Снова забыл Яну

Глава 1

Довольный фермер Пустышкин стоял у дойной линии, и с удовольствием смотрел на слаженную работу. Козы заходили сами, становились на места, стаканы присасывались к соскам — только подноси. Молоко само бежало по прозрачным трубкам. Василий только загонял их и надевал стаканы — всё остальное делала машина. Корм сыпался ровно, молоко тоже уходило в онлайн-магазин, и Пустышкин чувствовал себя настоящим современным фермером.

А ведь было время, когда всё было совсем не так.

Мужчина вспомнил, как пятнадцать лет назад, когда он только начинал, у него было всего три козы. Белые, одинаковые на вид, но каждая со своим характером.

Две были наглыми, бойкими, лезли вперёд, требовали внимания, и если их не подоить вовремя, начинали бодаться, кричать, топтаться. Их нужно было доить первыми, иначе хрен догонишь в поле! Смоются и свищи…

А была третья. Яна.

Яна была спокойной. Большой белой козой без единой серой отметины. Она никогда не лезла вперёд, не бодалась, не кричала. Мерно и степенно стояла Яна в углу загона и ждала. Долго, терпеливо, как будто знала, что её время всегда придёт. Но не всегда — вовремя.

Ведь Пустышкин постоянно о ней забывал.

Утром, когда он подходил к загону, первым делом доил наглых — иначе они сбегут, и потом не соберёшь. Потом спешил к корове, потому что если её не подоить вовремя, лягнёт или не даст молока. Корова-то была тоже с характером. Потом — птицы, ворошить или дать сено, корм для телят.

А Яна стояла в углу и ждала.

— Яна, — бормотал Пустышкин, пробегая мимо. — Я сейчас. Потерпи.

Яна, улыбаясь, терпела. Она всегда терпела. Придет ее время.

В обед Пустышкин вспоминал про неё, но уже надо было кормить кур, чистить поилки, собирать в скирды сено. Мужчина смотрел на Яну, мирно жующую траву, через забор, махал рукой: «Подожди». А она и ждала. Стояла, пережёвывала жвачку, и терпеливо смотрела на хозяина.

Ближе к вечеру Яна снова стояла в том же месте. Пустышкин уже спешил закрывать птичник, потом возился с индюшатами — тот еще геморрой. Потом проверял загоны.

И Яна стояла, спокойная, как всегда.

Не наглая, не требовательная, не лезла вперёд. Просто ждала. Улыбалась. Придет ее время.

А потом наступала ночь. Пустышкин ложился в кровать, уже почти засыпал, и, но что-то его не отпускало. Какая-то тревога, чувство, что он что-то забыл. Он ворочался, ворочался, пока не подходил к окну…

А в окне…

В темноте, под светом тусклой уличной лампы у загона, стояла Яна. Коза по-прежнему стояла на том же месте, где он оставил её утром, и спокойно смотрела на дом. Степенно, терпеливо, будто знала, что он вспомнит.

Пришло ее время.

— Яна! — Пустышкин подскакивал, натягивал штаны и бежал в загон, с фонариком, с ведром, с кремом для вымени. Мужчина садился рядом с ней и, уже тоже улыбаясь, начинал доить. «Ну, здравствуй. Я, прости, опять забыл».

Яна, довольная, молчала. Коза стояла, позволяла себя доить, и в её желтых глазах не было упрёка. Только знание того, что ее время всегда придет.

Так повторялось много раз. Пустышкин доил её и в полночь, и в час ночи, и когда луна была в зените, в лунном свете она казалась нереальной — большой белой половинкой луны… Мужчина знал, что Яна не уйдёт, не рассердится, не обидится.

Однако Пустышкин с той поры часто думал:

Вот так наглые лезут вперёд, их доят вовремя. А спокойные ждут — и оказываются под рукой совсем не вовремя. Но именно они, эти спокойные, терпеливые, становятся основой.

Яна стала матерью всего его нынешнего стада. Все его козы — её дети, внучки, правнучки. А она, первая, так и осталась той, кого он вечно забывал, но кого запомнил навсегда.

И теперь, стоя на дойной линии, глядя на слаженную работу поршней и шлангов, мужчина иногда ловил себя на мысли, что среди всех этих белых, одинаковых коз, ему не хватает одной. Спокойной. Терпеливой. Которая умеет ждать.

И которую, кажется, забыли в прошлой жизни.

— Яна, — вспоминал иногда ферме сам себе. — Снова я о тебе вспомнил…

Все очень похожие на предицу козы оборачивались. Большие, белые. Безрогие или с загнутыми круто большими рогами. Они улыбались — как Яна. Теперь — их время.

Пустышкин улыбался в ответ. В этой общей памяти было что-то важное, что нельзя передать словами. Понимание, что самые тихие, самые незаметные часто оказываются прародителями чего-то очень большого. И что иногда, даже когда тебе кажется, что всё забыто, кто-то всё ещё стоит под тусклым светом уличного фонаря и ждёт, когда ты вспомнишь.