Сны момидзи

Шелковый путь

Танабата[1] в их деревне всегда отмечался с особым размахом. Каждый дом, каждое деревце — даже рыбацкие мостки у реки украшались зажженными фонарями и гирляндами, чтобы почтить небесных возлюбленных. В тот день Аой завидовала птицам: ей бы тоже хотелось посмотреть из-за облаков, как выглядит их окруженная горами деревушка. Наверное, примерно так же, как подаренный отцом ночник: хрустальная чаша, а в ней — светящиеся пряничные домики под соломенными крышами, как в сказке.

Уже сгущались теплые летние сумерки, но отовсюду из раскрытых нараспашку дверей мастерских лился медово-желтый свет. Если бы принцесса Орихимэ решила пройтись сегодня вечером по чисто выметенным деревенским улочкам, ей было бы на что посмотреть. Почти в каждом доме сегодня ткали, шили, вырезали из дерева и, конечно же, готовили. Нитяная лапша сомэн и печенье сакубэй в форме веревки — сегодня все напоминало о Небесной Ткачихе и ее женихе. Когда в классе их заставили перечитать старинную легенду, Аой недоумевала: неужели нельзя было перебраться через звездную реку вплавь? Она вот научилась в прошлом году.

Перед школой собираются пестрые стайки старшеклассниц. Нетерпеливо постукивают по асфальту деревянные гэта, покачиваются в такт унизанные бусинами кандзаси[2] в остриженных волосах. У большинства школьниц волосы едва достают до плеч, но все равно каждая надеется сегодня победить в конкурсе красоты. Аой косится на свое отражение в витрине: старенькая юката[3], украшенная принтом из разрисованных утива по подолу и рукавам,[4] спутанная челка и прыщики на подбородке, неумело замазанные позаимствованным у матери тональным кремом. Нет уж, лучше она дождется соревнования по волейболу, шорты и кроссовки ей намного к лицу.

Возле лотка с рисовыми шариками собралась толпа. Так и есть, старый Ока-сан опять рассказывает небылицы. Местные знают его истории наизусть, но сегодня на улицах много приезжих — за это стоит сказать спасибо тому блогеру, что облазил все окрестности со своим телефоном, и даже взобрался на водонапорную башню, чтобы заснять встречу двух самых ярких звезд. После этого по его стопам в деревню потянулись сначала астрономы-любители, а теперь и вовсе стало не продохнуть от городских, желающих пожить в чудо-домиках с недельку или даже две.

Обмахиваясь от духоты разноцветными программками, туристы вовсю глазеют на разыгрываемые школьниками костюмированные шествия, читают чужие пожелания и стихи на бумажных полосках танзаку.[5] Аой не стала, как другие девчонки, копировать четверостишия из Исэ моногатери[6]. Вместо этого она вертела в руках красного журавлика, на удачу. Вощеная бумага казалась шелковой на ощупь, но все ветви, как нарочно, уже были завешаны фигурками наскоро раскрашенных кимоно, цветочных сердечек и кошельков.

-Брось в воду — быстрее сбудется, — раздалось прямо над ухом. Незнакомая старуха в оби, сплетенном из полосок белого и красного хлопка, смотрела куда-то мимо нее, морща лоб и шевеля сморщенными губами. Слишком длинный подол не подшитого кимоно скрывал ее ноги, отчего казалось, будто она зависла в воздухе, паря на вышитых стеклярусом белоснежных облаках.

-Каждый год одно и то же...- бормочет она, легко касаясь рукой табличек. У старухи были странные духи. От остальных пенсионеров в их деревне пахло мылом и благородной старостью, как любила повторять мать. Ока-сан благоухал парами сакэ, когда удавалось разговорить очередного доверчивого простака. А сейчас на Аой словно повеяло ароматом дождя, застигшего ее посреди гречишного поля.

-Только бы не пошел дождь, — сквозь зубы произнесла незнакомка и заправила за ухо выбившуюся прядь, показав изумрудно-зеленое нефритовое запястье из-под кромки синего шелка. Громкий стрекот заставил Аой обернуться: это суетливая сорока устраивалась на ночлег под соломенной стрехой. — Не хотелось бы прождать еще целый год, верно?

Аой не удивляется странным словам. В эту ночь на улице полным-полно гостей из другого мира. Вполне возможно, что под масками людей в толпе празднующих скрываются Пастух и Ткачиха, а ряженые в рогатые ханья[7] актеры на деле самые настоящие ёкаи.

Дождя она тоже не боится, ведь у нее за спиной висит зонт, подаренный дедом к первому дню в школе. Расписанный вручную, с тяжелой полированной ручкой — кажется, старухе он тоже понравился, вон как впилась в него взглядом.

-Хочешь узнать свое будущее? — хриплый старческий голос ломается, будто за выступающим кадыком спрятано радио. Лицо незнакомки двоится, расплывается сгустком тумана, и Аой моргает. Раз, другой. Вроде та же фигура, но теперь с женского лица на девочку смотрят чуть прищуренные глаза глубокого старика. Дорогая заколка в небрежном пучке седых волос сменилась простой повязкой, а кимоно все то же — только вместо облаков лилово-сумеречный шелк прошили серебряные грозовые стрелки.

-Любовь? Богатство? Что ты хочешь за него?

На крыше дома пронзительно стрекочет сорока. Не на ее ли крыльях небесный пастух пересек Млечный Путь? Жилистая рука тянется к зонту, вокруг запястья повязаны разноцветные нити: зеленая шерсть переплелась с красной и белой, а пурпурная так потемнела от времени, что издалека почти сливается с черной.

-Хочу летать! — выпаливает Аой, и прохожие удивленно оборачиваются, хмыкают, рассматривая ее собеседника. Только сейчас до девочки доходит, что старик ростом всего лишь чуть-чуть не достает до крыши ближайшего дома. Недовольно нахмурив брови, тот ударяет оземь окованным железом концом изогнутого посоха, с которого свисают шелковые кисти. Тотчас его фигура бледнеет на глазах, становится прозрачной, как дождевая завеса.

-Поможете мне стать стюардессой?

Старик некоторое молчит, озадаченно поглаживая тощую бородку. Затем разражается таким хохотом, что с соседних крыш срывается целая стая спугнутых голубей.

-Изволь, — невесомая паутинка у нее перед глазами распадается цепью золотистых искр. Роем светлячков они делают вокруг нее пару кругов — и устремляются вниз по улице.

-Не упусти свое счастье, — снова старуха, но на сей раз кимоно у нее белое, как у невесты. Держа перед собой зонт, она крутит его быстро-быстро, так что нарисованные цветы сакуры сливаются в один снежно-розовый круговорот. — Беги, беги что есть мочи!

В небе раздаются хлопки фейерверков, все вокруг замирают и принимаются снимать на телефоны распускающиеся каскады салюта. Под разноцветными всполохами мельтешащие искры едва заметны, и пару раз Аой свернула не туда, а потом и вовсе заблудилась. Знакомые с детства очертания домов вдруг вытянулись, заточив ее в темном лабиринте раздвижных дверей и безликих окон, заклеенных рисовой бумагой. Неуклюжие гэта скользят по брусчатке, и Аой скидывает их, оставшись в одних чулках.

Почему вокруг никого нет?

Пару раз она решилась зайти за полотняные норэн, но внутри лавок было темно и пахло свежей стружкой, будто кто-то нарочно приготовил декорации к ее приходу. Праздник, однако, дошел и сюда: почти у каждого входа красовалась бамбуковая ветвь, вся увешенная разноцветными танзаку. Искрящиеся позолотой гирлянды фукинагаси свисали сверху гигантскими медузами, спустив разноцветные хвосты до самой земли — за ними не видно неба и не понять, еще ночь или уже светает.

Она уже не шла, а просто брела, отводя рукой бумажные гроздья. А потом в воздухе вдруг потянуло свежестью, будто на реке поутру — и Аой вышла на незнакомую площадь. Посередине — гигантские ворота тори под сенью разросшихся глициний. Пышные гроздья смешались с охапками бумажных гирлянд, воздух наполнен не то шепотом молитв, не то шелестом лепестков.

-Пришла наконец?

Светлячки никуда не исчезли, хотя ей казалось, она давным-давно потеряла их из виду. Светящийся рой кружился вокруг старика, уютно устроившегося в корнях дерева. Раскрашенная маска улыбнулась Аой жутковатой улыбкой от уха до уха, а из-под полы кимоно виднелся кончик пушистого хвоста.

-Долго же тебя носило. Я уж почти было уснул, —ловко подхватив один огонек, тануки прикурил от него нефритовую трубку с чашей, вырезанной в форме лисьей головы. Выдувая одно кольцо за другим, он меланхолично наблюдал, как те послушно нанизывались на свисающие ветви, почти сливаясь по цвету с пышными соцветиями. Аой сообразила наконец, что неплохо бы поклониться.

-Что молчишь? У тебя одно желание, девочка. Говори, пока солнце не вышло, — енот задумчиво постучал себя по круглому пузу. Звук оказался гулким, не хуже барабана, и эхо разнеслось по всей площади. Аой едва не закрыла уши руками: показалось, будто все дома вокруг разразились насмешливым хохотом. А когда обернулась, перед тануки из ниоткуда возник гончарный круг. Свою трубку он, особо не церемонясь, хорошенько выбил о ствол дерева. Неудивительно, что одно ухо у каменного лиса оказалось отломанным.

-Вы... правда можете научить меня летать?

-Знаешь поговорку про учителя? — почесав за ухом, дух шлепнул на круг комок красноватой глины. Бесформенная масса тут же принялась менять формы, хотя тануки к ней и пальцем не прикоснулся. — Дверь-то я открою, а вот захочешь ли ты в нее войти — уже твое дело. Держи!

Аой едва поймала крохотную, еще теплую, фигурку. Острый клювик пару раз ткнулся ей в ладонь, в мягких изгибах по бокам угадывались сложенные крылья.

-И что мне с ней делать?

-Зажарить, — хищно облизнулся енот. — Обжарить в темпуре, а потом обмакнуть в сливочный соус... Мм, объеденье! Да пошутил я, — фыркнул он, увидев ее испуганные глаза. — Можешь считать, желание твое уже исполнено. Мы, духи, слово свое держим. Вот только как ты теперь будешь домой добираться?

Уперев руки в пухлые бока, он рассматривал ее с презрительной усмешкой. Нарисованные глаза хитро прищурились, а в шелесте листвы явственно послышались язвительные нотки.

Раскат грома прогремел совсем близко, заставив вздрогнуть не только предвкушающего сделку тануки, но и близлежащие лавочки, с крыш которых кое-где сорвались и разбились о мощеную улицу угольно-черные плитки черепицы. Енот настороженно понюхал воздух и задрал острую мордочку кверху, прислушиваясь.

-Да понял я, понял, — пробормотал он, разом теряя к Аой всякий интерес. — Интересно, чем это ты ему так угодила... Иди вдоль реки, а там упрешься в ворота. Если не успеешь, придется отдать привратнику ногу или руку, так что лучше поспеши!

Река появилась тут же: разлилась по мостовой серебристой лентой, поднявшись выше крыш домов. Откуда-то сверху Аой увидела тануки: тот по-прежнему сидел под деревом, брезгливо стряхивая капли воды с кимоно, а вода кружила вокруг бурлящей стеной.

Обратно Аой не бежала: летела, такими легкими вдруг казались собственные ступни, будто у нее и впрямь выросли крылья, только не на спине, а на тонких лодыжках. А внизу роился густой сумрак; порой из темноты проступало то гибкое вытянутое тело в звездной чешуе, то чьи-то руки старались ухватить Аой за намокший подол — но всякий раз она умудрялась ускользнуть, перепрыгнуть через невидимую преграду и поспешить дальше.

Ворота выглядели совсем черными в предрассветных сумерках. Резные столбы ощетинились было парой остроносых собачьих морд, но успели отхватить лишь лоскут зацепившегося за гвоздь рукава и гроздь ярко-розовой гортензии, пышно разросшейся на конце лунного пути. Рассохшаяся дверь, конечно, захлопнулась с щемящим душу скрипом, стоило девочке проскользнуть на ту сторону.

Успела.

Вконец запыхавшись, Аой повалилась на четвереньки. Ворот уже не было видно, и никто вовек не поверит, где она была. Но ведь есть еще подарок тануки.

Глиняная птичка грела ее всю дорогу, не давая сбиться с пути в холодном проходе междумирья. Но стоило вспомнить о ней сейчас, и она сама выскользнула из-за пазухи, ударилась о траву и... рассыпалась жухлой осенней трухой. Девочка осторожно тронула пальцем ржавые кусочки листьев и всхлипнула. Неужели, это все? Ради этого она невесть где блуждала всю ночь?

Волшебная ночь понемногу выцветала, сменяя чарующую глубину на блеклый предрассветный наряд. Дождь, которого так опасались звездные возлюбленные, все же пошел, зашелестел вкрадчиво и осторожно, заставив цветы и травы в саду заблагоухать еще сильнее.

Стертые подошвы нещадно саднило, а за порванную и испачканную юкату наверняка влетит от матери. Подставив лицо теплым каплям, Аой глубоко вздохнула и откинула прилипшую ко лбу прядь. Пальцы нащупали в волосах обрезок шелковой нити, затянутой на тугой узелок. А от ладоней отчетливо пахло намокшими птичьими перьями.

[1] Звездный фестиваль (7 июля). Легенда о Орихимэ (яп. 織姫, прядущая принцесса, ткачиха) и Хикобоси (яп. 彦星, пасущий коров, волопас)

[2] заколка с шелковыми цветами

[3] кимоно более простого кроя, чем традиционное

[4] круглый веер

[5] бумажные ленты с пожеланиями

[6] сборник классической поэзии Х века.

[7] маски

Сны момидзи

Добраться до ее дома было то еще приключение. Сперва приходилось часа полтора петлять по горному серпантину, оставляя позади лимонно-желтые рапсовые поля. А затем, добравшись до заброшенного святилища, я ставил машину возле придорожного кафе и оставшуюся часть пути преодолевал пешком через бамбуковый лес.

Словно в гости к божеству, — шутила порой Минори. — И чтобы добраться до храма, нужно преодолеть три тысячи шестьсот ступеней!

Полустертые ступени нескончаемой лестницы ведут круто вверх. Потом внезапно заканчиваются, оборвавшись на полуслове — и тогда приходится искать оставленные знаки: лоскут ярко-синей ткани, позвякивающий на ветру колокольчик или выцветший на солнце брелок Hello Kitty. Чувствуя себя героем старинной сказки, я забираюсь в какие-то дебри и всерьез начинаю подозревать, что проказница снова решила подшутить надо мной, заставляя блуждать кругами. С нее станется, ведь кому-то не нужно утром спешить на работу, пробираясь по пробкам мегаполиса. Заварить чай и медитировать, дожидаясь очередной серии любимой дорамы по старенькому рябящему телевизору — вот и все заботы.

По правде сказать, это еще одна причина, по которой я выкраиваю из своего графика драгоценных полдня, чтобы выбраться за город. После оживленных улиц Кумамото царящая вокруг тишина завораживает. Кажется, что само время здесь остановилось, застыло в изумрудных вечных сумерках. Заросли раскидистого папоротника доходят мне до пояса. Под рассеченными листьями белеют чашечки грибов — а может, это лесные жители, кодама, свернулись калачиком при звуке чужих шагов. Кое-где попадаются каменные торо,[1] практически неотличимые от заросших мхом валунов. Когда-то в них жарко горел фитиль, отпугивая лесные тени, а теперь их единственное пламя — мерцающие огоньки светлячков в потемках.

Вконец запыхавшись, решаю прислониться к огромному валуну и осмотреться. Тот со стороны подозрительно напоминает фигуру медведя, уткнувшегося лобастой головой в куст мелких хризантем. Как знать, может, когда-то давно зверь и вправду замешкался, слизывая медово-сладкую росу с цветов. А после так и остался стоять, поддавшись лесным чарам. По пути мне попадались заброшенные хибары, настолько густо заросшие зеленой порослью, что через год-другой вернувшиеся хозяева вряд ли узнают свое жилище под сплошной завесой цепких лиан.

Неба из-за деревьев почти не видно, а часы показывают половину пятого. Значит, я плутал здесь всего час? Как-то не верится. Впрочем, иногда кажется, что и стрелки часов здесь замедляют свой ход, уступив размеренной колыбели леса. Сквозь шепот ветра до меня явственно доносится тихий смех, травы согласно кивают, повторяя мое имя. Значит, меня уже ждут.

Теперь условные знаки попадаются все чаще: раскачивающийся на бечевке флакончик из-под духов, выцветший на солнце плюшевый мишка, детская сумочка с радужными единорогами. Наконец, последний поворот — и тропа выводит меня к озеру. Здесь и живет затворницей Минори.

Кленовая роща на берегу так разрослась, что за ней почти не видно самой постройки. Пламенеющие на солнце ветви момидзи[2] спускаются к самой воде, подернутой ряской. А возле террасы меня встречают верные слуги Минори: вырезанные из бамбука причудливые фонари с меня ростом. Уж и не знаю, как она наколдовала, чтобы те сутки напролет светились изнутри жутковатым зеленоватым светом, от которого даже меня невольно пробирает мерзкий холодок. Неудивительно, что местные стараются обходить старый дом стороной.

Хотя, возможно, боится она вовсе не людей...

Изнутри доносится шорох, мелькает размытый силуэт за полупрозрачными ширмами. Минори наверняка знает, что я здесь. Хотя сегодня я нарочно явился без звонка: захотелось ее немного поддразнить.

— Ну так что, — спрашиваю я громко, — впустишь меня?

Раздвижная дверь скользит в сторону, и на пороге появляется призрачно-белая фигура, похожая на окуклившуюся бабочку. Похоже, во время уборки Минори наткнулась на свадебный наряд своей матери. Что ж, получилось эффектно, не спорю. Только вряд ли предполагалось натягивать рогатый убор так низко на лицо.

— Входи путник, только потом не жалуйся, — голос девушки звучит глухо; подозреваю, что для верности она нацепила под капюшон пару медицинских масок. Внутри меня встречает витающий по коридору горьковатый аромат травяного чая и сладковатая нотка ванили. Значит, снова пекла булочки, дожидаясь своего гостя.

Только оказавшись во внутренней комнате, Минори сбрасывает свой несуразный наряд и остается в джинсовых шортах и вытянутой майке с грустно-выцветшим Тоторо. Тем смешнее выглядит старинная заколка, которой она подхватывает короткие обесцвеченные пряди.

Все-таки надо было назвать ее Юко,[3] – думается мне, пока хлопочет над угощением. – Или снежно-белой Юкико[4].

Молочно-бледные руки живо разливают по чашкам чай – из кособокого обшарпанного чайника, еще заставшего, наверное, неспешные чаепития эпохи Мэйдзи. Надо же, как ради меня стараются. Изловчившись, я перехватываю бутылочку минералки, которую хитрюга припасла для себя.

— Размечтался, – коротко подстриженные ногти вспыхивают зеленым, как крылья жука. Минори со смехом тянет добычу на себя, потом машет рукой, прихлебывая мой чай. – Как там погодка, кстати? Дождя нет?

— А то ты сама не знаешь, – отзываюсь я. Будь за окном пасмурно, я бы не застал Минори дома. Больше всего она любит часами сидеть у озера и рисовать, пока вся вода на мелководье не окрашивается разноцветными разводами акварели. А когда выходит солнце, ярко-алыми узорами расцвечивается нежная кожа девушки, и тогда Минори неделями не показывается из дома.

Некоторое время мы молчим, наблюдая, как в углу крохотный паучок трудится над своей паутиной. Минори по натуре ужасная чистюля, но вот паутину отчего-то трогать не спешит.

— Так о чем ты хотел спросить сегодня?

— А разве я не могу прийти просто так?

Девушка насмешливо щурится и внезапно щелкает пальцами у самого моего уха – далеко не в первый раз, но я все равно моргаю от неожиданности и проигрываю.

— Совсем-совсем ничего? – передразнивает она меня, растирая подушечками пальцев невидимую паутину, и отворачивается к стене.

Что бы ни случилось…

Мало-помалу по стене начинают играть разноцветные всполохи. Нить в руке Минори то вспыхивает огненной росой, то снова угасает. Что-то начинает ощутимо бурлить под дощатым полом, и я представляю переплетенные корневища водяных лилий, которые тоже вспыхивают иссиня-зеленым, распугивая рыбу. Даже паучок в углу замирает, и его купол переливается живым перламутром.

Я молчу. Минори строго-настрого запретила мне говорить или шевелиться в такие моменты. Даже когда невидимые бубенцы начинают звенеть в висках, а чашка в руках внезапно становится такой холодной, что у меня немеют пальцы. И всякий раз, когда девушка снова поворачивается ко мне, лицо у нее незнакомое, чужое.

— Ничего не выйдет, – звенит надтреснутый хрусталь, а я все пытаюсь вспомнить, кого же мне напоминают эти странные, заострившиеся черты. – Совсем ничего.

Чашка падает из моих рук на татами, и холод отступает. Откровенно говоря, я и сам предполагал такой исход, и все же не могу сдержать разочарования.

—А может быть, все-таки… – начинаю я, но тут Минори метко кидает в меня кусочком печенья.

— И зачем ты ко мне ходишь, раз все равно не веришь? – в сердцах, уже своим голосом, восклицает она и сворачивается калачиком на груде расшитого серебром шелка. – А теперь топай, я спать хочу.

Оставив на крыльце завернутый в зеленый шелк сверток – символическая плата, чтобы вырезанные из бамбука сторожа не заставили в отместку плутать до темноты, – я задерживаюсь возле одного особенно раскидистого клена, опоясанного сплетенной из трав симэнавой[5]. В изгибах коры угадываются добродушные старческие очертания, возле корней стоит миска еще теплого риса – какую бы еду ни готовила Минори, та всегда оставалась теплой до последней крошки.

И тебе приятных снов, Мино-сан,[6] – бормочу я, прикрепляя букетик бледно-желтых хризантем. И замечаю среди листвы молодой побег с выцветшими, словно подернутыми по краям инеем, острыми листьями.

[1] фонари

[2] клен

[3] дитя полуночи

[4] дитя снега

[5] веревка

[6] обращение к пожилым людям

ПоделитьсяСохранить в закладках

6 просмотров1 упоминание

Сказки на витражах

21 авг 2024Мария Кеваева

Редактировать