решили бы, что у него прекрасные манеры – но он был летун, и улыбнулась только королева.

А после обеда к Олери подошёл принц Хэдла.

– Дядя летун, – сказал он, – пойдём в бассейн?

Олери успел подружиться с детьми королевы. Она рано овдовела, и у неё было мало детей – лишь десять принцев и шесть принцесс. Зато все они вышли из воды здоровыми и отличались самой аристократической внешностью. Летун нравился детям: их, как и Хаоэрин, очаровывали его рассказы, похожие на волшебные сказки, только играть с ним принцы не могли. Все знали, что в бассейн он не ходит, зябнет.

– Может, мы лучше пойдём в сад? – спросил Олери. – Ловить светлячков?

Принц Хэдла внимательно и серьёзно взглянул ему в лицо такими же громадными и золотыми глазами, как и у королевы:

– Послушай меня, дядя летун. Сделай, пожалуйста, как я говорю.

Олери улыбнулся из пуха:

– Я думаю, у тебя скоро отвалится детский хвостик, Хэдла, – сказал он. – Ты говоришь, как высокородный мужчина, а не как ребёнок.

Но принц даже не зажмурился польщённо. Он просто пропустил летуна вперёд.

Олери пришёл с принцем в бассейн, пустынный и полутёмный в этот час. Маленький Хэдла – честно говоря, его детский хвостик был ещё достаточно длинным – остановил его, подняв ладонь.

– Дядя летун, – сказал он грустно и строго, – тебе не надо есть те фрукты, которые пришлёт матушкина няня. Иха велел выбрать фрукты с чёрной плесенью внутри.

– Ох, – вырвалось у Олери. – Почему?

– Потому что ты нам нравишься, – сказал Хэдла. – И матушке. И Иха с генералом Гхордом, и казначеем, и жрецом Хармой – они все вместе думают, что теперь тут заведутся летуны и устроят свои порядки... как в старые века.

– Разве это плохо? – Олери так укутался сам в себя, что стал похож на пушистый кокон. – Мы ведь не станем делать ничего злого… у нас даже солдат нет…

Хэдла вздохнул и потёр свои крохотные, но уже заметные рожки:

– Я знаю, что не станете. И матушка знает. Но Ихе и им всем всё равно не нравится. Раньше всё было спокойно и правильно, а теперь будет беспокойно и неправильно. Поэтому надо, чтоб тебя не было. А я хочу, чтоб ты был! Я сам хочу посмотреть… на небо…

– Ты настоящий друг и настоящий мужчина, принц Хэдла, – сказал Олери и улыбнулся из пуха. – Я желаю тебе победить в турнире наследных принцев и стать королём, когда ты вырастешь. И на небо ты посмотришь, я тебе обещаю. Но сейчас мне надо уходить.

Хэдла потянулся к летуну рукой, будто хотел удержать – и опустил руку:

– Да. Да. Тебе надо. Иначе они что-нибудь сделают… чтобы тебя не стало.

– Скажи, пожалуйста, матушке, что я хочу поговорить с ней наедине, Хэдла, – сказал Олери. – Обязательно наедине. Это важно.

– Я понимаю, – сказал принц и коснулся лба кончиками пальцев.

***

Королева Хаоэрин выслушала летуна в смятении.

– Я не могу приказать открыть лестницу между двумя Храмами, – сказала она, раздувая горловой мешок, не столько от гнева, сколько от тоски. – Иха и все они будут изыскивать способы не подчиниться, начнут меня уговаривать и убеждать, станут юлить и лебезить – и, улучив момент, избавятся от тебя. Я боюсь, что не сумею тебя защитить.

Её золотые глаза потемнели.

– Пожалуйста, не гневайся, прекрасная государыня, – сказал Олери. – Я попробую подняться по стволу.

– Это страшный труд даже для здорового, – возразила Хаоэрин. – Если тебя не доест грифон, то убьёт древесная змея. Разве я не права?

– Лучше… – начал Олери и замолчал.

– Лучше пусть убьёт змея, чем мои подданные? – догадалась королева. – Нет. Я хочу, чтобы ты вернулся в свои небеса. Просто за то, что ты принёс свет в своих рассказах… и я сама хочу света, этого света и простора. Хоть чуть-чуть.

– И моё везение пропало, и время вышло прочь, а я остался, – улыбнулся Олери. – Но если бы можно было попасть в Двойной Храм – я смог бы открыть лестницу. Я знаю, как устроены замки, которыми закрывались древние створы. Но как мы попадём в Храм?

Королева тяжело задумалась – и вдруг золотые искры вспыхнули в её глазах.

– Я собираюсь вести себя, как хвостатая девчонка, – сказала она, смеясь. – Но что-то мне подсказывает: это будет правильно. И правильно, и достойно.

***

Хабэра, начальник ночной стражи дворца, обожал прекрасную королеву, как воду. Услыхав, что ей требуется помощь, – его помощь, простого и честного солдата, – он устроил её побег тщательно, осторожно и продуманно.

Маленькие и быстрые ящеры ждали за оградой дворцового сада. Хабэра и четверо его преданнейших бойцов проводили королеву и летуна той аллеей, по которой обычно ходили лишь соглядатаи тайной службы. Полночь ещё не вытекла из водяных часов, а свита королевы уже подъезжала к Двойному Храму – и прекрасную королеву никто не смог бы узнать: верхом на маленьком беспородном ящере, укутанная до глаз в тёмную шаль, Светоносная Хаоэрин в сумерках напоминала молодую солдатскую жену.

Но разбуженный стражниками, на чьих касках горели двойные светляки, храмовый служка отпер ворота без звука. Хаоэрин вошла, сопровождаемая летуном и вооружёнными мужчинами.

В Храме было темно и пусто, лишь горели лампады перед священной статуей Отца Болот. Олери на миг остановился, глядя в лицо бога.

Древние ваятели изобразили Отца Болот, как молодого аристократа: с огромными очами, с тремя парами рожек, с благородными бородавками, двумя рядами спускающимися от висков к губам, и с необыкновенно благородной осанкой. Невозможно было бы представить себе существо, больше отличающееся от летунов.

– И что ты скажешь? – спросила Хаоэрин.

Олери понял.

– Он прекрасен, как и ты, – сказал летун тихо. – Как все, кто любит свет.

Королева нежно тронула его локоть:

– Нам надо спешить.

Они вошли в глубокую тёмную нишу за спиной Отца Болот. Олери быстрыми пальцами нащупал во мраке решётку, замыкающую вход.

– Темно…

Один из солдат подошёл с фонарём – стеклянным сосудом, в котором сидели светлячки. В зеленоватом подрагивающем свете все увидели, что решётка сделана из тёмного металла, а заперта на древний замок-шифр.

Четыре знака. Очень простой секрет: поворачиваешь четыре рычажка так, чтобы получилось тайное слово из четырёх букв – и решётка открывается. Но какое слово?

Королева беспомощно взглянула на летуна.

Тот улыбнулся:

– Так ведь очевидно! – и быстро крутанул рычажки.

Решётка, запищав давным-давно не смазанными петлями, медленно приоткрылась.

Хаоэрин взглянула на тайное слово. «Союз» – и сердце королевы защемило от странного чувства, близко похожего на стыд.

С этого и начался долгий, бесконечно долгий подъём.

***

Хаоэрин держалась храбро. Она скинула с головы шаль и шла вперёд и вверх, пока не почувствовала, что ноги налились свинцом, а ступни горят, словно в огне. Она молчала, хоть и могла приказать – но её спутники заметили и поняли.

– Ты устала, – не спросил, а констатировал Олери – и Хабэра поднял свою королеву на руки.

– Ты не сможешь нести меня долго, – сказала Хаоэрин, понимая, что все жители болот, в общем, в одном положении на этой безжалостной лестнице.

– Буду нести, сколько смогу, прекраснейшая государыня, – чуть задыхаясь, сказал Хабэра – и сделал именно так, как сказал.

Солдаты несли королеву по очереди, а Олери тащил впереди светильник. Подъём казался каким-то болезненным бредом – и темнота, остающаяся внизу и подстерегающая наверху, только усугубляла кошмар.

– Как ты сказал во дворце? – выдохнула королева, поднимаясь сама, чтобы солдаты могли отдохнуть. – Везение пропало и время вышло прочь? Как это точно!

– Мы дойдём, прекраснейшая государыня, – тяжело дыша, пробормотал Олери. – Или мы не стоим наших предков, которые дружили и торговали вместо того, чтобы охранять от соседей своё драгоценное одиночество…

«Он правильно говорит», – подумала Хаоэрин, но не стала тратить силы на то, чтобы произнести это вслух.

Королева почти выбилась из сил, когда ей показалось, что где-то вверху прорезался тоненький лучик слабого света.

– Это солнце! – воскликнула Хаоэрин и, несмотря на нестерпимую усталость, пошла быстрее, почти побежала.

– Ты ошиблась, государыня, – сказал Олери весело, хотя еле передвигал ноги, цепляясь за узкие перила. – Это светит луна. Но ты права в том, что мы почти у цели.

От радости у бескрылых жителей болот словно сильные крылья отросли. Последние десятки ступеней они преодолели одним рывком – и выскочили на Ветвь.

Ветвь дерева-колонны была не короче городской улицы – и прямо из неё росла живая статуя крылатого бога, Отца Небес. Душистые листья покрывали её, как перья, а крылья размахнулись в ветреный простор вокруг. Отец Небес был похож и на летуна, и на птицу, и даже на грифона – но Хаоэрин поняла, что он тоже любит свет.

И стоял он весь в свету, а холодный, удивительно свежий ветер трепал листву и нёс чудесные запахи, каких королева не знала.

Над Отцом Небес не было никакой крыши. И над головами отважных путешественников не было крыши. Луна сияла над ними в тёмно-синем дышащем ничто таким волшебным, таким таинственным, таким щедрым светом, что королеве захотелось пить этот свет всей кожей.

Ей пришлось перегнуться через перила – её придерживали солдаты – чтобы увидеть кровлю того мира, откуда она пришла. И глядя вниз, королева поняла, что мир не заканчивается кровлей. Не умом – телом и душой поняла, насколько мир огромен.

В этот момент Хаоэрин чувствовала, как меняется её душа – и понимала, почему у летунов нет солдат.

– Но где же солнце? – спросила она у Олери, стоящего рядом с ней.

– Скоро оно придёт вон оттуда, – показал он рукой.

Хаоэрин обернулась и увидела тонкую полоску рождающегося света, а над ней – бесконечно далёкую и странно близкую, дрожащую и сияющую звезду, далёкое и чужое солнце, лиловый фонарик на самом краю Вселенной.

Январь, февраль, март – и потом всегда

– Я думаю, что мы рыбы, – говорит Юле.

Она сидит на подоконнике с ногами, укутавшись в плед и подтянув коленки в полосатых фиолетово-белых чулках к груди. На коленках балансирует кружка с кофе. Юле придерживает её левой рукой, а пальцами правой мягко постукивает по пасмурному стеклу. Перестукивается с зимним дождём.

Подхожу к окну, прячу нос в её волосы, привычно скользнув по лбу губами. Температура небольшая – как обычно. Температура у нас обоих уже месяц небольшая. Ничего, это не страшно. Главное – не попадать под дождь.

– Не похоже. Ты тёплая и совершенно не рыбная. Таких ног у рыб точно не бывает, – я обнимаю полосатые коленки и всю Юле целиком, с пледом и кофейной кружкой.

Юле смеётся и кашляет. Я держу её, держу кружку, чтобы кофе не разлился, и старательно думаю, что это тоже не страшно, ерунда. Теперь все кашляют, и ничего.

– Просто у нас зима, – объясняет мне Юле, забирая кружку, и разом выпивает половину. – А зимой рыбы – что?

– Спят? – неуверенно предполагаю я. Она радостно кивает.

– И видят сны! О том, что они – люди.

– Поэтому у нас такая ерунда творится, – вздыхаю я. – Откуда рыбам знать, что такое нормальная человеческая жизнь? Вот им и снится чёрт знает что…

Юле прислоняется ко мне лёгким, даже сквозь плед горячим телом, и ведёт пальцем по стеклу.

– И многоэтажки – огромные спящие рыбы. А это – лёд, – её палец глядит вверх, на небо, которое с октября наглухо затянуто тучами. Осенью мы ещё ничего не знали, выходили гулять под дождём, но все же говорят, что тогда было не опасно…

– И это рыба? – я показываю на зелёный мусоровоз, ворочающийся внизу, между домами.

– Это самая нужная в мире рыба, – убеждённо говорит Юле. – Знаешь, чем она питается? Прошедшим временем. Поэтому и рот у неё сзади, чтобы был ближе к прошлому. Если бы не она, мы бы так и жили в сплошном позавчера. Или даже в сплошном прошлом году.

– Без дождя, кашля и температуры, – напоминаю я.

– И друг без друга, – смеётся Юле. – Нет уж! Кошки вьют гнёзда там, где тепло. Сейчас – лучше.

*

Если нет дождя, по ночам мы «гуляем»: надеваем куртки, заворачиваемся в плед и открываем окно. Висим на подоконнике, разглядывая тёмный пустой двор и светлое пустое небо.

– Вон там была Большая Медведица, – вспоминаю я. – А Марс, кажется, всходил за тем ясенем.

Юле тихонько, чтобы не разбудить соседей, напевает свою колыбельную:

– Ходит месяц подо льдом, как ночная рыба.

Задевает уголком ледяное небо.

Под прозрачным потолком звёзды греют слабо.

За бродячим огоньком люди смотрят в оба…

В конце концов кто-нибудь из нас принимается кашлять так, что без горячего сладкого чая не обойтись – и мы закрываем окно, включаем обогреватель, прямо в куртках идём на кухню ставить чайник. Обнаруживаем, что время близится к рассвету, и даже совам-фрилансерам пора ложиться. Доедаем забытый с вечера пирог, глядя, как двор за стеклом заливает густо-синим утренним холодом.

– Если мы завтракали ужином, то обедать должны завтраком, – ворчу я, и Юле снова смеётся.

– Кто недоволен, того не неволим!

Она цапает с тарелки последний кусок, но всё-таки отламывает мне половинку – и мы отправляемся спать. Засыпая, я слышу, как внизу, по дороге вдоль дома, медленно едет патрульная машина, и кто-то в ней просит граждан соблюдать дистанцию, не покидать своих жилищ без крайней необходимости и в особенности не выходить под дождь, под дождь… под дождь…

*

– Первая ночь весны! – говорит Юле. – Это же праздник. Желаю тебе долгого тепла, лёгкой воды и добрых течений.

Она открывает окно и танцует без куртки, в домашнем длинном свитере и своих любимых полосатых чулках. Белёсое небо качается над ней, как старый осенний лёд, давит и дышит холодом, но Юле быстра и легка. Юле кружится, и ветер подхватывает её волосы, подхватывает занавески и голые ветки за окном. Ветер бьёт в низкое рыхлое небо. Я вижу, как в нём расходится трещина, переполненная дрожащими звёздами.

Лёд проломился, пока она танцевала.

Края трещины темнеют и тают, звёзды катятся вниз, и я ещё успеваю увидеть, как Юле смеётся и пытается их поймать, а дальше остаётся только холодный золотой свет.

*

«Видишь, мы всё-таки рыбы», – думает Юле.

Она висит над холодным песком, боком ко мне, косит весёлым золотистым глазом.

«Наконец-то весна», – невпопад думаю я.

По воде над головой бегут зыбкие лунные блики, изредка проплывают последние, нестрашные уже обломки льда.

«Поплыли?» – Юле нетерпеливо поводит полосатым, бело-фиолетовым плавником.

И мы плывём.

А потом появились мамонты

Когда всё сломалось в этом мире, Женька не смог бы посчитать с точностью до дня. Просто все были счастливы в пределах своих желаний, женились, на ком хотели, заводили детей, домашних питомцев. Дома строили, опять же. А теперь жена и ребёнок спрятаны в горах, и никто не сможет точно сказать, живы ли они ещё, сам он сидит на оголившихся корнях чудом уцелевшего одинокого дерева в пустыне, захватившей всю Африку, в тысячах километров от родных и размышлял, стараясь максимально использовать важные минутки отдыха. Рядом расположились товарищи — команда из спортсменов, военных, учёных. Они прятались от жары под специальными накидками, и дожидались снижения температуры воздуха — по холодку можно было пройти. Опять же, ночью в пустыне никто лишний не шарахался.

Женьке не спалось. Вполне может получиться, что сегодняшняя ночь последняя в его жизни, тратить её на сон глупо. Он запрокинул голову, любуясь темнеющим небом всех оттенков песка. Вообще, оно, конечно, голубое, но тут уже, как говорится, не до выбора.

Если так подумать, то люди сами оказались виноваты в своей вечной жажде новых знаний. Да, конечно, кто бы мог догадаться, что неведомая штука, найденная астронавтами на астероиде, мирно летящем в космосе достаточно далеко от Земли, может оказаться передатчиком. Начиналось-то великолепно. Учёные мира ликовали, потрясая этой самой непонятной ерундой на всех каналах — как же, люди не одиноки во вселенной! Есть и другие расы, ведь это, несомненно, аппарат, техническое чудо, само по себе оно не может появиться, однозначно являясь порождением разума.

Дорадовались.

Неизвестный прибор сканировали, измеряли, подвергали излучению всяческих волн, но так и не могли понять, для чего он создан и каким образом оказался настолько близко к Земле. Расчёты траектории астероида ничего не дали. Ну, летает себе каменюка, притягивает к себе разные мелкие частицы и плывёт дальше. Ни логики, ни конечной цели. И надо же было людям именно этот астероид выбрать для изучения.

Женька помнил, как смотрел в детстве видеосъёсмки с корабля — их часто транслировали по всеобщей видео-сети — люди ходили по поверхности астероида, собирали образцы, бурили скважины, чтобы добраться до глубинных пластов. Особенно памятно было обуявшее всех ликование, когда они нашли неизведанную…хрень, этот отрывок потом часто использовали журналисты в своих репортажах, когда всё стало плохо.

Вот так всегда, сначала сломали, потом полезли в инструкцию. Как яйцеголовые умудрились эту штуку включить, так никто и не понял. А та возьми, да и пошли какой-то сигнал, которые люди от неожиданности даже отследить не успели. И всё. Штука выполнила, что должна была, а потом взорвалась, похоронив вместе с собой всю лабораторию, да так, что воронка, говорят, на километр в ширину образовалась, а застывший песок на месте взрыва не могли пробить ни одним буром.

Женька поёжился от зарождающегося ночного ветерка, но менять местоположение отдыха не стал. Какая теперь разница, где сидеть или лежать, если вокруг одна пустыня. Да и адаптируется он быстро, зачем портить себе лишними движениями отдых. Скоро уже всех поднимать и снова отправляться в путь. Их странные средства передвижения, больше всего напоминающие самокаты без колес, уже зарядились, запитали батарейки нового типа и были готовы к работе. Ещё десять минут и подъём.

Нет, действие всё же развивалось, не как в страшных фильмах, когда буквально на следующей же неделе прилетают страшные инопланетяне и начинают воевать с землянами. Хотя военные всего мира, будем честны, пару лет были настороже. Мало ли что прилетит из космоса. Но время идёт, родились новые проблемы, некоторые страны поменяли своих руководителей и чиновничий аппарат, кто-то ссорился, кто-то мирился — постепенно происшествие с лабораторией забылось.

А потом случилось странное. Через восемь лет, семь месяцев и тринадцать дней после того, как неизвестный аппарат послал свой сигнал, вышки связи, стоявшие на территории континента Африки, перестали работать. Ни радио, ни цифровых сигналов — как будто континент перестал существовать, хотя спутники при облете планеты показывали общую целостность земель. Никаких природных катаклизмов или техногенных катастроф. Ни-че-го. Только вот связь с континентом исчезла, как будто её и не было никогда, да попытки настроить детальную съемку не удались. Вертолёт с журналистами на подлёте к Алжиру потерпел крушение, успев оставить странное сообщение, что в море стоит корабль алжирского флота рядом с лодками разных калибров, на которых находится много людей.

Высланный на разведку сторожевой корабль ВМС Франции обнаружил осколки вертолёта, словно бы упавшего в воду, а также дрейфующие корабли в миле от места катастрофы. Катер с разведкой застыл недалеко от раскиданных частей вертолёта, потеряв питание, и его пришлось оттаскивать с помощью вёсельных лодок. При вскрытии обнаружилось, что вся электрическая сеть катера сгорела в буквальном смысле. Всё превратилось в труху. На вертолёте обнаружили то же самое.

Подобие сообщения удалось восстановить только почти забытым уже способом — семафорной связью. По счастью, что на французском, что на алжирском кораблях нашлись знатоки, которые смогли расшифровать сигналы. Так все и узнали, что люди на континенте по большей части живы, но повсеместно отключилось электричество, даже кардиостимуляторы, и те замолчали. Корабли и яхты встали там, где их застал момент. Передвигаться можно было только на своих двоих или на вёслах и парусах, если нужно плыть.

Видимо, тогда всё и началось. «Стена», окружившая Африку, оказалась вполне реальной и опознаваемой только дальними радарами. Вблизи на первый, человеческий, взгляд всё было нормально, но все приборы, подходившие к барьеру ближе одной мили по морю, переставали работать навсегда. Летательные аппараты также заканчивали свой жизненный путь, стоило им приблизиться к загадочному явлению. Потеряв несколько разведывательных дронов, военные выяснили, что над поверхностью континента можно было пролететь только очень высоко — на уровне оптимального воздушного коридора для пассажирского самолёта. Но записывающая техника показывала только отражение.

После изучения поведения рыб, которые спокойно плавали сквозь эту стену, некоторые смельчаки попробовали переплыть на другую сторону. Удивительное дело — даже вёсельная лодка останавливалась, задев носом барьер, который пружинил, словно плёнка, и отталкивал от себя предмет. Только те, кто снимал с себя все устройства, могли проплыть несколько метров до дежуривших лодок, где встречали беженцев.

Женька окончательно растянулся на песке, привыкнув к изменившейся температуре воздуха. В пустыне всегда так — днём невыносимая жара, от которой нет спасенья, ночью наступает холод. Хоть что-то эти твари изменить не смогли. Хотя старожилы, когда рассказывали, куда ему нужно двигаться, предупреждали о более низких температурах. Видимо, работают башни пришельцев.

Собственно, намерения «гостей» были понятны практически сразу. Они окопались в пустыне, где чувствовали себя вольготно и как будто бы дома, после чего, уже не скрываясь, поставили свои башни. И на Земле начала подниматься температура. Сначала это было почти незаметно, да и пришельцы на остальные континенты не распространяли свой видимый интерес, а потому отдать им Африку спешно собранное собрание руководителей всех стран посчитало малой жертвой. Страны Европы предоставили убежища тем жителям континента, которые решили покинуть свой более неуютный дом и смогли преодолеть барьер, поставили караулы вокруг, и на этом посчитали свои обязанности выполненными. Новые соседи на контакт не шли, условий не выставляли. Снять их сверху с помощью спутника не получилось — купол барьера отражал любые попытки подсмотреть, что там происходит.

Простые люди ещё толковали между собой, и строили теории, кто к ним пожаловал. Некоторые говорили, что видели их и они похожи на огромных ящериц. Группа товарищей вообще сравнивала новых жителей Земли с динозаврами, которые развились до космических технологий.

А температура всё увеличивалась. В океане вспыли брюхом кверху глубоководные рыбы, не выдержав поднявшейся температуры. Сейсмическая активность также насторожила людей — проснулись вулканы, до этого спавшие много лет. Северные животные остались только в зоопарках, где им сохраняли условия для жизни. Пустыни с каждым годом захватывали всё большее пространство. Пришельцы сохраняли безмолвие.

Женька напоследок полюбовался на фото жены и сына, стоящего рядом, аккуратно спрятал его обратно во внутренний карман костюма, после чего встал с песка, отряхнулся, как мог и направился будить товарищей. Хмурые люди на прикосновение ладони открывали глаза, молча поднимались, и споро, но не суетливо, собирали лагерь, спрятанный под маскировкой, не отличимой от песка. Говорить никому не хотелось. Даже неугомонный Джон Ларсон, здоровенный подрывник из Канады, не улыбался по своему обыкновению. Похоже, тоже что-то чувствовал. Женька ободрительно ему улыбнулся и махнул рукой, намечая направление.

Раньше по пустыне ходили караваны, которые ориентировались на звёзды. Сейчас континент накрывал купол, отражающий, по большей части, песок. Оно было ржавое, низкое и хотя солнечный свет проходил легко, привычных созвездий найти на нём не удавалось. Поэтому двигались с помощью каких-то шарлатанских изделий, найденных в музеях. Как ни удивительно, эти доисторические для любого современного человека предметы до сих пор работали — вели в нужное место. К одной из башен, выстроенных пришельцами.

Пусть с опозданием, но сообщество правителей стран приняло мысль, а точнее, даже вопль учёных. Их убивали. Самым варварским образом. Медленно поджаривая в собственном соку. Пришельцам не нужны люди, они для них несъедобны. Гостям нужна жара и песок, и именно этим они сейчас занимались, превращая города и страны в пустыню.

И вот теперь шестнадцать добровольческих команд — восемь основных и ещё столько же запасных — шли по пустыне, чтобы каким-то образом проникнуть в башни и включить там «заморозки». Для Женьки эти технологии были чем-то из разряда магических устройств из блокбастеров. Замораживающие лучи или кубы — всё это не вязалось в голове у мужчины, но ему и не нужно было знать, как это работает. Его задача провести команду через территории, и за неимением лучшей кандидатуры вызвавшийся инструктор по пешим походам и гид-историк Евгений Журавлёв вошёл в одну из команд, и вот уже третьи сутки по обновлённым, а по факту, нарисованным от руки картам вёл людей на смерть.

Что они оттуда не уйдут живыми, понимали все с самого начала. У каждого было за что умирать. Их подводник, например, который прокладывал путь под водой для перехода на континент, был из местных жителей, и мстил за своих коллег, которые погибли, не сумев выбораться из подводной лодки, что попала под действие барьера. Канадец вызвался в порыве патриотизма — его страна горела в пожарах, и охладить планету было единственным шансом хоть что-то спасти. Россия, чьим представителем оказался Женька, также страдала, северные регионы не могли вместить всех желающих туда переселиться. Мародёры пировали, полиция практически опустила руки, проигрывая в войне с ними, а руководство страны объявило военное положение и комендантский час, которые, впрочем, ни от чего не спасали. Еды становилось всё меньше, убийств от отчаяния и желания выжить всё больше.

Но толкала Женьку вперёд отнюдь не любовь к своей стране. Он любил конкретных людей, которым желал спокойной жизни, и только ради них вышел в своё время из пещер, где укрыл несколько семей, и записался в добровольцы, стоило услышать по радио призыв о мобилизации.

Он тихонько рассмеялся, вспоминая историю отбора в команде. Тогда в штабе ожесточённо спорили, кому пробираться на территорию противника. Спорщики выдвигали одну идею за другой, в конце концов заявив, что на крайняк всегда можно выбрать кубиком. Женька тогда поморщился от бредовости ситуации и положил на стол бумагу, где чётко, по пунктам написал свои знания как инструктора и историка ровно по тем территориям, по которым им предстояло идти.

Так он оказался тут. В сердце пустыни, которую любил, исколесил в молодости вдоль и поперёк на археологических раскопках, к которым присоединялся каждые летние каникулы, а потом остался тут работать гидом-историком для туристов, что хотели увидеть интересные места. Показывал останки съемочной площадки «Звёздных войн», — по правде говоря, это была уже третья, отстроенная с нуля, площадка, оригинал давно почил в бозе — устраивал ралли по песку с сумасшедшими водителями, которые буквально взлетали вертикально, штурмуя барханы на своих тяжелых джипах. Он любил свою работу, пустыню, людей, что тут издавна жили. Даже дурацкую их одежду полюбил, оценив удобство белых свободных одежд, в которых не скапливался вездесущий песок.

Сейчас не было уже тех людей, хотя часть племён, живших в пустыне, укрылись в скалах, в бывших «природных» отелях. Запас свечей и дров у них подходил к концу, еда уже давно осталась только синтетическая, а потому отряд, несущий, пусть даже предположительную, но желаемую смерть захватчикам, был встречен очень дружелюбно. Собственно, именно по их картам Женька сейчас и вёл людей. Собственно, иначе они бы потерялись — границы, которые были в памяти у гида, давно сменились, города опознавались только по вершинам мечетей, ещё торчащим из песка. Здесь всё умерло. Восстановить Африку в случае успешного выполнения их миссии будет почти невозможным в ближайшие пару столетий.

В их силах попробовать спасти тех, кто ещё умудрялся выживать. Детей, приспособленных к новой реальности, мужчин и женщин, способных восстановить мир таким, каким он был раньше. А если получится, то и лучше. Женька снова улыбнулся и непроизвольно коснулся рукой кармана, где лежала фотография семьи. Два блондина на переднем плане и он, как большое тёмное пятно позади. Стена и опора для любимых людей. Сын рвался с ним, но пришлось вызвать его на «взрослый» разговор и объяснить, что он, Женька, сделает всё, чтобы дать возможность сыну работать. Но будет сложно, пусть готовится.

Небо всё темнело. Пора выдвигаться. К утру они доберутся до башни, соберут на месте химический взрыватель, без единой капли электричества, и разнесут всё к чёртовой матери. Женька рассчитывал, что звук взрыва будет такой силы, что донесётся до расположенной от них в сотнях километров «башне-близнеца». Люди там ждут сигнала, чтобы породить цепную реакцию. Барьер должен погасить сам взрыв, а если повезёт, то и разрушится после этого сам. А дальше сработают «снежки». Так любовно эти маленькие снежно-ядерные реакторы называет единственный учёный в их компании, француз Жан. Он не расстаётся с чемоданчиком даже во сне, утверждая, что этот приборчик, работающий исключительно химическим образом, устроит пришельцам персональную зиму. То, что технология работает, Женька уже верил — лично нырял в тех сугробах, что закрыли горную гряду в Турции. Осталось сделать так, чтобы всё сработало в самый ответственный момент.

Связи не было. С непонятной уверенностью, что все команды дошли до своих целей, Женька запахнул плотнее края геллабы, закрываясь от ветра, закинул за спину заметно полегчавший рюкзак, где оставались последние капли воды и питательных батончиков, и махнул рукой отряду, начиная движение. Почему бы и нет? Сегодня отличный день для смерти.