Снеженика

Снеженика

У каждого в жизни бывают моменты, когда в ответ на некое изречение, абсолютно невинное, плоское и бородатое, возникает острое желание добраться до его автора и сделать с оным что-нибудь уголовно наказуемое. К его счастью, обычно автор анонимен или давно уже покоится с миром.

Так вот и мне однажды страшно захотелось узнать, кто первым ляпнул, что встречать Новый Год в одиночестве плохо. А узнав, поймать и причинить особо тяжкие телесные повреждения. Желательно с необратимыми последствиями.

Такое желание возникло у меня немедленно после того, как я положила – очень-очень аккуратно – телефонную трубку на жалобно звякнувший рычажок. Люся – замечательная подруга, но иногда мне хочется ее придушить. Сейчас мне хотелось этого до дрожи в пальцах. Из-за совершенно невинной фразы.

«Как, ты будешь встречать Новый Год одна?! Какой ужас!»

Нет, какая сволочь придумала, что это плохо, а?

Спору нет, кому-то жизнь не в жизнь без сумятицы предпраздничных приготовлений, а кому-то от одной мысли об очередях и пробках становится нехорошо до такой степени, что сами собой в голову лезут мысли о государственном перевороте. С единственной целью: захватить бразды правления и под страхом расстрела китайской пиротехникой запретить праздник облезлых елок, тазиков «оливье» и неизбежного недельного похмелья. Каждому свое, как говорится, а вкусы в приличных компаниях оспаривать не принято. Но то – природа и темперамент.

А вот как быть, если вы обожаете эти хлопоты, если вы настроились на веселую пирушку в хорошей компании, а потом вдруг с разбегу налетели на неумолимые и непредсказуемые «непредвиденные обстоятельства»? И остались в гордом одиночестве перед праздничным столом, накрытом на энное количество персон – от двух до бесконечности, нужное вписать? Тогда у вас, разумеется, есть все основания негодовать по поводу испорченного торжества. Тут и самый заядлый оптимист задумается о возможном переходе в ряды идейного противника.

А как быть, если друг и даже немного более того с треском хлопает дверью только потому, что утомленная тусовками и дискотеками отнюдь не тургеневская барышня желает встретить праздник непременно дома и при свечах, а никак не на чужой даче у незнакомых людей? И ведь все основания есть для упрямства! Сколько таких барышень находят по весне в процессе таяния снежного покрова? А сколько их вообще больше никогда не находят? Достаточно глянуть мимоходом на заголовки в газетном ларьке, чтобы всю сомнительную романтику отшибло напрочь! Тут уж не то что на чужую дачу – за порог страшно выйти будет…

И что таки делать в такой вот ситуации? Любителям логических выкладок таким вопросом лучше не задаваться, ибо задача эта с великим множеством неизвестных и переменных. Многое зависит не только от характера барышни, степени привязанности и количества этажей в заботливо выстроенном воздушном замке, но и от того, с какой ноги нынче поднялась упомянутая барышня, и даже от того, чего хочет ее левая пятка.

В итоге одна быстренько вызвонит такую же несчастную, одинокую и всеми покинутую подругу, и всю новогоднюю ночь они будут устраивать друг другу сеансы кухонного психоанализа за бутылочкой-другой-третьей чего-нибудь в меру крепкого, к утру напьются до полной невменяемости и рухнут спать в полной уверенности, что все мужики – козлы.

Другая ударится в истерику и до рассвета будет художественно орошать слезами подушки, утром посмотрит в зеркало, ужаснется и потратит массу времени и дорогой штукатурки, чтобы замаскировать распухший нос и красные глаза. Потом вспомнит, что косметику покупала для соблазнения беглого кавалера, а не для маскировки следов своих страданий, и вновь умоется горючими слезами. Завершатся эти водные процедуры опять-таки походом к зеркалу и новыми рыданиями, но уже сухими и злыми: по поводу потраченного зря времени, испорченного макияжа и пятен потекшей туши на новеньком, специально прикупленном и очень откровенном халатике. Еще и подушки сушить придется…

Есть и третий вариант, и пятый, и десятый, и сто одиннадцатый… выбирай не хочу. Вот только почему-то не хочется. Уж очень они все скверные, эти самые варианты. Для неудачников. А я себя к таковым причислять не намерена. Если разобраться, в сложившейся ситуации можно найти массу положительных моментов! Ну, для начала я узнала о том, что друг и даже немного более того абсолютно не выносит малейшего несогласия с его планами. И узнала до возможного замужества, а не после оного. Наверняка это открытие сберегло мне массу нервов, а они лишними не бывают. А еще отныне я не стану сбиваться с ног в поисках любимых им, но так и не оцененных мною по достоинству деликатесов. И, наконец, мое хладное тело уж точно не найдут по весне перепуганные дачники. Чем не повод для веселья?

Немного посмотрев, как раскачивается связка ключей в замке, я подошла к двери и аккуратно повернула ключ. Язычок защелкнулся, и я внезапно словно сбросила с плеч привычный и потому уже незаметный груз. Даже если захочет, он уже не вернется. Я просто его не впущу. Все, что было, было в прошлом. Там, до щелчка. А теперь начинается совсем новая жизнь.

Мимоходом оторвав предпоследний, вчерашний листик календаря, я полюбовалась оставшимся и задумчиво спросила саму себя:

- Что будем делать?

И сама себе бодро ответила:

- Праздновать!

Я вовсе не отношусь к тем людям, которые испытывают извращенное удовольствие от беготни по магазинам. Мне не нравится дергать и без того задерганных до полного безумия продавцов, путаться в бесчисленных пакетах с подарками и продуктами, мучительно пытаясь вспомнить, все ли куплено, и застревать в километровых пробках на каждом светофоре. Подарки я готовлю загодя, и почти всегда они сделаны моими руками. Кого удивишь китайским барахлом? А вот ажурная красавица-шаль, кружевная кофточка, пара красивых варежек – это совсем другое дело. Это – от души, сделанное с любовью и заботой… А продукты понемногу закупаю загодя, раскладывая по полочкам огромного холодильника. То, что остается прикупить непосредственно перед праздником, всегда можно взять без особых проблем утром. Чем я и занялась.

Не спеша и вдумчиво прогулявшись по дорогому и потому не слишком многолюдному супермаркету, я сложила в корзинку только то, что люблю сама, и тихо порадовалась: прогулка обошлась едва ли не дешевле похода на рынок. Впрочем, много ли надо одной? Баночка моих любимых маслин, сулугуни, соевый соус и мороженая горбуша, вино с моим именем – вот, собственно, почти все… хотя курочка мне тоже нравится, и чихать я хотела на птичий грипп!

В отделе бакалеи я попросила симпатичную и еще не совсем умученную девушку подобрать мне копченый окорочок помясистее.

- Только, пожалуйста, непременно левый!

Медленно впадая в ступор, девушка порылась в окорочках, завернула копченую куриную ножку в пленку, пришлепнула сверху ярлычок с ценой и весом, и почему-то шепотом спросила:

- А почему левый?!

- А это основа моей религии! – таинственно поведала я. – Нужно есть все левое, тогда мужчины любить будут!

Никогда не думала, что глаза могут стать такими большими. Любой японский аниматор, увидев сейчас эту красавицу, немедленно совершил бы харапуку.

- А… как это?

- Так сердце-то слева! – подмигнула я и упорхнула к кассе, очень довольная своим озорством.

Маленькая ревизия показала, что отложенных на праздник денег почти не убавилось. Девиз «все для себя, любимой!» оказался весьма полезен… Поразмыслив, я отправилась в салон красоты, настолько элитный, что даже накануне Нового Года в нем не было очереди. Впрочем, может, все заранее навели марафет? Прайс вполне мог стать причиной обширного инфаркта, но мне сейчас море было по колено. В конце концов, могу я раз в жизни побарствовать на честно заработанные деньги?!

Через несколько часов, разглядывая себя в зеркало, я поняла, что поторопилась. Одного раза явно будет недостаточно. Не то чтобы до визита в салон я походила на замурзанную Золушку – отнюдь, мужчины на улице исправно оборачивались. Но теперь было очевидно, что сегодня будут оборачиваться даже каменные атланты и светофорные столбы. И мне это нравилось. Конечно, ежедневно сюда ходить не получится – понадобится муж-миллионер, а миллионеров на всех не напасешься. Но вот хотя бы раз в месяц… особенно если подналечь на работу, а потом на законном основании вытребовать у начальства прибавку к зарплате…

Приятно все-таки чувствовать себя сказочной принцессой! Ну, пусть не сказочной – вряд ли в сказках носят шпильки и мини-юбки… Так ведь оценивать все равно некому! А своя рука – владыка, захочу быть сказочной – и буду! И никто не оспорит блистательного титула. Вспомнив, как часто маме приходилось стирать тюлевые занавески, пока я не выросла и не перестала в них драпироваться, устраивая королевские приемы для кукол, я прямо из салона побежала в ближайший «Мир ткани».

Блестящий и совсем недорогой лилово-черный креп-атлас, несколько отрезов органзы для занавесок – от серебристого через пяток оттенков голубого и синего к лиловому, густо затканному серебряными снежинками, несколько пакетиков серебряного, белого и полупрозрачного на просвет, похожего на крупчатый мартовский снег бисера исчерпали мой праздничный бюджет. Зато прибавили настроения. Домой я летела как на крыльях, прижимая к груди невесомые свертки.

Когда с фантазией все в порядке, можно обойтись без диплома швеи. Раскроив органзу и атлас на полусолнца, я не стала заморачиваться с подрубкой и просто подпалила края зажигалкой, забытой другом и немного более того. Из атласа сшила юбку под самую грудь, органзу послойно – от серебристого снизу до лилового сверху – пристрочила к юбке, оставив полотнища несшитыми спереди и сзади. Из обрезков изваяла фантазийный топ на одной бретели, и пришила к нему всю эту развевающуюся и сверкающую роскошь. Помудрив над несколькими оставшимися полосками органзы, я свернула из них розочки и пришила к поясу. А бисер, не мудрствуя особо, нанизала на тонкую проволоку с трансформаторной катушки, которую все никак не могла собраться выкинуть – и хорошо, что не собралась. Изваяв из бисерных низок нечто среднее между короной и заснеженным вороньим гнездом, я с замирающим сердцем нырнула в шелест органзы и атласа, надела на голову бисерное великолепие, и подошла к зеркалу.

Честное слово, ради этого стоило самой прогнать кавалера.

И хорошо, что он этого не видит. Сейчас бы с пеной у рта доказывал, что толкинисты – это жуткая тоталитарная секта. А я, между прочим, ни разу не толкинистка. Я даже «Властелина Колец» не смотрела…

Кстати. О птичках…

Оставив серебристо-лиловый наряд дожидаться своего часа на кровати, я прихватила купюру – одну, чтоб не вводить себя в соблазн – и быстренько смоталась до подземного перехода. Торговец контрафактом уже паковал красочные коробочки, но охотно отложил свое занятие и добыл из картонного ящика диск с мужественно небритыми и лохматыми героями при плащах и мечах.

Да, конечно, полностью согласна. Нарушение закона в чистом виде. При полном моем содействии. Но брать лицензионный диск за очень немаленькие деньги меня жаба задавит. Большая, зеленая и в пупырышках.

Уже собираясь уходить, я зацепилась взглядом за еще один диск и горько пожалела, что не залезла к самой себе в долги и не прихватила еще одну сторублевку. Потому что в ящике лежал диск со всеми фильмами «Звездных Войн». А я его давно искала, только все не успевала купить – из-под носа уводили…

Поменять? Так ведь сразу все хочется… Я замялась, не в силах выбрать что-то одно. При виде моих страданий темпераментное дитя Кавказа расплылось в голливудской улыбке:

- Вах! Дэвушка, нэ гляди, раз поцелуй – и бэри оба!

А почему бы и нет, подумала я и подставила щеку. Наивная…

Отдышалась я только в лифте. Не знаю, как насчет всего остального, но целоваться усатый брюнет явно умел. И очень любил. Убедившись, что диски при мне, не выпали при паническом бегстве и не помялись, я заподозрила левую куриную ногу в том, что мною же приписанные ей обширные возможности - не выдумка.

И кто меня, спрашивается, тянул за язык?..

Что-то в этом все-таки есть. Сумятица бесконечных приготовлений напрочь убивает весь восторг ожидания праздника, такой яркий и захватывающий в детстве. Ну, оно как раз понятно – дети у плиты сутками не стоят… А так – еще только вечер, а праздник уже готов. Пусть даже только для самой себя...

Не дождетесь. Сакраментальной фразы про «все мужики – ко…», я имею в виду. Ну, не везет мне на них. Такая вот уродилась. Что ж теперь, всех стричь под одну гребенку? Делать мне больше нечего…

Вот так, скромненько и со вкусом: непременная новогодняя икебана, собственноручно состряпанная из блестящего серпантина, пары надувшихся от важности заграничных стеклянных шаров, в которых я отражаюсь подозрительно круглолицей и узкоглазой, протертого на терке пенопласта от упаковки микроволновки – и шикарной еловой лапы. Лапу подарил сегодня утром толстощекий карапуз на детской площадке. На, тетя, играй и не куксись. Лапа, между прочим, была раза в два длиннее карапуза. Нет, не все мужики – пресловутые «ко…»

В кладовке, в картонной коробке, куда я сваливаю разную мелочь, которая вроде и не нужна, а выкинуть жалко, нашлась пара ароматических свечей, а на полке со всякими безделушками – витой подсвечник с драконами, соотечественник елочных шаров. Из посудного шкафа на стол переселились два – а вот вдруг кто-то зайдет на огонек без предупреждения?! – хрустальных фужера, салатники отправились в холодильник вместе с бутылкой «Абрау-Дюрсо», а пицца с той самой левой курятиной - в микроволновку.

Чего-то не хватало.

Подумав, я решительно оттащила в сторону компьютерный стол, а на его место, к самому окну, подкатила журнальный столик и накрыла его только вчера законченной, накрахмаленной и отутюженной скатертью. Два месяца корпела над схемой сумасшедшей сложности с крючком и белым ирисом, хотела подарок сделать суженому-ряженому… вот и сгодилось.

Теперь было в самый раз. Икебану в самый центр столика, остальное – вокруг в художественном беспорядке, а свечи – на подоконник. На девятом этаже вряд ли кто-то станет подглядывать за одинокой принцессой, прогнавшей очередного принца на белом «мерине» на поиски менее осторожной дамы сердца… Да и окно замерзло до полной непрозрачности…

Разложить по тарелочкам и вазочкам любимые корейские салаты из спаржи, кальмаров и морских грибов, порезать пиццу и открыть коробку с черносливом в шоколаде – дело нескольких минут. Одеться в то, что я сшила на скорую, но очень легкую руку – еще быстрее. Свечи зажечь, лампу погасить… даже немного жаль, что бывший друг и немного более того не узнает, как замечательно я проведу этот праздник!

А все-таки – до чего удачно причудливое вязаное кружево сочетается с моим нарядом и морозным рисунком на окне… Сказка… Если всмотреться, зимние кружева очень напоминают заснеженную лесную поляну. Вот ель, лапы в белых варежках сугробов. Вот морщинистый, кряжистый ствол старого дуба в чеканном серебре инея. А вот кто-то в шубке, опушенной белым мехом, выглядывает из-за дерева, а рядом – гроздья сверкающих ледяных ягод…

И кто бы это мог быть? Неужели Снегурочка? Румяная, синеглазая… холодная… Такую не дерзнут пригласить в сомнительную компанию, и не хлопнут дверью, получив отказ. Выйдет сейчас на поляну, наберет морозных ягод, уйдет дальше по своему волшебному лесу- веселая, беспечальная…

А я останусь. При двух запотевших фужерах с ледяным шампанским, при дурманно пахнущих свечах. Одна. Живая и теплая. И никому не нужная со своими старомодными нравами…

Эх, мне бы туда, на эту полянку! Пару ягод снеженики в рот – и оледенеешь навсегда, и уже две снегурки побегут в сказочный зимний лес по волнистым снегам, беспечные, озорные… холодные…

И с чего бы так плакать хочется? Праздник у меня или нет?!

Кстати. О празднике. Это сколько ж я в окно смотрела, если стрелки вот-вот на полуночи сойдутся? Вовремя спохватилась, не хватало еще Новый Год проворонить – буду потом весь год ворон считать. Известное дело, как встретишь, так и проживешь, а в моей работе рассеянность ни к чему…

Осторожно тронув ножкой своего фужера краешек бесхозного, я прислушалась к тягучему звону.

- С Новым Годом, Снегурочка! – прошептала тихонько. – С новым счастьем, сестренка!

Заоконная тьма взорвалась сверкающим грохотом. Нет, не локальный Армагеддон. Всего лишь новогодний салют из фейерверков и петард – земляков моего подсвечника. Редкая ракета долетит до девятого этажа, шипя и плюясь трескучими искрами… дядя Гоголь, не бей меня больно, я больше не буду! Впрочем, меньше не буду тоже… Вот шампанское допью – и пойду спать, пусть только это светопреставление закончится. Обычно боекомплекта больше, чем на час, не хватает…

Вы верите снам?

Я лично – нет. Особенно таким вот странным. Стоило лечь в постель и закрыть глаза – и сон накинулся на меня, как бродячий пес на авоську с колбасой. Не успев мяукнуть, я оказалась в зимнем лесу, на смутно знакомой поляне. Осмотрелась, с растущим внутри холодком узнавая пышные снеговые рукавицы на еловых лапах, заиндевелый дубовый ствол и колючий звездный свет в черном ледяном небе…

Эту поляну я видела в морозных узорах на стекле собственного окна. Но раньше – гораздо раньше – мне довелось побывать в очень похожем месте… Наверное, наяву я никогда бы не вспомнила о нем, но сны – известные плуты, что им причуды ненадежной человеческой памяти?

Они играют с нею как хотят, извлекая из самых потаенных кладовых неожиданные воспоминания, перемешивая их в невероятных сочетаниях, заставляют сердце замирать в предчувствии чуда – и одним небрежным движением стирают причудливый образ миг спустя после пробуждения…

Все верно, ночное – ночи. Довлеет дневи злоба его. И все – суета сует и всяческая суета…

Что еще за ерунда лезет в голову?! А ну-ка брысь!!!

Перепуганные обрывки чужой и ненужной мудрости прыснули в разные стороны, не оставляя следов на девственной белизне поляны. И плыл над заснеженными елями невесомый, призрачный, обещающий смех беспечальной ледяной девы…

Здравствуй, сестренка…

Никогда не пытались поймать такси ранним утром первого января? Вот и не пробуйте. Все равно не получится. Мужику, который притормозил возле меня и призывно распахнул дверцу, было просто по пути, да и заработать на классическое русское лекарство от похмелья хотелось.

Вопрос об оплате мы решили очень быстро, к взаимному удовольствию. Я расплатилась вперед и натурой… фу, какие вы пошлые! Всего лишь бутылкой водки в ярком пакете с Микки-Маусом. Хорошей, качественной водки, с незапамятных времен украшавшей мой холодильник. Осталась в наследство от очередного принца… сейчас уже и не упомню, чем ему не угодила.

С видом знатока слегка опухший мужичок повертел в руках самую твердую из валют, прищелкнул языком и убрал призывно булькнувшую бутылку в бардачок.

- Куда едем?

Точного адреса я назвать не могла – его просто не было. Но моего случайного спутника вполне устроило обещание сказать, где остановиться, и старенькая «копейка», бодро пофыркивая выхлопной трубой, покатилась по совершенно пустому шоссе. ВАЗ итальянской сборки – это вам не хлипкий паркетный внедорожник, ей не то что -20 – все -40 нипочем!

Патрульные ДПС на выезде из города проводили нас тоскливыми взглядами, но останавливать не стали: во-первых, похмельный, как и они, водила правил не нарушал, а во-вторых, что возьмешь первого января с владельца такой дряхлой колымаги? Даже на пиво не хватит…

Наверное, таких ненормальных попутчиц хозяину «копейки» в жизни не попадалось. Он-то полагал, что я еду куда-нибудь на дачу к друзьям, или в загородный коттедж, задержавшись в городе перед праздником. А вместо этого легкомысленная особа в лыжной шапочке попросила остановить в совершенно глухом месте, там, где дорога рассекала нехоженый лес, и ровную белизну снега нарушали только строчки лисьих следов и крестики птичьих лапок.

Пока он таращился по сторонам, пытаясь вычислить признаки жилья, я выбралась из машины, достала из рюкзака снегоступы, вбила носы валенок в широкие ремни креплений, помахала на прощание рукой и решительно направилась в чащу. Если память мне верна, то вот эта раздвоенная у вершины сосна с приметным изгибом ствола – та самая…

Покрутив головой и энергично высказавшись, водитель газанул, и машина, недовольно взвизгнув покрышками, скрылась за поворотом.

Сначала было тихо, словно в уши набили ваты. Только поскрипывал под ногами снег. Потом я стала различать тихое попискивание синиц. Откуда-то долетела резкая дробь – дятел. Вымерший на первый взгляд лес жил своей потаенной жизнью, скрытой от посторонних глаз и ушей. Я пока еще была посторонней. Но я постараюсь…

Не скажу, что это было просто. Все-таки столько лет прошло… Но одна за другой всплывали в памяти приметы того пути, которым папа однажды как-то прошел со мной, маленькой, на плечах, проваливаясь в снег почти по колено, и я шла вперед, медленно, но верно приближаясь к цели своего пути.

Вот он, поваленный ствол огромной ели, с которой мы ломали лапник на растопку. Лапника не осталось, хвоя осыпалась, и сам ствол просел в нескольких местах – прогнил и сломался. Но ветки вполне годятся, чтобы развести костер – как тогда, в детстве…

Вытоптать место для костра, наломать сухостоя, сложить шалашиком, ухватить ленту бересты с упавшей березы, пододвинуть поближе пару толстых сучьев, выволочь с треском валежину для сиденья – все это возвращало мне давно забытое ощущение праздника. Как тогда…

Мы жгли костер, жарили хлеб и ломтики сала на прутиках, пели и смеялись, прихлебывали из термоса обжигающий чай, заваренный мамой в ближайшем сугробе… ах, какой это был Новый Год! Самый лучший в моей жизни… Потом родители ставили палатку и стелили спальники, разжигали спиртовую печку, чтобы было теплее спать, и папа все шутил, что можно погреться изнутри, а не снаружи, а мама смеялась и отвечала, что на такую громадину никакого спирта не хватит…

Я смотрела, как язычки огня жадно облизывают наломанные веточки, и улыбалась. Это было так давно… но кто сказал, что этого больше не будет? Все здесь – и сало, и хлеб, и термос, и палатка… Я буду жечь костер и жарить сало, а ночью, когда прогорят и подернутся сизым пеплом угли, я буду смотреть на ледяные звезды – в городе их не увидишь, а в лесу все небо засыпано колючим лучистым бисером…

А следующим утром я схожу на дальний край поляны, туда, где растет снеженика. Я помню ее. Неважно, что ее зовут калиной обыкновенной. Я нашла грозди хрустальных ягод с просвечивающими сквозь лед рубиновыми сердечками, принесла к костру и спросила, что это такое. И папа сказал, что это ягоды снеженики. И что их может найти только тот, кто родной этому лесу. Потому что ими лакомится Снегурка…

Спасибо, папа, за сказку…

А потом я улягусь в палатке: смотреть, как расхрабрившиеся синички таскают мелко покрошенное сало, как снегири склевывают хлебные крошки, и грызть ягоды… Я помню этот ни с чем не сравнимый вкус. Сначала обжигающий губы и нёбо лед. Хруст. И горько-сладкий, с кислинкой, привкус, свежий и терпкий, от которого проясняется зрение и обостряется слух, и самые простые вещи начинают казаться исполненными тайного, волшебного смысла…

А когда придет время возвращаться, я уже не буду идти в настороженном безмолвии. Я уже буду своей. Лес вспомнит меня и проводит – синичьими трелями, свистом поползня, а может, и свирельным голосом свиристелей… А через год я вернусь сюда снова. И еще через год… А если однажды найдется принц, который захочет разделить со мной эту сказку, и у нас появится маленькая принцесса, мы непременно возьмем ее с собой. И я изо всех сил буду делать вид, что не вижу, как она тянется к сверкающим гроздьям, и удивлюсь, когда она принесет их к нам. И расскажу ей сказку о ягодах Снегурки…

Ты ведь поделишься с ней, сестренка?..

Как разбудить дракона

- Как меня бесят эти мужчины!

Как именно они ее бесят, читалось буквально во всем. От светлого завитка на виске до бедного лака, который просвечивал сквозь носок колготок в вырезе босоножки. От гневного блеска голубых глаз до резкого движения, которым Эльвина поправила складки короткой юбки, приземляясь за столик суши-бара.

- Нет, вот скажи, это нормально? - потребовала она у подруги, которая успела заказать их любимый сет, и теперь с твердостью стоика готовилась выслушивать Эльвину. Обычно тихая и сдержанная, та кипела и клокотала. Стало быть, дело не в том, что ей сделали не тот подарок.

Или все же сделали?

- Куда нормальные люди едут отдыхать? - вопрос был явно риторическим. - Испания, например. Апельсины на деревьях прямо на улице. Коррида какая-нибудь. Фламенко.

Лия сомневалась, что подруге так уж нужна Испания с корридой и фламенко. Просто то, что ей сосватали, было нужно еще меньше.

- Или вот Норвегия. Красота же! Хоть и север.

Зиму Эльвина терпеть ненавидела. Если Норвегия - красота, куда ее потащил свернутый на туризме братец?

- Ху-а-шань! - по слогам продекламировала Эльвина. Прозвучало это как самое грязное ругательство.

- Китай?

- Китай, - со вздохом подтвердила девушка. Подошла официантка, принялась расставлять приборы, принесла роллы. Эльвина ухватила палочки, мстительно нацелилась на "Калифорнию".

- Дикие горы. Я заглянула в интернет. Там более сотни смертельных случаев среди туристов! Там четыре метра надо идти над пропастью по узенькой дощечке! Смерти моей твой брат хочет, вот!

Ролл окунулся в соус.

- И главное - туда надо лететь на самолёте!

Вот в чем дело. Лия сочувственно кивнула и принялась перекладывать роллы к себе на блюдечко. Самолеты внушали подруге сверхъестественный ужас. Эльвина говорила, это у них семейное. Ее родители тоже боялись летать. Точнее, боялась мама. Отец летал спокойно, пока не женился и не попал под влияние супруги, которая провожала его в каждую командировку, как на эшафот. В конце концов тот попросил, чтобы в командировки его больше не посылали. Нервы дороже. А там и дочка подросла, с такой же лютой фобией.

- В Испанию или Норвегию тоже поездом не особо, - напомнила Лия.

- Туда можно доплыть! А на эту Хуашань - только долететь. А я не могу, ты же знаешь!

- Знаю.

Лия немного подумала. Как раз хватило времени прожевать и проглотить. И повторить. Если не принимать во внимание страх перед полетами, Эльвина была очень даже милой девушкой. Умной и рассудительной. Лучшей спутницы она брату не пожелала бы. Но представить его домоседом, как ни крути, не выходило. Чудная пара. Которую надо спасать.

- А ты не думала сходить к психологу? Мне кажется, твоя фобия - это проблема, без которой жизнь станет намного проще и интереснее. У меня есть одна знакомая, она уже не практикует. Но если я попрошу...

Эльвина вцепилась в палочки так, что костяшки пальцев побелели. И зажмурилась.

- Ты с ним заодно, - несчастным голосом сообщила она. - Он тоже мне психолога предлагал. Но я же не сумасшедшая! Я просто боюсь!

- Эли, - Лия мягко накрыла ее руку ладонью. - Никто не считает тебя сумасшедшей. Но подумай сама: двадцать первый век. Границ почти не осталось. Весь мир открыт. Можно увидеть все, что захочешь: хоть корриду в Испании, хоть Мачу-Пикчу в Перу, хоть кенгуру в Австралии. Были бы деньги и желание. Отказываться от всего этого только потому, что страшно сесть в самолет? Разрешить страху и дальше управлять твоей жизнью? И если бы только твоей...

Эльвина молчала, но Лия видела: та слушает.

- Так я позвоню психологу?

Эльвина еще помолчала. Потом выдохнула сквозь судорожно стиснутые зубы.

- Позвони.

В самолет Эльвина поднималась с закрытыми глазами. Психолог очень старалась, только поэтому девушка и согласилась лететь. Страх уступил место обреченности, но не могла же она отказаться, в самом деле? Как потом Лие в глаза смотреть? Она так хотела помочь...

- Я тобой горжусь, - шепнул Андрей, помогая невесте устроиться в кресле. В ответ получил вымученную бледную улыбку. С кем другим давно бы уже психанул и забил, пусть разбирается со своими тараканами. Но Эльвина не притворялась. А он знал, что такое настоящий страх... То, что она согласилась на терапию, и теперь сидела рядом с ним, было настоящим подвигом.

Он виделся с психологом. Та была озабочена и сказала, что, по ее мнению, страх Эльвины совершенно ничем не объяснить, и потому бороться с ним крайне сложно. Более того, она до сих пор летает во сне, и эти сны воспринимаются как естественное и очень счастливое состояние. По идее, ей должно бы нравиться летать...

- Я надеюсь, что после первого полёта страх потеряет свою силу, - сказала на прощание психолог. - Когда ничего не случится, она испытает облегчение. Возможно, с ней случится истерика, такое бывает, когда человек осознает, что свободен, отнеситесь к этому с пониманием.

Андрей обещал. И был намерен сдержать обещание.

С момента, когда самолёт начал разбег по взлетной полосе, Эльвина ощутила отрешенность. Полнейшую, без каких-либо чувств и мыслей. Она была пустой оболочкой, воздушным шаром, который удерживала на месте только ниточка - рука Андрея, державшая холодные пальцы. Ей казалось, если ее сейчас о чем-то спросят, она не сможет ответить, потому что открыть рот означает лопнуть, непоправимо и безвозвратно. Но Андрей ни о чем не спрашивал. Только подставил плечо, чтобы ей было удобно дремать.

Но она не спала.

Она слушала пустоту, в которую превратилась. Искала в ней хоть какую-нибудь опору, которая не позволит ей перестать быть.

И не находила.

Ровный гул двигателей не проникал в сознание, хотя Эльвина его слышала. Но постепенно исчез и он. Осталась только пустота, в которую она падала, падала... или взлетала? Как понять, падаешь ты или летишь, если нет никаких ориентиров, нет верха и низа, есть только падение...

Или все же полет?

Если нет верха и низа - нет и падения. Некуда падать. Неоткуда падать. И незачем.

Истерики у нее не случилось.

- Этот маршрут называется "Лестница в рай", - возбужденно рассказывал Андрей, поддерживая под локоть Эльвину, когда та оступалась на скользких камнях. - Там, наверху, древние храмы и особый ресторан... Осторожно, тут надо держаться за цепь, давай я пристегну страховку.

Впереди было четыре метра пустоты, над которой кто-то когда-то положил доску шириной в три ладони и натянул цепь.

Тонко тенькнула, обрываясь, ненадежная нить. Чувство небывалой свободы ударило в пустоту, как порыв ветра. Раскинув руки, Эльвина рассмеялась, легко и страшно, и ступила на узкую доску, а потом дальше, на спину горного ветра, подхватившего такие родные, такие знакомые крылья...

Просматривая утром заголовки новостей краем глаза, пока микроволновка гудела, подогревая бутерброды, Лия зацепилась за фразу: "В сети набирает просмотры видеоролик, на котором, по информации его авторов, запечатлен полет живого дракона в китайских горах..."

Фыркнула.

И закрыла вкладку.

Путь к сердцу

- Любовная лодка разбилась о быт... - пробормотал Кирилл, включая компьютер. Настя только что хлопнула дверью, сообщив, что ее все достало, что она сегодня спит одна, и что ему, Кириллу, придется выбирать - или пиво с друзьями по вечерам и онлайн игры, или семья. - И хоть бы раз я приполз домой на бровях... Все культурно, спокойно, чего ей не хватает?

В соседней комнате тихо пискнул ноут. Опять побежала на свой девичий форум плакаться, какие все мужики козлы.

- Ну и пофиг, - глубокомысленно изрек Кирилл, одним глотком допил пиво и открыл страницу сайта знакомств. - Вот как найду себе девочку...

Девочек на сайте оказалось много. Очень много. В самых откровенных и соблазнительных позах, с многообещающими улыбками, они сулили неземные наслаждения. Очень скоро Кирилл уяснил, что с ними даже поговорить не о чем - на уме у девочек был секс, только секс и ничего, кроме секса. Ну, еще их интересовало, что они получат за приятно проведенное время. Виртуальный бордель.

Плюнув, он нацелился было закрыть страницу, но зацепился взглядом за необычный аватар. Вместо грациозно выставляющей напоказ все свои прелести девицы или кошки там чернела густая мгла, из которой смутно проступал огонек свечи. Статус - в сети. Имя - Надежда. Никаких тебе Марианн, Лилиан и прочих Диан. Интересно...

"Привет. Меня зовут Кирилл..."

Надежда оказалась интересной собеседницей. Живая и непосредственная, она была на редкость по нынешним временам начитана, имела собственное мнение обо всех новинках кино, разбиралась в дизайне. Сам того не заметив, Кирилл увлекся. Приходя с работы, он первым делом садился за компьютер, уже не для того, чтобы погонять монстров - его ждала Надежда. Смущало только одно - она отказывалась от встреч, не хотела показывать свое фото, и почти ничего не рассказывала о своей жизни. Но по немногим оговоркам Кир понял, что она замужем, семейная жизнь не сложилась, и однажды откровенно спросил, что же у нее неладно.

"Понимаешь, мы живем как чужие, - последовал ответ. - Уже не первый год. У него свои интересы, у меня свои. Я первое время пыталась вникать в то, чем он живет, но там только "мужские удовольствия". А ему все равно, чем занимаюсь я - лишь бы не мешала развлекаться, готовила и убирала в квартире. Не жена, а домашний комбайн..."

"Вот козел, - посочувствовал Кирилл. - А что тогда не разведешься?"

"Я его люблю", - ответила Надя.

Несколько минут Кир обдумывал пришедшую в голову мысль. А потом, как с обрыва в воду, выпалил:

"Слушай, бросай его. Он тебя не стоит. Я разведусь, мы поженимся, и все у нас будет отлично".

"Так ты женат?"

Статус сменился на "Не в сети".

Надя не появлялась неделю. Кирилл злился и нервничал, накричал на жену - совершенно ни за что, ему стало стыдно, когда она в слезах убежала в спальню, но извиняться он не стал. Смысл? Легче будет расставаться. Лишь бы эта необыкновенная девушка вернулась. Что у нее могло случиться? Хорошо, если проблемы с техникой. А если муж застукал ее за откровенной беседой? Если избил, и она теперь в больнице? Кирилл с трудом разжал стиснутые кулаки.

Нади в сети не было. Зато было сообщение от нее в приват.

"Кирилл, прости, мы не будем больше общаться. Ты замечательный, добрый и ласковый, и у тебя обязательно все будет хорошо. Может, я и согласилась бы на твое предложение. Но ты женат, а я не стану разрушать чужую семью. На чужом несчастье своего счастья не построить. Твоя жена - она ничего мне не сделала настолько плохого, чтобы я так больно ее ударила. Прощай. Надя."

Кир чуть не взвыл в голос. Настя выбежала из квартиры - он едва заметил ее уход. Какое-то время он сидел и бессмысленно смотрел в монитор, потом постучал в асю к другу.

"Олег, очень надо встретиться и поговорить".

"Через полчаса в кафешке возле офиса устроит?"

"Уже выхожу".

Олег, напарник Кирилла по онлайн-битвам, считался в их компании хорошим знатоком женской натуры. А еще он был неплохим хакером. Вкратце описав приятелю ситуацию, Кир уткнулся лбом в сжатые кулаки.

- Найди мне ее. Пожалуйста. Такое бывает раз в жизни, я не могу ее потерять.

- А как же Настюха, Кир? Когда-то ты тоже говорил, что это раз в жизни бывает.

Кирилл досадливо поморщился.

- Настюха - курица. Только и знает, что ныть. С друзьями пиво не пей, за компом не сиди... надоело. Я ей кто, массовик-затейник, все время развлекать?

- Начнем с того, что ты ей муж, - заметил Олег. - А эта твоя Надежда - ты вообще что о ней знаешь, кроме того, что она сама тебе сообщила? Откуда ты знаешь, что эта твоя единственная и неповторимая не волосатый мужик в наколках по самые брови, не престарелая бабка, не прикованная к постели калека, не двенадцатилетняя школьница?

- Ну, со школьницей ты перегнул. Я же не дурак, могу оценить, с кем общаюсь. Умная, образованная женщина.

- А если умная и образованная женщина не хочет, чтобы ее нашли, искать ее, как правило, бесполезно.

- Ты отказываешься? - напрямую спросил Кирилл.

- Я не отказываюсь, - невозмутимо отозвался Олег. - Я просто не хочу, чтобы ты строил иллюзии. Знаешь, сколько раз я такое видел? Мужик клюет на созданный его воображением образ прекрасной незнакомки, готов бросить все и лететь сломя голову - там его поймут, там его будут любить. А на деле оказывается, что все совсем не так радужно. Ты сейчас собираешься перешагнуть через женщину, которая с тобой рядом много лет, ради той, которую даже на фотографии не видел. Знаешь, как это называется?

- Слушай, не учи меня жить! - взорвался Кир.

- Я тебя не жить учу, - все так же невозмутимо Олег снял очки, сложил дужки и аккуратно положил перед собой на столик. - Я тебя учу головой думать. Дай ее адрес, по которому вы общались... - Олег бисерным почерком переписал ссылку на профиль Надежды с протянутой Киром бумажки. - Будут результаты, сообщу. А ты пока постарайся остыть и взять себя в руки.

Буркнув под нос что-то вроде благодарности, Кирилл выскочил из кафе, кипя от возмущения. Даже Олег его понять не хочет... Что за люди пошли!

Ключ нехотя провернулся в замке.

Перешагнув порог, Кир чуть не споткнулся о небрежно сброшенные с ног женские ботинки.

- Что за...

Кирилл прислушался. Из кухни доносились два голоса - Настя с кем-то разговаривала. Судя по надрывным интонациям, разговор там шел нешуточный. Не разуваясь, Кир сделал несколько шагов к приоткрытой двери на кухню.

- ...ты понимаешь, я уже хотела любовника завести, - плакала Настя. - Познакомилась с одним через сайт знакомств - представляешь, его тоже Кириллом зовут! Нормальный мужик, чуткий, добрый, я его будто сто лет знала...

Если бы сейчас Киру на голову рухнул потолок, едва ли он был бы ошеломлен сильнее. Настюха, курица Настюха - и любовник? Которого зовут Кириллом?

- ...Кирюха мой в последние месяцы вообще меня не замечал, только подай-принеси, пошла вон, не мешай общаться! А тот жалел...

Невидимая собеседница Насти что-то ответила - слов Кир не разобрал, но интонация была понятна без перевода.

- ...И тут он мне говорит: я разведусь и мы поженимся! - всхлипнула Настя. - Понимаешь, он женатый был!.. Что значит ну и что?! Ну ты представь - мне хорошо будет, а его жене? Ей-то это за что?! Я ему и написала, что не могу рушить чужую семью, и больше общаться с ним не буду...

Кирилл не верил собственным ушам. Его Надежда, его неведомое счастье - это и есть та самая Настюха, к которой он привык, как привыкают к разношенным домашним шлепанцам, переставая их замечать? Да быть того не может! Это совпадение...

- ...сама знаю, что дура! Но не могу я, понимаешь, не могу! Кирюха - он как с цепи сорвался в последние дни, на меня орет, хочется бежать куда глаза глядят - а как представлю, что рядом кто-то другой, чужой... и не могу! Люблю я его, хоть убей!

"Я его люблю..."

На цыпочках, стараясь не скрипнуть обувью, Кир прокрался в спальню. Он никогда не заглядывал, что там на ноуте у жены - зачем? Что там может быть интересного помимо ссылок на женские форумы?

Интересного оказалось много. Очень много.

Дизайнерские проекты, смелые и неожиданные. Некоторые он узнал - Надежда показывала ему наброски. Переписка с несколькими публицистами - с очень интересным взглядом на некоторые проблемы. И наконец среди содержимого корзины - удаленный файл. В котором были ссылка на профиль, логин и пароль.

Надежда действительно не собиралась больше общаться с ним. Она собиралась дальше жить с ним рядом, как привычный домашний комбайн...

В кошельке оказалось достаточно денег, чтобы купить бутылку хорошего вина и торт. Покопавшись в памяти, Кир вспомнил, что Насте нравился "Орфей". Грецкие орехи, сгущенка... А на выходе из супермаркета остановился возле цветочной лавочки.

Что бы могло понравиться той, которую он едва не проглядел, погнавшись за мечтой?

В кармане заныл мобильник. Одной рукой вытаскивая его, Кир двумя свободными пальцами протянул цветочнице купюру.

- Девушка, мне гладиолус... Слушаю, Олег.

- Я взломал ее профиль. Кое-что интересное нашел...

- Спасибо, Олег, но это уже не нужно. Я сам ее нашел... Не этот, девушка. Вон тот, белый, с розовой каймой...

Беседа на кухне уже кончилась, судя по пустым чайным чашкам, заплаканным глазам Насти и хмурому взгляду ее подруги - Кир смутно припоминал, что вроде где-то когда-то встречались на корпоративе, но совершенно не мог вспомнить, как зовут худощавую девицу с острым носом.

- Настюха, это тебе, - на стол лег цветок в роскошной упаковке. - Это всем нам, - рядом оказались торт и вино. - И представь мне свою подругу.

В глазах подруги читалось откровенное недоумение. В глазах Насти - недоверие, граничившее с испугом.

- По какому случаю? - поинтересовалась девица, оказавшаяся ни кем иным, как Альбиной - привет сайту знакомств.

- А разве обязательно нужен повод? - Кир ловко открыл вино. Опомнившаяся Настя доставала из шкафа фужеры. - Достаточно желания.

И, приподняв за тонкую ножку фужер, добавил:

- За надежду.

Венера с зеркалом

Диего спешил.

День за днем, пожираемый страхом не успеть, одержимый стремлением удержать ускользающее мгновение, он простаивал у мольберта, и тревога чертила на его лице все более глубокие следы.

До полудня, пока солнечный свет еще не был слишком резким, он писал, как не писал никогда в жизни - запоем, взахлеб, ловя тона и линии, совершенные линии совершенного тела, в котором жила совершенная душа. Слишком совершенная для этого несовершенного мира...

После полудня они лежали рядом на широком ложе, и он смотрел, как она спит у него на руке безмятежным сном богини. Взгляд Диего, словно кисть художника, скользил по лицу, запоминая, навеки сохраняя для него черты, столь неуловимо прекрасные.

Он отчаялся передать эту изменчивую красоту - черты лица ложились на холст, послушные кисти живописца, но то неосязаемое, что делало их живыми и теплыми, ускользало, и с портрета смотрела статуя, холодная и надменная. А потом она уже не могла сидеть, и тогда Диего велел ей лечь спиной к нему и дал зеркало. И работа пошла.

После Испании, чопорной и немилостивой к красоте женского тела, Италия казалась праздником жизни. Словно из склепа вырвался на вольный воздух, под ясное небо, залитое утренним солнцем. Когда он впервые поймал глазами это взгляд, пылкий и властный, зовущий и обещающий, Диего не поверил, что судьба может оказаться настолько щедра. Правильно не поверил... Давая одной рукой, ростовщица-судьба забирала двумя.

Скоротечная чахотка - эти слова прозвучали как приговор. Приговор им обоим, потому что он не мыслил жизни без нее - без ее смеха, без ее любви...

- Обещай мне, - попросила она однажды, когда приступ оказался особенно тяжелым. - Обещай...

- Все, что угодно, моя богиня...

- Обещай мне, что ты будешь жить, - она коснулась пальцем его губ, призывая к молчанию. - Пока ты живешь, я не умру, потому что меня будет кому помнить...

И он не смог отказать ей в этой просьбе. Но именно тогда взялся за кисть - чтобы дать ей бессмертие.

Этим утром он собирался закончить картину - уже все было готово, даже самым придирчивым ценителям нечего было бы пожелать при виде женщины, прекрасной и гордой в своем нагом совершенстве, но страх что-то упустить, проглядеть какой-нибудь незначительный изъян не давал положить кисть. Диего все подправлял и подправлял картину, пока вдруг не понял, что больше не слышит дыхания.

Пальцы разжались, и кисть с коротким стуком ударилась об пол.

- Я так и не успел показать тебе, как ты прекрасна, моя богиня...

- Ой, да ну, нашли, что вешать на стенку! Шедевр, шедевр... - капризно оттопырив украшенную пирсингом губу, скривилась одна из посетительниц музея.

- Да у нее же целлюлит, ты видела?! - поддержала другая.

- Корова какая-то... - подхватила третья, поглядывая на мальчиков - все ли заметили, что под обтягивающими брючками нет и быть не может никакого целлюлита?

Мальчики не спешили комментировать увиденное. Они смотрели на картину, и в мальчишечьих глазах стыла совсем не юношеская грусть...

- Пойдем отсюда, - фыркнула одна из учениц. - Было бы на что смотреть!

На стене музея, бессмертная и прекрасная, улыбалась зеркалу богиня. Она видела в нем глаза своего создателя.

Точка опоры

- Бабушка, мы в город, часа через два вернемся, не скучай. Детей я покормила, они и не проснутся, - Ирина заглянула в закуток за печкой, поправила Анисье сбившийся на лоб платок. – Пить хочешь?

- Не хочу, - с трудом проговорила старуха. – А если пеленать надо будет? Не ездила бы, пусть Николай один… Не дело детей оставлять на меня.

- Какие пеленки, бабушка?! Они в памперсах. А ссуду ему одному не выдадут, моя подпись тоже нужна.

Анисья только головой качнула. Ох уж эти памперсы…

Внучка пробежалась по дому, проверила, везде ли выключен свет, вывернула пробки, перекрыла газ – старый дом был ненадежен, от прогнившей проводки уже как-то загоралась стена, хорошо, Ирина хлопотала во дворе у открытого окна и услышала слабый голос бабки. Для того и ссуду брали – на новый дом. Анисье обещали отдельную комнату пристроить, но старуха только головой качала – какая комната? Так и доживать век в закутке за печкой, сколько его там осталось, века-то? Уже восемьдесят осенью стукнет…

Во дворе требовательно просигналила машина. Ирина поправила на детях одеяльце, подхватила пакет с документами и выскочила за дверь. Анисья вздохнула и закрыла глаза. На что ей было смотреть? Потолок и стены своего уголка за печью она и с закрытыми глазами могла представить во всех подробностях – за годы выучила наизусть каждую трещинку.

Старуха попыталась вспомнить, сколько она уже лежит здесь – и не смогла. Память шалила, как озорная девчонка, подкидывая яркие воспоминания юности – пронзительная синева омытого грозой неба, сверкающие капли, падающие с листьев старой березы, под которой они с Тимофеем укрылись от непогоды, шальные глаза парня и первый поцелуй… И ливень, хлынувший на них, когда он потянул на себя Анисью и задел свисающую низко ветку…

Тимофей не пришел с войны. Пропал без вести где-то на Пулковских высотах. Так и осталась Анисья вдовой, не пошла снова замуж, ждала, да не дождалась. Растила сына, поднимала как могла, славного парня вырастила. Всей деревне на загляденье. Как же радовалась она, когда на свадьбе сына пила и пела! Гости кричали «Горько!» - а ей сладко было, только и пожалела, что не видит Тимофей, каким сын вырос…

А может, и видел, подумалось Анисье. Как там батюшка говорил, когда отпевал Никиту – нет у Бога мертвых, все живы? Оба там теперь, и отец, и сын… Недолго Никита пожил, мать порадовал. Внучке и года не было, подалась его молодая жена на учебу в город, да так там и осталась, другое счастье себе нашла. Бог ей судья… Вдвоем с Никитой кроху Иринку поднимали, не привыкать было Анисье дитя выхаживать. И первое слово Иринка ей сказала – «ба-ба», да внятно, по слогам, и первый шаг к ней сделала… И про парня своего, краснея и сверкая счастливыми глазами, тоже ей рассказала… А потом прибежали с поля мужики, черную весть принесли – налетела гроза, молнией Никиту убило.

Как стояла Анисья – так и упала, ноги у нее отнялись. Больше и не встала на них. И стало всей ее жизни – закут за печкой, куда втиснули кровать, да руки внучки. Не бросила Иринка старую, хотя досужие соседки советовали сдать Анисью в дом инвалидов – куда, мол, тебе в семнадцать такую обузу на плечи брать? Иринка глазами на советчиц сверкнула и на дверь указала. Больше не советовали…

Сколько же лет прошло? Семнадцать Ирине тогда было, принялась считать Анисья. Да в двадцать замуж она пошла. А в двадцать два родила вот – да сразу двойню, Оксанку и Надюшку… Пять лет получается?

- Господи, да когда ж Ты меня приберешь-то? – пожаловалась старуха горьким шепотом. – Устала я…

Из детской кроватки донеслось кряхтение – дети просыпались. Значит, два часа прошло – где ж их носит-то, этих родителей непутевых? До города на машине – двадцать минут, и то не особо торопясь. Разве только очередь там за этой ссудой? Откуда бы – молодых семей на селе по пальцам пересчитать, так одной руки хватит…

На душе стало неспокойно. Анисья с трудом, цепляясь костлявыми пальцами за печурки, села на кровати, посмотрела на кроватку. Сквозь резные столбики видно было мелькающие ручонки – это егоза Оксана проснулась первой и теперь с любопытством разглядывает кулачки. Скоро эта забава ей надоест, начнет голосить…

Стукнула в сенцах дверь, Анисья выдохнула было – но с порога раздался голос соседки – той, что пять лет назад так азартно спроваживала ее в приют.

- Анисья, спишь? Просыпайся, беда!

Из кроватки раздался басовитый рев.

Редко молилась Анисья и сама себя за то ругала, а поделать не могла ничего – не шла молитва из сердца, а попусту трепать языком – Бога не уважать, так она считала. Плакала еще реже. «Каменная ты, Анисья, - говорили соседки. – Оттого и ноги тебя не носят. Сына хоронила – и хоть слезинку бы пролила…» Одна Иринка знала, как плакали они тогда вдвоем, обнявшись – обезножевшая мать и осиротевшая дочь…

Анисья и теперь не заплакала – не хотела, чтобы видели соседки ее слезы. Набежавшие старухи пересказали, что случилось на дороге. Не доехали Иринка с Николаем до города. Только завернули с проселка на большак – снесла их старенькую «копейку» в кювет фура. Уснул водитель за рулем. И как не жили три человека на земле…

- Из милиции в совет позвонили, а председатель велел тебе сказать, - тараторила соседка. - А что ж с детьми-то будет?!

- В детдом придется сдать, - подхватила вторая. – И Анисье в дом инвалидов надо, да. Кто ж теперь за ней ухаживать-то будет? Иринка-то заботилась, да, хорошая баба была, душевная… - уже с порога. – Пошли, бабоньки, до совета, надо там заявление написать, чтоб забрали – ишь, голосят, да…

Это вот «была» и резануло по сердцу острее ножа – да так, что слезы сами брызнули из глаз.

- Ох, Иринка, не уберегла я тебя… как сердцем чуяла – не надо было вам ехать…

Голодные девочки заходились в плаче. Анисья толкнула непослушное тело с кровати – хоть ползком, да добраться до детей, успокоить… Больно ударилась локтем о половицы, заплакала снова. И впервые за долгое время взмолилась, уронив голову на ослабевшие руки.

- Господи, ради сирот – дай мне силы! Мне бы их только на ноги поставить, Господи! Ты меня всю жизнь не оставлял, сына дал на радость, внучку дал – опору на старость, а им теперь опереться не на кого будет… Много не прошу – дай мне пятнадцать лет! Только бы в чужие руки не отдавать… Ради детей – помоги!..

И оттолкнулась руками от натоптанного пола.

Когда через час вернулись соседи, дети молчали. На плите грелась вода, а сама Анисья выметала за порог нанесенную с улицы грязь. Бабки остолбенели.

- Чего встали? – напустилась на них Анисья. – Веника не видали? Это что там у вас – заявление?

- З-заявление, - запинаясь, подтвердила соседка. – Тебе, подписать…

- В уборную отнеси свое заявление, - отрезала старуха. – Не дам свою кровь на мучения – в этих ваших детдомах вон чего над детьми творят. Сама подниму. Не впервой.

- Так ты же того… безногая… была, то есть, - соседка на всякий случай спрятала бумагу за спину. Ишь, как глазами зыркает, еще драться полезет… Но Анисье было уже не до нее.

- Настена, у тебя коза дойная? Тащи молоко, дети голодные. Тащи, говорю. Заплачу, деньги есть – пенсию мне на книжку Иринка клала. Хотела им на новую мебель подарить, как отстроятся, да не судьба…

- Каменная ты, Анисья… - вздохнула Настена. – Наверное, потому и поднимаешь всех. Нужда пришла – и себя подняла… Принесу, только подоила. Прокипяти, от греха, нынче дети не те.

- Прокипячу, - согласно кивнула Анисья, вытаскивая на середину комнаты таз. – Ишь, нанесли грязи… К себе домой небось так не заходите.

Анисья прожила еще ровно пятнадцать лет, день в день, совсем немного не дотянув до девяноста пяти. Хоронили ее правнучки.

Блин

- Надюш, блинков напечешь? - спросил Гена, стоя перед зеркалом. Узел на галстуке опять не получился, пришлось перевязывать.

- Молока купишь - напеку, - отозвалась жена из глубин необъятного холодильника.

- Так я же вчера три литра привез! - удивился Гена.

- Привез. Вот, - Надежда на секунду вынырнула из объятий аристократа-"Сименса", занимавшего без малого треть кухни, и поставила на стол трехлитровую банку, на дне которой плескалось не более стакана молока.

У Геннадия вытянулось лицо. Вздохнув, жена принялась перечислять:

- Три бутылочки Мишутке, два бокала Оленьке, кружку Саше...

- Понял, понял, - замахал руками Гена. - Буду брать по пять. Там файлик поправь, на рабочем столе...

- Я, я поправлю! - запрыгал старший, Сережка, единственный член семьи, совершенно равнодушный к молоку. - Что там поправить?

- Файл "Домашняя бухгалтерия", - ответил Гена. - Исправь в графе "молоко" три литра на пять и стоимость - на шестьдесят пять рублей.

Мальчишка ускакал в кабинет.

- Растут, - вздохнул Гена. - Ты почему молчишь, что уже не хватает? Сама-то пьешь?

Жена издала невнятный звук, очевидно, отрицая свою причастность к истреблению молочных запасов. Она проводила еженедельную ревизию в холодильнике, выясняя, чего еще в достатке, а чем не мешало бы запастись, и отрываться от этого занятия явно не собиралась.

- Серый!!! - завопил Гена, поправив воротничок рубашки. - Поставь шесть литров! И семьдесят восемь рублей!

И уже нормальным голосом сказал:

- Литр тебе. Ты Мишку подкармливаешь, тебе надо. И не вздумай брыкаться, а то сам поить буду. На этом экономить нельзя. Ладно, я побежал.

Он вытащил жену из холодильника, чмокнул в перемазанную сметаной щеку, шлепнул по мягкому месту и умчался в гараж - даже если ты финансовый директор крупного холдинга, опаздывать на работу дурной тон.

Надя выбралась из холодильника, посмотрела ему вслед, украдкой перекрестила и села за стол. Задумчиво покачала банку, отпила глоток молока прямо из горлышка.

Собственно, они могли позволить себе хоть двадцать литров молока в день. Те времена, когда приходилось считать каждую копейку, остались далеко позади. Но эти времена были - и наложили неизгладимый отпечаток на их быт. Они по-прежнему вели строгий учет всех расходов и всегда знали, сколько в их семье тратится денег, и на что именно тратится.

Несколько лет назад Гена был самым обычным инженером с двумя вузовскими дипломами и мизерной зарплатой. Финансовая трагедия, в одночасье превратившая накопления граждан в пшик, семьи Геннадия не коснулась - по той простой причине, что терять им было нечего. За три года семейной жизни чета Малюковых не смогла отложить про запас и десяти рублей. Годовалый Сережка получал свои положенные витамины, фрукты и соки, зато его родители перебивались с перловки на макароны. Если бы не помощь матери Геннадия, Клавдии Егоровны, которая жила в деревне, держала нехитрое хозяйство и все, что могла, везла сыну в город, им пришлось бы совсем туго.

Сережке было два года, когда Клавдия Егоровна, в очередной раз с трудом дотащила до однокомнатной квартирки сына сумку с деревенскими гостинцами, и застала невестку в слезах. Гены дома не было.

- Что случилось? - забыв поздороваться, спросила строгая свекровь.

Надя всхлипнула и поставила чайник на обшарпанную плиту.

- Я вчера к врачу ходила, - сказала она тихо. - УЗИ делала. Двойня у меня... а нам жить не на что!

Сережка притопал на кухню и деловито закопался в бабушкину сумку. Поглаживая кудрявую головенку внука, Клавдия Егоровна задумчиво смотрела на заплаканную Надю.

- Моя мать в войну нас пятерых растила, да еще шестой в утробе был, - сказала она. - Хлеб с опилками ела, а дитя губить не стала. Хотя могла, травы знала. А ты что надумала?

- Не знаю, - всхлипнула Надя. - Понимаю, что грех, а чем кормить стану? У Генки зарплата - курам на смех, у меня - пособие копеечное...

- А я тебе так скажу, - спокойно ответила свекровь. - Богу лучше знать, что вас впереди ждет. Дает детей - даст и хлеба кусок на каждый роток.

- А Генке я что скажу?! - снова расплакалась Надя. - А если он меня на аборт пошлет?

- А ты что, язык за зубами держать не умеешь? - удивилась Клавдия Егоровна. - Пока пузо под нос не подлезет, он не заметит. А как подлезет, поздно будет посылать. На таком сроке не делают. И о том еще подумай, что вы с Генкой не вечные. Умрете - с кем он останется? Один на свете? У меня братьев и сестер пятеро, да детей у каждого не по одному и не по два. У нас с кем беда ни случись - всегда найдется, кому помочь. А кто Сережке поможет?

Надя задумалась. Свекровь была женщиной глубоко и искренне верующей. Привела к вере и невестку, в детстве крещеную, но о Боге имевшую самое смутное представление. Вредный бородатый дядька, сидящий на облаке и дотошно ведущий учет всем дурным проступкам, постепенно превратился для Нади в доброго, заботливого и любящего Отца, к Которому всегда можно было прибежать, уткнуться в колени и выплакаться, сказав: "Прости, виновата!" И получить прощение и утешение...

В ней боролись страх перед будущим, от которого Надя не ждала ничего хорошего, и любовь к тем крохотным искоркам жизни, которые уже два месяца как мерцали в ней. Ведь, если разобраться, нет никакой разницы между тем ребенком, которого она уже родила, и теми, кого почти решилась убить. Из любви к одному ребенку убить двоих?.. Но ведь так нельзя...

- Собирай-ка Сережку, - решительно сказала Клавдия Егоровна, вставая с табуретки. - Чаевничать потом будем. В Никольский храм чудотворную икону батюшки Серафима привезли, сходить надо, приложиться. Заодно и помолимся...

Надя по сей день помнила, что случилось в храме. Выстаивать длиннющую очередь не пришлось - с маленьким Сережкой их пропустили вперед сами прихожане. Перекрестившись, Надя подошла к иконе, приложилась - и вдруг слезы брызнули из глаз, и весь страх, вся боль, все отчаяние вырвались страстной мольбой: помоги!!! Надя часто молилась, но никогда до этого молитва не превращалась в вопль души... Опустошенная, измученная, она отошла от иконы, почти не сознавая, что происходит вокруг. Смутно, краем сознания, отметила, как, истово перекрестившись, приложилась к иконе свекровь, как подняла к лику святого маленького Сережку. Сережка таращил от усердия глазенки и что-то шептал. Надя разобрала:

-...блатика и сестлёнку...

Из храма Надя уходила с чувством странного покоя. Словно все, что угнетало ее до этого мига, разом потеряло смысл и значение. Это не было апатией. Что-то другое. Большое, светлое и незнакомое доселе.

А через неделю Генку разыскал старый институтский приятель, которого Гена не видел уже лет семь.

Гость был большим и шумным, от него пахло дорогим одеколоном и успехом.

- Здорово, крокодил! - пробасил он с порога. - Слушай, ты мне нужен! Дело на штуку баксов!

Гостя усадили на единственный приличный табурет, отогнали Сережку, который порывался изучить дорогой мобильник папиного друга, налили чаю и спросили, чем обязаны.

- Слушай, Генка, выручай! Ты же в математике шаришь, как целая академия! Мне как раз такой человек нужен. Чтобы дело знал и не подвел. Я одного тузика нанял, платил ему, а он мне все дело чуть не завалил! Корочки у него в порядке, а в голове полный ноль. Выгнал я его к едрене фене. Короче, увольняйся к лешему из своей шарашкиной конторы, будешь у меня финансами заведовать!

- Леша, ты с лестницы не падал в последнее время? - спросил Гена. - Какой из меня финансист?

- Так у тебя же второй диплом - экономический!

- Диплом-то у меня экономический, но у тебя-то серьезная фирма! А у меня помимо диплома - никакой практики! Я тебе там таких дел наворочу, что ты этого своего тузика со слезами будешь умолять вернуться обратно!

- Вот ты сначала навороти, а там уже пугай, - отмахнулся гость. - А то я не знаю, что у тебя ума палата... В твоей конторе не ценят, потому что дураки. А я умный. Я оценю.

- И во сколько? - пошутил Гена.

Алексей шутки не понял.

- Я же сказал - штука баксов!

- Леша, - вздохнул Геннадий, - ты все-таки падал с лестницы. Таких зарплат не бывает.

- Если я даю, значит, бывает!

И тут подала голос Надя, все это время сидевшая в уголке у плиты и не верившая своим ушам.

- Гена, а может, ты действительно попробуешь? Ты ведь умница, я же знаю!

- Во! - подскочил Алексей. Табуретка под ним угрожающе заскрипела. - Жена тебе дело говорит! Ты хоть попробуй сначала! Отказаться всегда успеешь!

Гена посмотрел в умоляющие глаза жены, которая даже белья приличного себе купить не могла, посмотрел на Сережку, который донашивал уже до дыр застиранные рубашонки, посмотрел на свою обшарпанную кухню - и согласился...

Известие о двойне Генка воспринял спокойно.

- Да хоть четверню рожай теперь! - засмеялся он. - Спасибо Лехе, прокормим всех!

Алексей не обманул, платил тысячу долларов в месяц, как и обещал. Правда, Геннадию пришлось изрядно попотеть, ликвидируя ляпы своего предшественника. Но через полгода бухгалтерия была в идеальном порядке, насколько это вообще возможно для такой крупной компании.

Гена доложил другу, что дело сделано. Алексей тут же перевел его на должность финдиректора и повысил оклад до трех тысяч. Долларов, разумеется. Гена подумал, а после работы поговорил с женой. Именно тогда они решили, что по-прежнему будут вести запись всех покупок и не тратиться на то, без чего вполне можно было обойтись. А излишек средств стал оседать на валютном счете в надежном банке.

Гена взял беспроцентный кредит у Алексея. Вскоре семья переехала в просторную трехкомнатную квартиру. А когда появился четвертый ребенок, маленький увалень Мишутка, квартиру поменяли с доплатой на небольшой, но вполне уютный двухэтажный коттедж в пригороде.

Собственно, по случаю новоселья и затевались блины и все остальное. Остальное должен был привезти Гена после работы, а блины - это уже по Надиной части. Блины она научилась печь у своей бабушки - настоящие русские блины: и пышные ноздреватые на опаре, и тонкие, почти прозрачные, "скоропоспешные", и с припеком, и с начинкой...

У калитки залаяла собака. Сережка оторвался от компьютера, поскакал через две ступеньки на улицу, вернулся через минуту с двумя пакетами.

- Молоко привезли, - сообщил он, сваливая пакеты на стол. - Мам, с яблочным припеком сделай побольше, ладно?

- А ты яблоки натрешь? - спросила Надя.

Сережка подумал.

- Ладно, сейчас Орион захвачу и натру! - решил он и снова умчался в кабинет.

Надя улыбнулась и достала большую кастрюлю для теста.

На новоселье собралась вся многочисленная родня. Приехала и Клавдия Егоровна. На кухню она соваться не стала - не забыла еще нескольких досадных недоразумений, которые произошли с тех пор, как Гена сменил работу. Последним таким недоразумением была тщательно отчищенная проволочной мочалкой тефлоновая сковородка. Причем отчищала ее строгая Клавдия Егоровна, отчитывая невестку за нерадивость и закопченную до полного непотребства сковороду. Надя смотрела на лохмотья тефлона, летевшие из-под мочалки, и чуть не плакала. Это была ее давняя мечта, блины на такой сковородке получались особенно тонкими и прозрачными, и даже самый хитрый припек не пригорал, а масло почти не тратилось. Гена прибыл к финалу расправы над несчастной сковородой, посмотрел на жену, на мать, взял Клавдию Егоровну под локоток и увез в магазин. Покупать новую сковородку. А заодно и матери такую же прикупил. Когда Клавдия Егоровна поняла, что зря отругала невестку, она долго извинялась, и с тех пор лезть в кухонные дела зареклась. Зато охотно занималась внуками, рассказывала им сказки и баловала до невозможности, позволяя буквально ходить на голове.

Пока Сережка тер яблоки, подбодренный бабушкиным ласковым: "Ах ты, моя умница, помощник растет!", а Надя взбивала тесто в миксере, на который свекровь косилась с враждебным недоверием, младшие дети осаждали бабушку, а Гена, отпросившийся с работы пораньше, принимал гостей. Заглянул на новоселье и Алексей. Вручил Геннадию огромную корзину подарков от фирмы, осчастливил детей ворохом игрушек, Клавдии Егоровне торжественно преподнес огромную павловскую шаль с благодарностью за замечательного сына, чем навеки пленил ее, а потом стал громко требовать хозяйку, для которой у него тоже был припасен презент.

Надя торопливо вылила на сковороду последний половник теста, вытерла замасленные руки и поспешила в прихожую.

- А это вам, Надежда!

Надя утонула в целой охапке чайных роз.

Пока все суетились в поисках подходящей вазы, с кухни явственно потянуло дымком.

- Блин! - ахнула Надя, всучила розы мужу и опрометью кинулась на кухню. Блин уже почернел по краям, а когда она ловко поддела его деревянной лопаточкой и перевернула, над сковородкой запорхали клочья сажи.

- Сожгла! - пожаловалась Надя свекрови, поспешившей за ней. - Выкинуть придется, такое безобразие на стол не поставишь. Собака и та есть не станет, наверное...

Клавдия Егоровна молча взяла блин и направилась к дверям. Надя, удивленная, смотрела ей вслед. Она хотела уже окликнуть свекровь, но тут ее позвал муж - надо было накрывать стол.

- А мама где? - спохватился он через несколько минут.

- На улицу вышла, - отозвалась Надя, расставляя на подносе салатники. - Взяла блин, ну этот, который сгорел, и ушла. Посмотри, где она, а то уже за стол пора садиться.

Гена кивнул и отправился на поиски.

Мать он увидел сразу. Клавдия Егоровна сидела на ступеньках крыльца, отщипывала кусочки горелого блина и медленно жевала их. Гена шагнул к ней, хотел позвать, и вдруг увидел, что по щекам у нее катятся слезы.

Он сразу вспомнил все: и ее рассказы о голодном военном детстве, когда иной раз даже для самого младшего, грудного дяди Юры не было другой еды, кроме болтушки из травяной трухи, и то, как тряслись над каждой крошкой хлеба, как по великим праздникам мать, Генкина бабушка, доставала из сундука несколько кусочков сахара, завернутых в чистую тряпицу, и давала детям лизнуть по несколько раз. Сама не лизала, вздыхала и убирала в сундук. Когда ее не было дома, дети открывали сундук, доставали сахар, смотрели на него... и убирали обратно. Так и не решившись лизнуть без разрешения...

Генка задохнулся от щемящей нежности к матери. Она уже давно ни в чем не нуждалась. Но никакая сытость, никакой достаток не могли лишить ее этого трепетного, почти религиозного отношения к хлебу. К пище. Конечно, она и помыслить не могла о том, что даже сгоревший до черноты блин можно просто взять и выбросить. Потому что им, вечно голодным детям войны, этот обугленный блин показался бы вкуснее самого роскошного торта...

Гена молча сел рядом с матерью, обнял ее за плечи, слегка прижал к себе, и свободной рукой отщипнул кусочек блина.