Слушай голос огня

Услышь голос огня

Если долго смотреть на огонь — он может заворожить. Если долго смотреть на огонь — его можно полюбить. Если полюбить огонь — можно всё ему отдать. Если полюбить огонь — можно им стать. И то, что покажется поначалу величайшей радостью, станет однажды источником неисчерпаемой печали, но чтобы это осознать, надо полюбить что-либо более огня. Однако огонь не отдаст так просто то, что по праву и воле своей принадлежит ему. Если будет нужно, он ослепит, чтобы полюбивший огонь не увидел больше никого и ничего, если будет нужно, он заберёт полюбившего огонь, чтобы никто не увидел и не услышал этого несчастного.

У зоальцев, народа, славившегося своими ведунами, была легенда о юноше, чьё имя давно позабыто, утонуло в истории. Он был как все, обычный ведун из обычной семьи, но однажды воспылал необъяснимой, необъятной любовью к огню. Он выучил язык огня, позабыв родной, он был готов принести в жертву огню свою жизнь и свою душу, и огонь принял эту жертву. Шагнув в лисьи языки пламени, юноша исчез, не оставив после себя даже горсти пепла, не сгорев, а воссоединившись с огнём, уподобившись ему. Его прозвали Шаавелис Леос Ноари, что с древнего наречия означало «отдавший голос огню» или же «кровь от крови огня», а легенда о нём постепенно превратилась из поучения для подрастающих ведунов в детскую сказку, призванную донести важность осторожного обращения с огнём.

Идель — юная ведунья, что так и не обнаружила свой дар — то, что отличало бы её от других ведунов, то, чем среди всех живых владела бы только она. Пожалуй, не проявивший себя дар был единственным, что могло выделить её среди прочих зоальцев. А ещё кулон — непримечательная бронзовая пластинка с тремя выгравированными словами на древнем наречии, означавшими в переводе «слушай голос огня». Этот кулон, вместе с легендой — как же давно её называли именно легендой! — о Шаавелисе, ей передала соседка, что, казалось, была стара как мир и умерла через несколько дней после того разговора.

Идель никогда не знала значения тех трёх слов, а ещё никогда не любила огонь, относясь к нему совершенно обыденно, но зато ей всегда было жалко Лиса, как она сама называла того юношу. Ведь если он не умер, то наверное очень опечален тем, что не может ни с кем более заговорить и никто не заговорит с ним. К тому же, Идель не понимала, зачем зоальцу желать становится огнём, ведь все зоальцы, даже не ведуны, умели летать. Тот, кто назовёт их феями, не будет прав, однако окажется близок.

Зачем желать чего-то ещё, если у тебя есть крылья? Будучи только маленькой девочкой, Идель не могла этого понять, а когда подросла... И тогда ей яснее не стало. В то время ей было не до мыслей об огне, она беспокоилась о своём даре. Все ведуны, даже совершенно не заинтересованные в своём развитии, знали о нём в семнадцать лет, но не она. «Бездарная Ида» называли её за спиной, но, к счастью, дальше шепотков не заходили, ведь в «общих» умениях она была ничуть не хуже других.

***

Длинные каштановые волосы упали на глаза. В свете костра пряди больше походили на языки пламени, особенно если смотреть сквозь них. Откинув волосы назад, Идель вздохнула и подбросила в огонь ещё веток.

— Вот скажи, Лис, — обратилась она к пламени, почему-то свято уверенная, что таким образом говорит не сама с собой, словно рассудком тронувшаяся, а с тем юношей, — кто придумал, что эти травы можно собирать только ночью?

Ветер заставил огонь шевельнуться, но выглядело это так, словно собеседник склонил голову к плечу. Ида улыбнулась и обхватила руками колени, уткнулась в них подбородком.

— Нет, правда! В лесу одной страшно, что уж говорить про то, что это опасно. Бездарная ведунья наедине с темнотой и диким зверьём по соседству... Разве не милая выходит картина? — Она вздохнула, острые крылышки дрогнули, посеребрив траву медленно тающим светом. — Хорошо тебе, Лис. Кого ты можешь теперь бояться? Воды? Не шути! Огонь разгорится вновь, он обязательно возродится, а значит, ты не умрёшь. Но даже так я не могу понять тебя. Разве быть Шаавелисом лучше, чем быть зоальцем? Ты отличен, конечно, ото всех, но всё же никто.

Идель снова вгляделась в огонь. Что ни говори себе, а этот разговор слишком сильно выдавал её наивность, хотя со стороны это могло быть похоже на попытку успокоиться. Может, если она престанет быть ребёнком, то и дар проявится? Если бы было так просто расстаться со своей детской верой...

Спрятав кулон под рубаху, Ида потушила пламя и начала собираться. Одного взгляда на небо было достаточно, чтобы понять, что пора продолжать то, зачем она пришла в этот лес. Сейчас придётся покинуть поляну, над которой невидимым туманом навис сладкий запах ночных осенних цветов с блеклыми нотками дыма, и пройти в самую чащу, где поможет сориентироваться только собственное чутьё, ведь зоальцы очень плохо видели в темноте.

Этот путь Идель проходила уже множество раз, и все визиты, по сути, были как один. Только раньше она приходила сюда с матерью, а теперь — одна, и именно это окончательно укоренило привычку вести беседы с огнём. Благодаря этим монологам Иде казалось, что она не одна, просто собеседник очень скрытный и тихий. Иногда юная ведунья замечала, что пламя начинало тревожно подрагивать. Не чуя ни малейшего ветерка, она начинала оглядываться, и каждый раз оказывалось, что пламя предупреждало о приближавшейся опасности. Только Ида об этом быстро забывала, даже если того не хотела. Когда же пламя было спокойно, спокойна была и ведунья. Она всё ещё не испытывала любви к огню, но точно знала, что тот не обманет.

Пять, четыре, три... Идель привычно отсчитывала шаги до нового поворота. Теперь надо было сделать семь шагов в направлении двух часов, а потом три на три часа. Присев на корточки, она провела рукой над травой и слабо кивнула, почувствовав лёгкое покалывание в кончиках пальцев. Вот она, золотая ночница. Ида сняла с пояса нож и стала на ощупь обрезать хрупкие, чуть ли не эфемерные стебельки и складывать цветы в мешочек.

Ночь была тихой и очень спокойной, но ведунья знала, что это верный знак близившейся беды, а потому старательнее обычного вслушивалась в каждый шорох, каждый звон звезды и обманчиво ласковую песню ночи. Вдруг она уловила шаги. Близко, слишком близко. Идель встрепенулась, в темноте хищно блеснули глаза. Подскочив, она сделала шаг назад. Опрометчиво. Очень опрометчиво — Ида знала, что там овраг, но вспомнила об этом слишком поздно.

В лесу нельзя было не то чтобы летать, а даже материализовать крылья, которые так легко ранить, и оставалось только падать с безуспешными попытками ухватиться за что-нибудь, приводившими только к ободранным рукам и большему шуму. В последний момент Идель бросила эти попытки и прикрыла руками голову, молясь, чтобы всё обошлось легко.

Лёжа на земле, Ида пыталась перевести дух и понять, намерен ли зверь её преследовать. Она была одна, она была безоружна — нож остался наверху, а попытка встать вызвала тихий стон и понимание того, что с подвёрнутой ногой убежать нет никаких шансов. Их и без того не было, но теперь... Нащупав углубление между мощными корнями старого дерева, Идель забилась туда и сжалась, обняла себя за плечи, шепча заговор. Может быть, так про неё забудут, может быть, так её не найдут.

Вот только может быть — слово хлипкое, раз сработает, во второй, а на третий — разбирайся как хочешь, особенно если твой дар не из области защитных заговоров. В этот раз Идель не повезло, что стало ясно по неумолимо приближавшемуся шороху шагов и приглушённому рычанию. Зажав рот руками, ведунья попыталась подавить крик, вырываемый из груди объявшими её паникой и ужасом. Она не хотела умирать, она была ещё слишком молода, чтобы умереть.

— Лис, помоги, прошу, — всхлипнула Ида и зажмурилась, услышав, как посыпались над головой комья земли.

На мгновение пропали все звуки, как если бы Идель погрузилась под воду. Время в ожидании неизбежного тянулось мучительно долго, но ничего не происходило. Кожи коснулось тепло, столь несвойственное осенней ночи, перед глазами заплясали красные пятна, а кулон начал раскаляться. Терпимо, но очень ощутимо.

Несмело открыв глаза, Идель, кажется, забыла как дышать и ещё сильнее вжалась в своё укрытие. Откуда и отчего возник огонь, она не знала, да и не задумывалась об этом, перепуганная ещё сильнее, хотя мгновение назад казалось, что это просто невозможно. Пламя не позволяло зверю приблизиться к ведунье, но также не давало прохода ей, окончательно загнав в угол, превратив укрытие в ловушку.

Треск сухих веток звучал очень непривычно, странно и необычно, будто бы это был не набор случайных звуков, а... Слова? Заметив, что огонь не приближается к ней, а дышится совершенно спокойно — даже запах дыма почти не ощущался, Ида немного расслабилась. Встав на колени, она протянула вперёд руку, почти коснувшись пальцами огня.

— Лис? — наивно спросила она с явной надеждой в голосе.

Дрожь пламени, похожая на кивок, и снова странный треск. Значит, огонь действительно способен говорить? И голос его — треск.

— Спасибо тебе... — прошептала Идель и снова села, чувствуя, как слабеет и как закрываются глаза.

Ведунья уснула с улыбкой на лице. Она знала, что огонь не обидит её, что огонь её защитит, а с приходом рассвета она справится со всем сама.

***

Шаавелис Леос Ноари не помнил ни имени своего, ни того, кем был ранее. Первое он позабыл вместе с родным языком, а память о втором забрал огонь, чтобы ещё сильнее привязать к себе влюблённого юнца. Даже то, что его теперь называют Шаавелисом, он понял благодаря тому, что раньше очень часто слышал это обращение к пламени, а ещё потому, что древнее наречие было гораздо ближе к языку огня, и на уровне интуиции становилось ясно, что эти слова не могли быть чем-то иным.

Долгое время Шаавелис был всего лишь частью огня, яркими языками, искрами, бестелесным и бесформенным жаром. Да, он был никем, но был счастлив, не желая иной участи. У него не было памяти, а значит, не было и сожалений об утерянном, зато был огонь — было счастье. Шаавелиса не интересовал внешний мир, он со скукой смотрел на мир вокруг огня, ведь в его глазах красота мира слишком сильно блекла на фоне красоты пламени.

Постепенно о Шаавелисе забывали, обращались к нему всё реже, пока не прекратили окончательно. Имя это теперь произносилось иначе, без уважения, без сожаления, а со странным мистицизмом и поучительным тоном. Время, как тот же огонь, беспощадно выжгло мистику, оставив только наставление, окружённое лёгкими нотками сказки. Не зная значения слов, Шаавелис мог судить только по интонации, которая была на удивление красноречива. И его совершенно не печалили возникшие изменения, ведь огонь из-за этого не становился менее ярким, менее прекрасным. Большего и не требовалось.

А потом он стал Лисом. Просто Лисом. Не Шаавелис Леос Ноари, не потерявшее былое уважение Шаавелис, а просто Лис. Это имя пришло к нему вместе с маленькой ведуньей, кулон на шее которой позволял всегда безошибочно определить её местонахождение. Она смотрела на огонь так же, как и все, говорила теми же непонятными словами, но с давно позабытой, а иногда и совершенно новой, незнакомой интонацией. Она выражала печаль, жалость, надежду и мечты.

С тем же будничным взглядом и странными хотя, кажется, в прошлом знакомыми словами она продолжала вести эти необычные беседы, зачем-то скрываясь от чужих глаз и ушей. Иногда ведунья была радостной, а иногда почти плакала, но неизменно приходила к Лису с рассказами, о сути которых оставалось только догадываться.

В какой-то момент Шаавелис заметил, что с тоской — какое странное и незнакомое чувство! — ожидает нового разговора, который бы скрасил однообразное существование. Огонь был всё так же прекрасен, но также и неизменен, единовиден. Ведунья же была неприметной, похожей на многих других крылатых созданий, но очень живой и, что главное, верившей в него. Верившей более, чем кто-либо другой. Была ли эта вера на самом деле или же порождена истосковавшимся от одиночества сознанием? Шаавелис не знал, но против воли цеплялся за эту веру.

Всё чаще и чаще хотел он ответить ведунье, приободрить, утешить, разделить радость, но Лис мог говорить лишь языками огня, а ведунья — неизвестными словами. Да, Лис. Он принял это имя, породнился с ним, сросся. Короткое, простое, но куда более земное и... Личное? Без пафоса и многозначности, разных трактовок и тайных смыслов. С ним удавалось ощутить себя чуть ближе к материальному миру.

День ото дня Лис всё чётче ощущал, что не един с огнём. Он начал замечать, где заканчивается покорившее его пламя и где начинается его «тело» — те же рыжие языки, которыми становилось понемногу легче управлять. Только вот это никак не помогало обратить на себя внимание ведуньи — на себя, а не на пламя в целом! — не помогало подать знак, обратиться к ней.

Зато к нему продолжала обращаться она, и это придавало сил. Это позволяло не потерять веру в то, что его — бестелесного и невесомого — однажды услышат, услышат голос огня, столь отличный от голоса живых.

В этот раз, как и всегда, он слушал её и следил, чтобы никто, решив зачем-либо потревожить ведунью, не остался незамеченным. Она научилась понимать его знаки, и это в немалой степени помогало. Помогало быть хоть иногда полезным, выражая этим благодарность за веру и открытые глаза, до этого ослеплённые пламенем.

Лису нравились глаза ведуньи: голубые, не имевшие ничего общего с огнём, а ещё серебристые крылья, в паутинки прожилок которых иногда закрадывалась радуга. Казалось, что вместе с крыльями трепетало и его сердце, которого на самом деле не было. В невидимой неосязаемой груди не было ничего, кроме жара, пустоты и раскалённых невысказанных слов. Иногда Лис тянулся к ведунье, но она неизменно отстранялась. Конечно, живые привыкли вести себя осторожно с огнём — он легко может их ранить.

Лис снова один. Ведунья затушила костёр, у неё ведь есть дела помимо бесед с огнём, особенно в лесу. В лес она просто так к ночи не приходила. Но Лису отчего-то было неспокойно. Он никогда не понимал, кто вообще додумался отпускать слабую девушку одну в столь опасное место. Лис всегда тревожился за ведунью, однако сегодня что-то было иначе. Сегодня быть беде.

Огонь тревожно подрагивал в чьей-то печи. Страх ведуньи передавался Лису, а потом он услышал мольбу о помощи, мольбу, которая была обращена именно к нему. Да только что Лис мог сделать? Ведь рядом с ведуньей не было огня, он никак не мог оказаться там.

Желание помочь оказалось сильнее сих «не». Всей своей сущностью Лис потянулся к ведунье, всем естеством пожелал защитить, и это желание позволило ему вспыхнуть рядом с ней. Зверь поспешил отдалиться от пламени, напуганный им, но испугалась и ведунья. От этого стало больно. Лис не хотел её пугать, но как сообщить ей, что бояться не стоит? Он захотел позвать её. Он знал, что её зовут Идель, но не мог произнести это имя и потому назвал по-своему, по-огненному.

— Радость моя, — осторожно позвал Лис ведунью.

Она узнала его, она откликнулась.

— Лис?

Он кивнул с улыбкой, хотя знал, что она не увидит той, но не мог не выразить своего счастья.

— Пожалуйста, не бойся меня, — попросил Лис, прекрасно осознавая, что эти слова для неё чужие, неизвестные.

И всё же ведунья смогла услышать голос огня, а он уж позаботится о том, чтобы никто не потревожил её до утра, чтобы потом снова попробовать заговорить. Однажды она его поймёт.

Вслушайся в голос огня

Когда Идель проснулась, было уже совсем светло, а ещё немного прохладно, потому что не было того огня, который согревал её всю ночь. Роса, щедро украсившая траву и листья, поблёскивала в лучах света, что пробивался сквозь переплетение ветвей, создавая на земле причудливую мозаику из теней. Ведунья осмотрела себя: перепачкавшаяся, исцарапанная, с почти оторванным правым рукавом, — не лучшая получалась картина, шедшая в разрез с красотой утреннего леса. Вот только куда важнее беспокойства о собственном внешнем виде сейчас было выбраться из леса поскорее, чтобы домашние не начали беспокоиться.

Пошевелив правой ступнёй, Ида поморщилась и до конца оторвала рукав, чтобы перевязать им лодыжку. Осмотревшись, она заметила рядом крепкую палку с обугленным концом и улыбнулась, погладив кулон и шепнув благодарность Лису. Да, это именно то, что ей нужно, покуда нельзя взлететь.

Для того, чтобы забраться наверх, потребовалось приложить немало усилий, но уходить, не забрав нож, ведунья не собиралась. Создавать зачарованные инструменты не настолько просто, чтобы позволить себе ими разбрасываться. Рядом же обнаружился мешочек с ночницей, что только обрадовало Идель — по крайней мере, рисковала она не напрасно и ещё успевала выполнить поручение вовремя.

Травы эти действительно были крайне необходимы, потому что только с их помощью можно вылечить повреждения на крыльях зоальцев и связанные с этим болезни. Проблема же заключалась не только в том, что собирать золотую ночницу можно лишь в определённое время и в редких местах, но и в том, что долго хранить её нельзя. Ночью собрать, днём использовать, и никак иначе. Какая же нужда вынудила на столь опасную затею? Та же, что и всегда — Идель вызвалась помочь. Будто бы извиняясь за свою бездарность, она стремилась быть полезной, берясь за самые разные поручения. Конечно же, Ида знала предел собственных возможностей и не пыталась прыгнуть выше головы, но это ничуть не мешало ей рисковать.

Опираясь на палку и кривясь то и дело от боли, Идель медленно ковыляла к поляне, на которой вчера дожидалась темноты. Лес там пускай и не кончался, но свободного пространства было более чем достаточно для того, чтобы взлететь.

Днём в лесу было гораздо спокойнее. Нет, это место не становилось полностью безопасным с восходом солнца, хотя многие твари действительно остерегались света, просто опасность, которую можно увидеть, не так страшна, как невидимая, да и неизвестность сама по себе очень пугает. Кто-то может сказать, что раз зоальцы испокон веков имели такую проблему, то должны были как-то приспособиться. Что же, они приспособились: привыкли ложиться почти на закате, а вставать на рассвете, всегда держать в зоне досягаемости лампы, запоминать местность не только на вид... Да только бесстрашными всё это не делало и от опасностей не защищало.

Ида то и дело останавливалась и настороженно осматривалась; сейчас, будучи особенно уязвимой, она старалась быть очень осторожной. К счастью, ничего по пути к поляне не случилось, и ведунья смогла вздохнуть спокойно. Силой мысли серебристые крылья стали ярче, материальнее. Слегка оттолкнувшись от земли, Идель подпрыгнула и зависла в воздухе, отбросила в сторону палку. Чем выше она поднималась, тем сильнее осыпался вниз свет серебряными искрами, хрустальными каплями и медленно таял, не долетая до земли, словно снег, что перепутал сезоны и решил выпасть летом.

Сделав небольшую петлю, Идель весело рассмеялась, ощутив привычную лёгкость в теле и ветер, гладивший лицо, как шёлковый шарф. Больше промедления она себе не позволяла, поспешив в деревню. Чтобы труды не пропали зря, надо было успеть до обеда.

Первой на подлёте бросилась в глаза невероятно пышная ярко-рыжая копна кружившей возле деревни Нолы. Нола была приятельницей Иды, впрочем, вся деревня старалась поддерживать хорошие отношения с обладательницей действительно редкого дара, который, в отличие от многих других, проявлялся далеко не во всех поколениях, — она могла увидеть чьё угодно прошлое, а также прошлое какого-либо места. А ещё она была второй дочерью старосты. Однако Идель всё равно удивлялась тому, почему такая особенная и выделяющаяся девушка хорошо обращается с бездарной ведуньей, только этим и отличавшейся от остальных. Видимо, дело было в очень мягкой и открытой натуре Нолы.

— Ида! Ты долго, мы уже начали волноваться! — воскликнула Нола, подлетая, и ахнула, увидев, в каком состоянии вернулась Идель. — Что случилось? Ты... Как ты себя чувствуешь?

— Ходить трудно, но, в целом, я в порядке. Просто упала в овраг по неосторожности.

— Не похоже на тебя. Ида, что произошло? Ты ведь знаешь, я не люблю без спросу лезть в чужое прошлое, но... — Она попыталась придать своему виду больше строгости, надеясь, что тем самым сможет воззвать к благоразумию.

Идель вздохнула, понимая, что скрывать что-то от Нолы действительно бесполезно. Зоальцы всегда считали, что тактичностью можно поступиться, если это окажется путём наименьшего вреда. Да и чего ей скрывать, право слово, если уже заставила поволноваться?

— На меня напал зверь, когда я собирала ночницу. После я действительно оступилась и, свалившись, попыталась спрятаться. Вышло это, ну... — ведунья поджала губы. — Никак не вышло. И я бы не спаслась, если бы... Если бы не... Знаешь, мне кажется, что меня спас Шаавелис, — выпалила Идель и отвела взгляд, заметив улыбку.

— Тебе пора прекращать верить в сказки, — рассмеялась Нола и потрепала Иду по волосам.

Ида тоже засмеялась, ответив, что, наверное, и правда пора, однако подумала о том, что иногда сказки оказываются куда реальнее, чем кажется. Только ей ведь всё равно никто не поверит, если сам не услышит голос огня. И ведь мало только услышать — кто сказал, что такого не было? Надо ещё и понять, разобрать.

После этого разговора они вместе полетели к местному знахарю, чью просьбу и выполняла Идель и к кому теперь сама же должна была обратиться за помощью. Знахарь, Ремальсен, хотя обычно его звали просто Рема, был на вид самым обыкновенным мужчиной средних лет, которого при желании легко спутать с каким-нибудь гончаром, сапожником, плотником, пастухом... В общем, представителем любой профессии, так как он не походил на традиционный образ седобородого старца в балахоне и со множеством мешочков на поясе. Зато в доме его стоял такой мощный дух целебных трав, что казалось, был способен с порога выбить из тела любой недуг, а ещё у знахаря была очень добрая улыбка и столь светлый, ласковый взгляд, что многие общались с ним, как с отцом.

Когда девушки вошли в дом, на мгновение оцепенев от обрушившейся на них волны всевозможных запахов, Рема по обыкновению был занят делами. В данный момент он готовил снадобья для детишек. У них ведь не было ещё той осторожности, что появлялась с возрастом, так что они часто не только зарабатывали множество ссадин, синяков и повреждений посерьёзнее, но и ранили крылья, требовавшие бережного обращения.

Заметив пришедших, Рема улыбнулся им и бодро поздоровался, тут же осведомившись, как дела. Нола передала ему ночницу, а Идель застыла возле входа, отчего-то резко оробев, не решаясь сказать о своей травме. Рыжей приятельнице ничего не оставалось, кроме как самой рассказать обо всём знахарю, и только после этого, с чувством выполненного долга, она смогла направиться по своим делам.

Ремальсен отложил на время в сторону свои приготовления и помог Иде пройти до скамьи, после чего размотал лодыжку, аккуратно ощупал ту и осмотрел.

— Просто растяжение, — заверил знахарь, большими пальцами неспешно втирая густую мазь. — Через пару недель ты о нём даже не вспомнишь, только будь осторожна первые дни, постарайся поменьше напрягать ногу и обязательно натирай тем, что я тебе дам. И попроси маму сделать компресс, она у тебя в этом мастерица... — Рема усмехнулся и, снова перевязав ногу, вернулся к лекарствам. Теперь, когда у него была ночница, оставалось доделать самую малость. — Можешь ещё посидеть у меня, скоро полегче станет.

Идель поблагодарила знахаря, поудобнее устроилась на скамье и стала наблюдать за работой. Ремальсеном она искренне восхищалась. Будучи обыкновенным зоальцем, он порою творил такие чудеса, которые многим ведунам даже и не снились. Его талант легко можно было прировнять к дару. Этот пример давал Иде надежду, что и она однажды найдёт своё место, своё предназначение. Даже без дара, она сможет стать действительно полезной.

В какой-то момент ведунья почувствовала, словно за ней следят. Обернувшись, она заметила печь, в которой догорал огонь. Подобравшись к поленьям, Идель подбросила парочку и стала наблюдать за тем, как перебралось на них пламя, а тихий треск походил на «спасибо».

— А вы тоже считаете, что глупо верить в сказки? — как-то совсем не к месту спросила она, впрочем, уже зная ответ. Однако сказанное знахарем её удивило.

— Смотря в какие. Хотя, я бы сказал, что не в сказки верить стоит, а в легенды. К примеру, я полагаю, что есть правда в том, что рассказывают о Шаавелисе.

Идель с удивлением посмотрела на Рема. По нему не похоже было, что он шутит, либо просто сказал что-то, лишь бы ответить.

— Думаю, ты знаешь о старой Ведде, она была когда-то вашей соседкой...

— Д-да, — Ида кивнула, накрыв пальцами кулон. — Она рассказала мне о Лисе.

— Ведда очень любила говорить обо всём, что связано с огнём. Когда я был младше, чем ты сейчас, она рассказывала, что среди зоальцев иногда встречаются те, частью дара чьего является умение понимать довольно... Странные языки. Хотя этот навык, с её же слов, можно и развить. Так некоторые зоальцы понимали язык огня, хотя часто умалчивали об этом. Легенду вспоминали. Но мне кажется, что это можно считать доказательством того, что в ней есть доля правды. Вполне возможно, что когда-то среди нас жил тот, кто слишком увлёкся этими разговорами...

Прислушиваясь и присматриваясь к огню, Ида в пол-уха слушала Рему, но суть его слов всё равно уловила. Её вера не беспочвенна, да и слух, похоже, не обманывает. Это зародило одну сомнительную, но такую соблазнительную идею. Надо было только кое-что уточнить.

— А говорила ли что-нибудь Ведда о том, где могло это случиться? Просто... Мне она очень мало успела рассказать.

— По её словам это было в Ковельнице, но не знаю, насколько это правдиво. Кто сможет проверить за давностью лет?

Это уже продумано, уже понятно, кто может проверить, сказать больше, подтвердить. Главное уговорить. Только делать это стоит завтра, а ещё лучше — через несколько дней, потому что раньше Нола даже слушать не станет, сколь бы разумные доводы ни привела Идель. Посмеётся, скажет лечиться и снова отметит, что пора бы начинать меньше витать в облаках. Да и сама ведунья понимала, что поспешные решения до добра не доводят.

Поблагодарив знахаря, она всё же направилась домой. Надо было родным показаться, да и в порядок себя привести, ибо негоже такой оборванной и чумазой ходить. Встретили дома радостно, со всеми сопутствующими ахами и охами по поводу внешнего вида бедовой родственницы. Мать тут же поспешила за всем необходимым для компресса, так что по окончании водных процедур и переодеваний Ида была насильно уложена и подвергнута новому кругу лечебных процедур. Сказав, что вернётся минут через пятнадцать, мать ушла, наказав дочери не вставать и не рваться на поиски новых неприятностей.

Идель попыталась расслабиться, но стоило только прикрыть глаза, как по ушам резанул полный недовольства и очень уж гаденький треск. Как можно найти в треске недовольство? Ида и сама не знала, однако же предельно ясно его чувствовала, откровенно скривившись от неприятного звука. Распахнув глаза, она настороженно огляделась, однако же никого рядом не заметила, да и звук почти сразу пропал. Пропал, чтобы снова появится, стоило ведунье опять настроиться на отдых.

На этот раз она не стала делать лишних движений, напрягаться и пытаться найти источник звука, вместо этого Идель начала осторожно вслушиваться, борясь с чем-то внутри себя, что рьяно противилось этому повышенному вниманию к сверхъестественному голосу.

— Даже не надейся, огонь не отдаст его тебе, — послышались сквозь треск неизвестные слова, суть которых вдруг стала ясна. — Огонь не отдаёт то, что принадлежит ему. Никто не захочет уйти от огня.

— Почему ты так уверен? Почему ты считаешь, что Лис вечно будет твоим рабом? — спросила Идель, на деле же не издав ни звука.

Однако её услышали. Треск стал ещё сильнее, ещё неприятнее, давя на уши сильнее, чем скрип железа по стеклу. Ида сжала зубы, пересиливая желание вскочить и положить этому конец.

— Он не захочет освободиться. Он не сможет освободиться. Огонь уничтожил всё, что связывало его с этим миром. Ему не за что зацепиться. Он никто. У него ничего нет, — скрипучий смех прервал речь огня. — А ты? На что ты надеешься? Хочешь спасти того, о ком ничего не знаешь? Ни имени, ни лица, ни голоса. Ты безнадёжна и смешна.

— А если я смогу узнать? Ты отдашь мне его?

— Не сможешь. Никто не вспомнит, никто не скажет. Ты ни-че-го не узнаешь. Оставь эти мысли. Ушедшие к огню не возвращаются. Хотя... Ты можешь тоже прийти к огню. Воссоединись с огнём, исчезни, приди сама к тому, кого так хочешь вернуть.

— Вынуждена отказаться от этого предложения.

— Посмотрим.

В голосе огня послышалась угроза, разбавленная шипением, как от пролитого в пламя масла, но ударивший по глазам яркий свет и букет звуков с улицы вернули Идель в привычный мир. Казалось бы, это просто вернулась мать и, раздвинув шторы, распахнула окно, впуская в помещение свежий воздух, но ведунье показалось, что была здесь замешана и иная сила. Яркая и раскалённая, как огонь, но безопасная, надёжная, верная.

Идель улыбнулась, в душе надеясь, что мать не придумает её эмоциям странного толкования, ведь улыбалась она тому, кто точно поймёт всё верно, кому она хотела подарить ещё много-много улыбок, быть бы только уверенной, что он точно их увидит.

«Лис, я справлюсь. Я точно справлюсь, если ты действительно этого хочешь».

«Я верю в тебя, радость моя. Верю...»

Снова нагрелся кулон, а виска мягко и осторожно коснулось на мгновение тепло. Всего лишь одно мгновение, но его было достаточно, чтобы поверить в свои силы и решиться идти до конца.

Дай ответ огню

День был не по-осеннему жарким, а солнце пекло так, словно решило вспомнить самый разгар лета, причём Идель казалось, что печёт именно её, так как никто более не высказывал недовольства внесезонными обильными солнечными ваннами. Из-за этого ведунья была вынуждена спуститься с крыши в повозку и просидеть там до самого вечера, когда процессия остановилась на привал. До Ковельницы был достаточно далеко, чтобы отправляться в путь самой, но, на счастье, там располагался ближайший крупный рынок. Иде пришлось подождать дольше, чем ею планировалось изначально, но зато теперь она и Нола добирались до цели вместе с деревенскими ремесленниками.

Сегодня был последний день пути, и Идель, скрываясь от солнечных лучей, вспоминала о том, как через неделю после визита к знахарю наведалась к Ноле, чтобы наврать с три короба ради сомнительной затеи. Придумала семейную историю о родственниках, давно — поколений так шесть назад, если не больше — пропавших где-то около Ковельницы, о правдивости которой вдруг очень захотелось узнать. Почти тут же оборвала себя беспокойством, что такой глупостью может доставить неудобства, а получив уверение в обратном, невзначай уточнила, как именно проходит подобное ворошение прошлого. Не в сомнениях или недоверии было дело, просто очень хотелось увидеть всё самой, чтобы лучше вникнуть, понять, чтобы быть уверенной и немного успокоиться.

От вранья становилось неловко. То, что Ида умела врать и не выдавать себя не означало, что она любила обманывать. Это всегда казалось чем-то мерзким и некрасивым по отношению к другим, но Идель понимала, что если расскажет правду, ей снова скажут, что надо меньше верить в сказки. Да как же тут не верить, если столько вещей говорили об обратном? Только доказательств нет. При всём желании она не знала, как дать другим услышать и увидеть то, что открылось ей. Для начала ведунье и вовсе хотелось бы понять, почему именно она? Как именно это получилось у неё? Неужели только из-за кулона Ведды? Глупо и грустно быть особенной только из-за вещи, причём вещи чужой.

Следя за тем, как готовится ужин, Идель опять погрузилась в мысли, её снова одолевала неуверенность. К костру, принося с собой смех и ауру жизнелюбия, подбежала Нола с огромным букетом полевых цветов и тут же устроилась рядом, с беспокойством заглянув Иде в глаза. Не дождавшись никакой реакции, она всё же спросила:

— Эй, ты в порядке? О чём задумалась?

— А? — Идель встрепенулась и оторвалась от рассматривания пустоты. — Да просто на размышления потянуло что-то.

— В последнее время ты как-то слишком часто уходишь в себя. Пожалуйста, если тебя что-то тревожит, лучше скажи об этом. Вредно держать в себе, — поучительно заявила Нола и почти тут же, уткнувшись носом в букет, сменила тему: — А знаешь, мне кажется, ты чем-то похожа на эти цветы.

— Чем же? — Ида удивлённо покосилась на пламенное великолепие в руках приятельницы, так хорошо сочетавшееся с её волосами.

— Они осенние, то есть раскрывают себя во всей красе тогда, когда остальные уже показали себя в лучших красках жизни. Они радуют глаз тогда, когда остальные цветы уже завяли, однако ничуть не уступают своим предшественникам по красоте и аромату. Мне кажется, что ты тоже... Поздний цветок, — ласково пояснила Нола и протянула Иде несколько цветков. — Ты тоже раскроешься, проявишь себя, просто позже, чем все. Но беспокоиться об этом не стоит, поверь мне, такие поздние цветы были раньше и обязательно будут в будущем, просто их меньше, чем остальных, вот и вызывают непонимание.

Идель слабо улыбнулась, теребя стебельки. Ноле хотелось верить, потому что говорила она очень убедительно, даже если неправду. Убедительно и в нужное время. Не сговариваясь, девушки начали плести венки.

— А откуда ты это знаешь? — всё же спросила Ида и раздосадовано цыкнула, случайно сломав цветок.

— Про то, что позднее проявление дара возможно? — Нола усмехнулась и пожала плечами. — Просто видела. В прошлом. Я много чего повидала, когда ещё не умела контролировать дар.

Увлекшись плетением, они чуть не проворонили ужин, но всё же чутьё оказалось сильнее невнимательности. Отложив цветы, ведуньи засуетились и поспешили к остальным, желая послушать очередную выдумку Альна-гончара. Альн был юношей очень общительным и с богатой фантазией, а потому каждый вечер развлекал всех рассказами. По-хорошему, его здесь быть не должно было, но Альн упорно упрашивал отца взять его с собой. Впрочем, о своём решении отец не жалел, потому что светлая и уютная атмосфера была хорошей платой. Никто не оставался без внимания, не отмалчивался в стороне и не портил картину своим угрюмым видом. А уж сочетание Альна и Нолы не оставляло грусти никаких шансов.

Под конец разговоров стало совсем темно, пора было ложиться спать. Первой следить за костром вызвалась Идель — сна у неё ещё не было ни в одном глазу, пускай и видели эти глаза только то, что возле костра и россыпь небесной росы. Вернувшись к недоделанному венку, Ида подсела ещё ближе к огню, желая продолжить работу.

Два невидимых глаза, две искры неотрывно следили за каждым движением ведуньи. За тем, как быстро и, в то же время, очень аккуратно переплетали ловкие пальцы длинные стебельки. Как отражались блики огня в ясных глазах, и как вздрагивали иногда уголки губ, на которых расцвела мечтательная улыбка. Она была такой милой и такой близкой, что захотелось протянуть руку, прикоснуться, вопреки тому, что касания огня болезненны и губительны для живого. Забывшись Лис поддался этому порыву и приблизился.

Идель вздрогнула, почувствовав на коже обжигающий жар, и резко отпрянула, напуганная тем, как близко к её рукам оказалось пламя. Кажется, одно лёгкое, почти незаметное движение руки могло свести на нет то малое расстояние, что оставалось между ними. Прижав к груди почти законченный венок, ведунья глянула на костёр и заметила, что рыжий язык, неестественно отдалившийся от остальных, вернулся на место. Осознав произошедшее, она виновато потупила взгляд

«Радость моя... Прости, я не хотел тебя напугать», — тихим печальным треском отозвалось в мыслях.

— Лис, я, — невнятно пробормотала Идель, сильнее склонив голову. — Я не... Ты ни в чём не виноват, оно само вышло. Реакция оказалась быстрее мыслей.

«Твоя реакция была правильной. Я мог обжечь тебя. Огонь всегда обжигает».

— Осталось недолго. Ты скоро станешь таким же, как и мы. Ты хочешь этого? Ты больше не любишь огонь?

Ответа не последовало, но Идель этому не удивилась, хотя и немного огорчилась. С того раза, как они впервые смогли заговорить на одном языке, были ещё разговоры, да только недолгие. В какой-то момент что-то обязательно прерывало их, а потом у ведуньи гудела голова, словно ураган, залезший на старый чердак, и было тяжело на чём-либо сосредоточиться. Также произошло и на этот раз. С трудом досидев свою смену, Ида провалилась в тревожный сон.

В Ковельницу прибыли ещё до обеда. Как только процессия достигла постоялого двора, Идель, объяснив всё жутким нетерпением, свалила все дела, касавшиеся размещения, на Нолу и отправилась облетать деревню. Шумный и оживлённый центр её интересовал меньше всего, а вот окраины завлекали возможностью углядеть там что-нибудь примечательное. И это примечательное нашлось. Не сразу, а, как и полагается, тогда, когда уже начинает таять вера в успех. На странном отшибе было пусто. Совершенно пусто. Клок голой чёрной с сероватым налётом сухой земли — это притом, что пару дней назад точно прошёлся ливень, — по размеру соответствовавший небольшому жилому участку, был окружён редкой почерневшей травой, которая очень неохотно сменялась обычной чахнущей осенней зеленью. Странно было то, что пепелища не наблюдалось, хотя оно могло бы стать объяснением подобной картины.

Спустившись, но не решившись коснуться земли, Идель зависла и попыталась что-нибудь высмотреть. Безрезультатно. Просто давно выжженная пустота. Ненормальная и пугавшая пустота, о которой надо было кого-нибудь расспросить.

Касаемо подобных вещей всегда хорошо было узнавать у старух, которые знают чуть ли не все местные байки и готовы ими поделиться, но для того, чтобы найти собеседника, самым верным вариантом было на самом деле отправиться поближе к жизни и торговле. Так ведунья и поступила. Проходя вдоль торговых рядов, она пыталась отвлечься от шума и обилия разных запахов, вместо этого присматриваясь к самим продавцам. Внимание привлекла торговка сушёными травами, которые легко было почуять за несколько метров. Подойдя, Идель принялась рассматривать товар; хотя она и знала, что хочет купить, выглядеть старалась как можно более неуверенной.

— Вам чем-нибудь помочь? — спросила пожилая женщина, поднявшись со своего места.

— А? — Ида вздрогнула, словно вопрос застал её врасплох. — Д-да. Скажите, какой сбор больше подходит для обряда обновления?

— Четырнадцатый полынный обычно пользуется спросом в таком деле.

— Четырнадцатый? Мне казалось, что упоминается чаще третий васильковый...

— Нет-нет, третий — для очищения, — со знанием дела пояснила торговка.

Разговор о травах, спровоцированный притворными сомнениями, не только помог Идель немного расположить к себе собеседницу, но и был отчасти полезен, позволил узнать об обрядах немного больше. Не сказать, что Ида плохо в этом разбиралась, но прибегала к ним довольно редко, так что практического опыта имела маловато, а голая теория из книг имела погрешности. Наконец, расплачиваясь за выбранные мешочки с травами, ведунья спросила о том, что интересовало её на самом деле:

— Знаете... я осматривалась у вас в деревне и заметила на окраине, вроде как западной, странный выжженный участок. Вы не знаете, что там произошло?

Выражение лица торговки изменилось, приобретя тот самый вид, что свойственен старухам, которые собираются поведать обо всех известных им дурных приметах. Причём рассказ этот обязательно должен быть на пониженных тонах и с поучительными интонациями, чтобы молодое поколение ни в коем случае не вздумало оставить у двери метлу или испачкать сажей простынь.

— О... О том, что там произошло, никто из очевидцев не расскажет — не дожили они до этих дней. Однако, доченька, знай, — женщина приблизилась к Идель и ещё сильнее понизила голос, — место это проклято самим Ноарессом — стражем огненных врат. С тех пор, как провели там тёмный ритуал, в котором заживо сожгли неповинного юношу, место это обходит стороной сама жизнь.

— А связано ли это как-нибудь с Шааве...

Иде договорить не дали, поспешно перебив:

— Тихо! Тихо! Не поминай это имя всуе, если не хочешь назвать на себя гнев огня.

Вздрогнув и сделав перепуганное лицо, Идель поблагодарила торговку за всё и поспешила к постоялому двору. Значит, предположение оказалось верным, и то место действительно связано с Лисом. Осталось только привести туда Нолу и заглянуть в прошлое.

По возвращении ведунью ждала прекрасная картина: за время отсутствия рыжая непоседа уже успела влиться, если не организовать, в компанию из своих сверстников и играла с ними в карты. Вот только играть с Нолой себе дороже, так как мухлевала она постоянно, а поймать её на этом было очень сложно. Для неё не составляло труда узнать, кому какие карты достались. В родной деревне все давно были в курсе и всерьёз с Нолой не играли, но на новом месте трюк всегда срабатывал. Улыбнувшись, Идель поздоровалась и устроилась за соседним столиком дожидаться окончания партии.

— Хорошо, что ты никогда не играешь на деньги, — усмехнулась Ида, когда игра закончилась, и победительница подошла к ней.

— Это было бы совсем бесчестно. — Нола отодвинула стул и устроилась рядом. — Ну как, все нашла?

— Да. И травы, и место. Когда мы пойдём туда? — спросив это, Идель выложила на стол два мешочка.

Приятельница задумалась, привычно постукивая ногтями по поверхности стола. Для неё время не имело значения, но раз уж Ида захотела сама всё увидеть, надо учесть и это. Уточнив о месте, она стукнула ногтём ещё раз, словно ставя тем самым точку.

— Ближе к закату. Тогда будет легче. А сейчас я приготовлю всё необходимое, спасибо, что сходила за покупками.

***

Закатные цвета придавали выжженному участку не только таинственности, но и жутковатости, которой хватало и в самый разгар дня. Несмело перешагнув невидимую черту, за которой заканчивалась даже редкая почерневшая трава, Идель обернулась к Ноле и приняла из её рук блюдце со свечой. Следуя указаниям, она прошла ещё немного дальше и села на землю, скрестив ноги, представила, как зажёгся фитиль, и удерживала в мыслях до тех пор, пока пламя действительно не заплясало на кончике свечи.

— Сконцентрируйся на огне. Ты не должна обращать внимание ни на что иное, кроме него и моего голоса. Мысленно перематывай время вперёд или назад, когда поймаешь нужный момент — можешь свободно осматриваться в пределах этого участка, но помни: у тебя есть время ровно до тех пор, пока не прогорит свеча. Как только огонь дойдёт до черты — возвращайся. Достать тебя из прошлого будет сложно.

Идель кивнула, и Нола, развеяв по воздуху пыльцу с собственных крыльев, начала напевать заговор. Поначалу сосредоточиться было сложно, отвлекали посторонние звуки, доносившиеся издалека, а земля казалась слишком неудобной, но постепенно всё начало сглаживаться. Краем глаза можно было заметить, как потускнела и пошла рябью реальность. Отслоились звуки, слова заговора слились, уподобились шуму леса в ветреный день. Собственное тело ощущалось иначе, чем-то посторонним, ещё одним слоем одежды, затвердевшей оболочкой, покрывшей душу.

Время летело назад с невероятной скоростью, жар лета сменялся покалыванием зимнего морозца, кожи касался давно прошедший осенний ливень, кружила голову свежесть весны. Менялись сторонние звуки, лишь только место это оставалось таким, как и прежде. Или после? Понятие того, что было раньше, а что позже смазалось, превратилось в условность, ведь сейчас можно было спокойно передвигаться по ленте минувших событий. И вот появился огонь. Слабый, затухающий, он разгорелся, чтобы снова исчезнуть. События сменяли друг друга всё неспешнее, ведь надо было не упустить тот самый момент, ради которого было задумано всё это.

Солнце только-только взошло, совсем недавно отпели первые петухи, но на толстых ветвях старого клёна уже давно устроился с книгой крылатый юноша. Непослушные коричневые кудри были в полнейшем беспорядке, напоминая если не гнездо, то растерзанный котом клубок. Падавшая на лицо тень не давала хорошо его рассмотреть, заставляя невидимую гостью из будущего приблизиться, но даже так было понятно, что юноша очень увлечён чтением. Попытки присмотреться к обложке ничего не принесли: символы на ней были совершенно непонятными, напоминавшими те, что выгравированы на бронзовой пластине. Однако, похоже, для незнакомца разобрать их труда не составляло. Лишь иногда, недовольно морщась, он перехватывал обмотанную вокруг руки цепочку, нащупывал на ней тонкий кусочек металла и зачем-то (зачем именно — разобрать не получалось) прикладывал его к странице.

Неожиданно юноша поднял голову и, небрежным движением поправив вихры, пристально куда-то всмотрелся. Ведунья, поначалу залюбовавшаяся приятными чертами слегка загорелого лица, испугалась, что её всё же заметили, но потом поняла, что взгляд направлен в сторону дома, где постепенно становилось оживлённее. Юноша продолжил чтение, но теперь выглядел настороженным.

— Цефай! — послышался крик, наверное, с крыльца дома. — Цефай, иди сюда!

Юноша встрепенулся и, резко спрыгнув с дерева, побежал к забору. Там, раздвинув кусты, он открыл тайник и спрятал в него книгу, перед этим в два слоя обернув её коричневой бумагой. Снова замаскировав тайник, он поспешил к звавшей женщине, тем сильнее сбавляя шаг, чем меньше до неё оставалось.

— Цефай, я понимаю, что ты очень рад нашему обществу, но можно хотя бы в последний день, собрав остатки вежливости, не сбегать от нас с утра пораньше? Ты нас ещё год видеть не будешь! — запричитала женщина.

Судя по возрасту и внешнему сходству, это было мать Фая. С хмурым видом потерев переносицу, он исподлобья покосился на неё, буркнув что-то совсем неразборчивое в ответ. Решив, что вникать в семейные разборки надобности нет, ведунья поспешила найти свой маячок в виде уже наполовину прогоревшей свечи.

Вновь замелькал перед глазами калейдоскоп из событий. Каждый день Идель видела юношу с той же книгой, которую он возвращал на то же место. С каждым днём он всё меньше выходил из дому и всё дольше находился возле огня, пока однажды разведя ночью в саду костёр, не вошёл в него. Жадное пламя быстро и охотно поглотило тело, а после и всё, что было на участке, подчистую слизав следы когда-то цветшей тут жизни. И снова тот знакомый, не менявшийся со временем вид мёртвой пустой земли.

Придя в себя, Идель задула свечу и, сунув её в руки Ноле, безо всяких объяснений ринулась туда, где раньше располагался тайник. Надежд найти что-то было мало, но стоило попытаться. Земля поддавалась удивительно легко, словно ведунья пыталась раскопать песок на берегу озера, или это помогало желание поскорее в прямом смысле докопаться до правды? Идель над подобными вопросами не раздумывала, а просто продолжала своё дело, пока не ударилась ногтями обо что-то твёрдое, чуть их не сломав. Получше расчистив находку, она обнаружила крышку от тайника. Ручки никакой не наблюдалось, из-за чего пришлось поддевать ножом.

— Вот оно! — восторженно прошептала ведунья, увидев тёмный свёрток.

Обтерев об одежду чёрные пальцы, она осторожно достала его и бережно прижала к груди. Закрыв тайник, Ида ногой сдвинула на него землю и немного притоптала ту, чтобы со стороны не так заметно было.

— Что это? Фамильная ценность? — поинтересовалась подошедшая Нола.

Не видя лучшего варианта, Идель согласно кивнула. И всё же, за последние дни слишком часто ей приходилось врать, пусть даже ради благого дела, но совесть уже привыкла и скромно помалкивала.

***

С письменами в книге пришлось повозиться изрядно, и, наверное, они бы так и остались неразрешимой задачей, если бы однажды Идель не додумалась приложить к странице кулон, как это делал Фай. На чистой его стороне непонятные символы стали совершенно знакомыми буквами, образовавшими привычные, понятные слова. Как оказалось, впрочем, это было довольно очевидно, книга была посвящена связанным с огнём ритуалам и отчасти самому огню. Довольно интересное чтиво, но не настолько, чтобы в процессе отвлекаться от всего остального мира, да и посвящать чтению больше часа в день не получалось — информация путалась до невообразимого, а ещё клонило в сон.

На то, чтобы разобраться, как быть дальше, и как к этому самому дальше подготовиться, потребовался почти целый месяц. За это время Ида не раз пробовала общаться с Лисом, однако не рассказывая ему о том, что удалось узнать и что собирается делать. Боялась, что огонь, прознав больше, сможет помешать. Иногда ведунья снова спрашивала, до сих пор ли любит Лис огонь, сильна ли любовь его так, как раньше, но каждый раз вопрос повисал в воздухе. Это начало настораживать, вселяло сомнения, не напрасны ли её старания, не стоит ли бросить всё. Но каждый раз, когда Идель слышала голос Лиса, когда вслушивалась в него, понимала, с каким трепетом произносит он своё неизменное «радость моя», — становилось ясно: сдаваться уже поздно. Подарив кому-то надежду, нельзя уничтожать её собственной неуверенностью, привязавшись к кому-то, привязав к себе, не получится отступить, не причинив боли.

Решающий день настал. Ночью, когда все уснули, Ида зажгла фонарь и, схватив спрятанную под кровать сумку, вылетела в окно. Чтобы не привлекать своим ритуалом лишнего внимания, она направилась на лесную поляну, где днём ранее выложила окружность из камней. Теперь ей надо было повесить фонарь на дерево, расставить свечи в пятнадцати точках и положить напротив каждой по пучку крапивы с мятой.

Из фляги перелив в миску собранную дождевую воду, настоянную на еловой коре, ведунья прошла в центр круга и сняла с пояса первый мешочек — тот самый полынный сбор.

— На пятой неделе шестого захода в жертву приносят небесную воду, — звонко произнесла Идель.

Добавив в миску три щепотки трав, она поставила ту на землю. После, проколов кончики указательных пальцев, провела кровавые полосы от запястий к локтям.

— Третья неделя солнце сокроет, кровью четвёртой руки омоет.

Сняв второй мешочек, Ида рассыпала вокруг себя цветы зверобоя, смешанные с серебристой пыльцой. Малый круг начал слабо светиться, мигать, подстраиваясь под сердечный ритм.

— Первая, в сети поймав паука, второй золотые откроет врата.

На мгновение круг взорвался золотым светом, который после плавно осел на ведунью. Подойдя к первой свече, она мазнула кровью по фитилю, из-за чего он тут же вспыхнул. Проделав так со всеми пятнадцатью свечами, Идель вернулась к миске, вода в которой начала нагреваться, и пригубила. Травы горчили, вода имела странный, непривычный вкус, но Ида выпила всё почти залпом, не позволяя закипеть. Кровью выведя на чуть пожелтевшем листе «Цефай», она разорвала его на пятнадцать частей и сожгла.

Теперь предстояло самое сложное: танец. Беря в руку крапивно-мятный пучок, перед каждой свечой надо было выполнить свои движения и одновременно с этим исполнять очень быструю песню на древнем наречии, взывавшую к огню и призывавшую его отдать одного из своих пленников. К седьмой части болели уже не только руки, обожжённые стеблями крапивы, но и всё тело начинало ныть, несмотря на предшествовавшие ритуалу тренировки, однако ведунья даже не думала о том, чтобы прерваться.

Положив на землю пятнадцатый пучок, Идель вышла из круга. Первая свеча вспыхнула ярче и тут же потухла, перекинув свой огонь в стоявшую в центре миску, потом вторая, третья... Девятая, десятая... Пятнадцатая. Весь круг горел внутри, но этот огонь не касался травы. То набирая силы, то немного ослабевая, он сгущался посередине, постепенно приобретая узнаваемые очертания.

Идель настороженно и сильно волнуясь наблюдала за происходящим. Неужели у неё получилось? Огонь начал ослабевать, оставляя вместо себя молодого зоальца, с удивлением смотревшего на собственное тело, покрытое местами пятнами ожогов.

— Плата никогда не будет такой простой! — снова раздался в голове знакомый донельзя противный треск.

В следующее мгновение юноша вскрикнул и упал на колени. Пламя, охватив его крылья, уничтожило их за секунду, оставив на спине очередной болезненный след. Понимая, что теперь границу круга можно нарушить, Идель подбежала к Лису и накрыла его плащом. Или же теперь его следовало звать Цефаем? Как будто это сейчас так важно!

Лис поднял голову и улыбнулся Идель. Теперь она увидела, что огонь не оставил нетронутым даже лицо: на левой щеке и правом виске также были ожоги. Честно, это пугало, но ведунья старалась не подавать виду.

— Радость моя, — как всегда тихо и осторожно позвал он, — подставь ладонь, если хочешь — другой меня оттолкни, — сказав это, Лис прижал руку к груди, а когда протянул её Иде, над раскрытой ладонью танцевал огонёк. — Радость моя, прими тот огонь, что когда-то горел внутри. Ведь тебя я люблю гораздо сильнее огня.

Идель застыла, растерявшись, ведь если верить той книге, это предложение было равнозначно принесению в дар своей жизни и души. Серьёзный, слишком серьёзный шаг, но карие глаза смотрели прямо, твёрдо, уничтожая всякое подозрение о том, что это просто шутка. Шмыгнув носом от нахлынувших чувств, Ида улыбнулась и протянула Лису ладонь. Огонёк тут же соскользнул на неё, едва коснувшись мягким теплом. Не медля более, ведунья приложила руку к сердцу.

— Ты вернулся, — всхлипнула Идель и бросилась обнимать Лиса. — Ты правда вернулся. Лис!

Она заметила, как тот, передав огонь, пытался отвести взгляд, отвернуться, спрятать лицо, словно стыдился своего вида, отмеченного пламенем. И Идель вдруг захотелось доказать, что это всё ерунда, что она примет его и таким. Обнимая столь крепко, насколько хватало сил, переполненная счастьем ведунья целовала Лиса, не сторонясь ожогов и не желая слушать какие-либо возражения. Смирившись, Лис обнял её в ответ и тоже поцеловал. И в нос, и в щёки, и в растянутые в улыбке губы.

***

В деревне снова пришлось много врать. Пользуясь тем, что зоальцы собратьев в беде не бросают, Ида выдумала историю о встреченном в лесу юноше, который не только в беду попал, но и потерял многие воспоминания. Лис, для других снова ставший Фаем, очень хорошо этой выдумке подыграл, так как память к нему возвращалась очень неохотно. Впоследствии он стал помогать Ремальсену, поскольку обладал связанным с целительством даром.

Несколько раз Нола порывалась узнать прошлое Фая и таки добившись своего затихла, никому тайны не выдавая, однако перестала повторять, что Иде надо меньше верить в сказки. Сама же Идель ничуть не изменилась. Всё так же не имела дара, стремилась помогать всем по мере сил, не питала любви к огню и не знала значения тех трёх слов на бронзовой пластинке. Лис предлагал их перевести, но Ида заявила, что пусть лучше он поскорее забудет язык огня и больше к тому не обращается.

Пару из бескрылого зоальца и бездарной ведуньи, которая на самом деле о своём даре просто умалчивала, все называли странной. Однако им было всё равно. Найдя друг друга, они были счастливы, не слушая того, о чём шептались за спиной.