Сказки зимнего вечера

Апельсинка, мандаринка...

Сказка для Сары, Орландо и Джекки

До Рождества оставалось совсем немного времени, потому и работа на Фабрике Санты кипела вовсю. В огромном зале маленькие смешные гномы в зеленых курточках и красных колпачках упаковывали подарки, заворачивали их в разноцветные шуршащие обертки и перевязывали блестящими ленточками; хорошенькие эльфы с полупрозрачными крыльями, управлявшие грузовыми тележками, запряженными осликами, подвозили к столам огромные корзины с игрушками, конфетами, книжками и ярко-оранжевыми апельсинами и мандаринами, завернутыми в золотистую бумагу. На конюшне несколько старших гномов расчесывали блестящую шерстку оленей и кормили их отборным зерном перед дальней дорогой.

Санта, как и полагается Санте, занимался у себя в кабинете важными волшебными делами: вычерчивал маршрут на звездной карте и внимательно изучал список самых ответственных и серьезных гномов, выбирая тех, кто в этом году отправится с ним развозить детям подарки.

***

Байни упаковывал подарки, что-то напевая себе под нос. Байни был совсем молодым гномом, и ему первый раз поручили такое ответственное дело. Поэтому он очень старался, по нескольку раз сверяясь со списком, что лежал рядышком, на краю стола.

Нужно было сложить в каждый подарок именно то, что попросил малыш – и ничего не забыть; завернуть все в блестящий красный, синий или зеленый лист приятно шуршащей бумаги, завязать ленточкой, залепить разогретым воском, поставить личную печать Санты и присыпать серебристой пылью – чтобы воск не лип к рукам, когда ребенок будет открывать оставленный под елкой сюрприз. Многие детишки отклеивали печать Санты очень аккуратно, чтобы потом сделать из нее рождественскую подвеску на елку или на дверь комнаты. А некоторые носили на шее или прятали под подушку, как талисман, приносящий удачу.

Дети верили, что печать Санты приносит в дом волшебство и помогает исполниться самым заветным желаниям. Байни знал, что так и есть, поэтому и не жалел волшебной пыли, щедро посыпая ею каждый кусочек воска.

За работой гномик напевал песенки собственного сочинения. Если уж совсем честно, Байни знал, что стихи придумывать не умеет, но ему так нравилось это занятие, что он, - никому не признаваясь, потихоньку, - все время ловил слова за хвостики и складывал их в рифмованные строчки: пусть не складные, зато - от души.

- Апельсинки, мандаринки,

И для Бетти пелеринка… - мурлыкал под нос гномик, собирая подарок для девочки, попросившей у Санты красивый наряд феи на праздник.

- Апельсинки, мандаринки,

И для котика перинка…

А это – уже для Доны, решившей порадовать домашнего любимца новой подушкой, чтобы котейке спалось мягче.

- Апельсинки, мандаринки,

И забавные картинки… - напевал Байни, заворачивая в темно-синюю бумагу яркие комиксы про супермена для Тони.

Гномик завязал подарок ленточкой, аккуратно приложил печать Санты к кругляшу теплого воска и присыпал его звездной пылью, подхватив щепотку из стоящей на столе коробочки.

Байни был так занят своей работой, что не заметил, как немножко волшебной пыли просыпалось на ярко-оранжевый мандарин, лежавший, вместе с другими мандаринами и апельсинами, в большой плетеной корзинке.

Мандарин открыл глазки, похлопал длинными ресничками, а потом, потянувшись ручками-веточками, потихоньку соскочил со стола и направился к двери, которая как раз открылась, впуская окутанных морозным паром и осыпанных снежинками осликов, запряженных в грузовые тележки с подарками.

Никем не замеченный, мандарин выскользнул наружу и покатился по похрустывающей заснеженной дорожке, искрящейся в свете волшебных фонариков и звезд.

Раньше у него не было имени – ну кто же будет давать имя фрукту? – поэтому мандарин решил, что его будут звать Орри. Почему так, он и сам не знал. Просто это имя ему нравилось.

Когда владения Санты закончились, укатанная санками и тележками снежная дорожка превратилась сначала в лесную тропинку меж огромных сугробов и высоких темных елей, а потом – снова в дорожку из темно-бежевых плиток, которая и привела мандарин в небольшой поселок.

Стояла глубокая ночь, жители спали, не светилось ни одно окошко. Орри прикатился на центральную площадь, где, в окружении палаточек рождественской ярмарки, похожих на пряничные домики, стояла высокая, украшенная шарами и гирляндами елка.

Мандарин сделал круг, рассматривая елку со всех сторон, любуясь разноцветными, светящимися в темноте шариками, изучая тонкий узор на усыпанных блестками шишках и смешные рожицы сделанных из стекла сказочных персонажей, а потом огорченно покачался с боку на бок.

Ему не нравилось, что эта такая красивая, пушистая и праздничная елка еще не светится рождественскими огоньками.

Орри подпрыгнул и стряхнул с себя немножко волшебной звездной пыли, стараясь, чтобы она попала на нижние ветки высокого дерева. Игрушки и ледяные сосульки на елке тоненько заперезванивали, гирлянды зашуршали флажками и снежинками, а тоненькие белые, золотистые, красные и зеленые свечки вспыхнули и замигали лампочками.

Веселые разноцветные огоньки разбегались с нижних веток все выше и выше, и наконец добрались до ярко-алой звезды, которая засверкала лучиками, озарив площадь, домики и палатки, рождественский вертеп и снежные сугробы вокруг самодельного катка.

Мандарин помахал ручкой-веточкой звезде, приветственно заискрившейся в ответ, и покатился дальше по дорожке.

Через какое-то время дорожка стала шире; теперь она была покрыта не плитками, а асфальтом. Орри не нравилось это серое, тусклое, «не настоящее» полотно, поэтому, катясь по трассе – темной и пустынной – он время от времени стряхивал с себя крошки звездной пыли, которые падали на землю, сверкая и озаряя мир вокруг волшебным серебристым светом.

Темная дорога привела мандарин в большой город, мрачный и серый.

На узкой улочке, где дома, казалось, давно выросли и теперь, толкаясь локтями, с трудом помещались рядом друг с другом; освещенной желтоватым, тусклым светом фонарей, еле-еле пробивавшимся через противную взвесь смога, тумана и мелкого дождичка, Орри остановился и завертелся по сторонам, осматриваясь.

Эта улочка ему нравилась, хоть и была узкой и тесной. Да и старый каменный дом поблизости – высокий, узкий, - что моргнул ставнями, слегка согнулся в приветственном поклоне и чуть приподнял свою островерхую крышу-шляпу, - показался очень симпатичным.

Хлопнула дверь, и на крыльцо вышла девочка, закутанная в красно-синий плед. Девочка посмотрела на серое, затянутое тучами небо, и вздохнула.

- Привет! – Орри подкатился девочке под ноги.

- Привет! – девочка подняла с тротуара завернутый в золотистую, уже местами потускневшую и потершуюся обертку мандарин. – Ты что – не настоящий?

- Почему? – немножко обиделся Орри, хлопая ресничками. – Настоящий!

- Я думала, что настоящие фрукты не умеют разговаривать. И глаз у них обычно не бывает.

- Ну ты же знаешь, перед Рождеством всякое может случиться. Даже чудо.

- Я уже большая и не верю в чудеса, - серьезно заявила девочка и снова вздохнула. – Но иногда мне хочется, чтобы они все-таки случались.

- Поверь мне: чудеса случаются, - не менее серьезно отозвался Орри. - А почему ты вздыхаешь? Разве можно грустить перед Рождеством?

- Посмотри на небо. Видишь, оно все затянуто облаками и туманом. Ни одной звездочки не видно. Папа говорит, это называется «нелетная погода». А это означает, что самолет, который должен был привезти к нам мамину приятельницу тетю Энн, и моих друзей – Орландо и Джекки, - не прилетит.

Мандарин посмотрел на серое, пасмурное небо и задумчиво почесал голову ручкой-веточкой, а потом опустил глаза и взглянул на свою бумажную обертку: на ней еще блестели крошки звездной пыли, Их осталось совсем немного, но Орри надеялся, что ее хватит для того, что он задумал.

- Подбрось меня в небо – так высоко, как сможешь, - сказал мандарин, перекатываясь по маленькой замерзшей ладошке.

Девочка размахнулась и подкинула Орри вверх. Взлетая в мрачное, дождливое небо, он еще успел услышать, как снова хлопнула входная дверь.

- Сара, что ты тут делаешь! Так поздно и не одетая, – папа укоризненно покачал головой. – Ты же замерзнешь.

- Папочка, я смотрел на фейерверк. И мне совсем не холодно.

Девочка подняла руку, указывая на расцветающие в темном, усыпанном звездами небе огромные цветы ярко-оранжевого цвета.

- Посмотри, какие красивые!

***

Байни проснулся от того, что кто-то тряс его за плечо. Гномик открыл глаза и увидел эльфа, за спиной которого трепетали полупрозрачные крылышки.

- Ну ты даешь, дружище! – мелодично рассмеялся эльф. – Уснул прямо на столе с подарками.

- Я не нарочно, - пробормотал Байни, сонно моргая глазами.

- Да я понимаю, ты устал: сейчас у нас столько дел. Я бы не стал тебя будить, но Санта попросил привести тебя к нему как можно скорее.

- Санта? – гномик подскочил со стула. – Сам Санта?!

- Конечно, сам. Пойдем же.

- Пришел? Вот и славно, - Санта провел, крепко ли привязан к санкам последний мешок с игрушками. – Поедешь со мной: будешь помогать своим старшим друзьям раскладывать подарки под елкой.

- Я?! – растерялся Байни. – Но я же только первый год…

Пожилой гном, стоявший рядом, поправил красный колпачок и похлопал товарища по плечу.

- Санте виднее, кого с собой брать. Давай в сани, дружище.

Запряженные оленями сани мчались по темному небу, оставляя за собой извилистый серебристый след. Санта правил, а трое гномов рассыпали вниз, на спящие города и деревни, разноцветные конфетти и хлопушки, взрывавшиеся сверкающими фейерверками.

Навстречу пролетел самолет, подмигнувший Санте и его помощникам бортовыми огоньками.

А где-то далеко внизу, в старом доме, что обитал на узкой улочке большого города, девочка с рыжими волосами подошла к нарядной елке и повесила на самое видное место обернутый в местами потертую золотистую бумагу мандарин.

Подарок на Рождество

Генри Нимрой был очень несчастен. Этого тихого, мирного человека, превыше всего ценящего тишину, спокойные посиделки с книжкой и бокалом хорошего вина возле уютно потрескивающего камина, угораздило родиться в мире, где люди любили веселиться – шумно и с удовольствием, - и посвящали этому занятию все свободное и не только время. Разумеется, повседневные хлопоты никуда не делись: взрослые, как в прежние времена, ходили на работу – в офисы и на заводы; юноши и девушки учились в колледжах и институтах, а детишки помладше – в школах и подготовительных группах детских садов.

Но всё, буквально всё – от подметания дворов и смены памперсов малышам до принятия новых законов и проектирования космических ракет, на которых астронавты когда-нибудь полетят к далеким планетам, в этом мире делалось весело, с шутками и смехом. Планируя бюджет государства на следующий год, солидные парламентарии подшучивали друг над другом, ехидненько интересуясь: «Не соблаговолит ли уважаемый сэр Н сообщить почтенному собранию, какие подарки от получил от лучшего университета страны, раз так радеет за увеличение квот на образование?». В школах учителя объясняли детям правила геометрии, с помощью мультиков, в которых параллельные прямые путешествовали по стране Евклидии, наглядно демонстрируя ученикам, почему им никогда не суждено пересечься. На уроках физики по классу летали голографические протоны и электроны, похожие на гномиков и одетые в красные и синие костюмчики: они сталкивались, отталкивались, кидались друг в друга разрядами, а иногда устраивали нешуточную броуновскую потасовку.

Дворники на улицах, убирая палую листву или сгребая снег, складывали фигурки забавных слоников и пуделей, а летом танцевали под дождем, приглашая на самбу и румбу хорошеньких девушек, шлепавших по лужам босиком и без зонтов.

Конечно, жизненные сложности и горести никуда не делись. Просто люди научились справляться с ними: кто-то – с помощью дарованного от рождения запаса позитива; кто-то – благодаря друзьям и близким. А для тех, кому не хватало света и душевного тепла, были разработаны портативные радосте-генераторы, постоянным апгрейдом и выпуском которых занималось крупнейшее в стране конструкторское бюро.

И вот в таком мире угораздило появиться на свет человека, напрочь лишенного чувства юмора, не умеющего радоваться новому дню и искренне не понимающего: зачем нужны шумные вечеринки, веселые комедии, институтские капустники, смайлики в официальных письмах, праздники и развлечения. Долгие годы Генри Нимрой мечтал только об одном: чтобы мир вокруг оставил его в покое, но даже такой малости бедняга был лишен. Невозможно было закрыться от молочницы, будящей его в шесть утра стуком в окошко и веселой песенкой; от коллег, подсылающих к начальнику отдела во время ланча дронов с печеньками в виде зверюшек; от смеющихся жителей города, идущих домой после работы или из магазинов, швыряющих друг в друга разноцветные конфетти, шуршащие ленточки серпантина и распевающих рождественские песенки. И всю свою жизнь мистер Нимрой был вынужден заниматься тем, что нравилось ему меньше всего. Очень хороший, нет, превосходный инженер, он тестировал и выпускал в мир самые разные модели радосте-генераторов – от карманных до огромных, мощности которых хватало на целый квартал в столичном мегаполисе или небольшой городок в провинции.

Сегодня, в канун Рождества, выбравшись из метро, заполненного счастливыми, улыбающимися жителями города, поздравлявшими друг друга с праздником и обменивающимися пожеланиями удачи и успехов, сэр Генри быстро шел, почти бежал по направлению к дому, моля судьбу только об одном: чтобы по дороге ему не встретился никто из знакомых.

Какая-то девочка в красной шапочке подбежала к мистеру Нимрою и торжественно вручила ему сверкающий бенгальский огонек. Сэр Генри, с трудом изобразив на лице некое подобие улыбки, поблагодарил девочку и преподнес ей шоколадную медаль с хохочущим Микки-Маусом. Сам же, отойдя на несколько шагов, бросил обиженно зашипевший огонек в снег и ускорил шаг, благо до дома оставалось всего ничего.

Увернувшись от летящих шутих и смахнув с волос брошенные каким-то подростком конфетти, мистер Нимрой отворил калитку и юркнул в тихий, заснеженный палисадник. Подобрав несколько писем и посылку, лежавшие на крыльце, сэр Генри поморщился: почтальон не только, как обычно, нарисовал на темно-коричневой обертке забавные рожицы, но еще и украсил их красными колпачками Санты.

В соседнем садике, отгороженном низким заборчиком, с треском взлетела в небо римская света, взорвавшись фиолетовыми и алыми огоньками. Мистер Нимрой вбежал в прихожую, и, захлопнув дверь, в изнеможении прислонился к стене. Бедняга чуть не плакал.

Дом, милый дом. Когда-то такой тихий и мирный, последние пять лет этот бастион, защищавший любителя спокойствия от радующихся всему и вся людей, трещал и рушился под напором окружающего мира, ворвавшегося в жизнь мистера Нимроя в образе юной девицы с огромными карими глазищами и выкрашенными во все оттенки красного волосами. Девицу звали Гетти Найт, и она приходилась сэру Генри то ли троюродной, то ли четвероюродной внучатой племянницей. Впрочем, сама Гетти упорно именовала дальнего родственника «дядюшкой» и при встречах норовила чмокнуть в щечку и погладить по лысине.

Мистер Нимрой не был жадным или вредным человеком, поэтому появление на пороге дома юной особы, вооруженной дипломом с отличием инженерного колледжа, воспринял, поначалу, даже с удовольствием. Гетти получила в единоличное пользование половину старинного особняка и место в конструкторском бюро, где сэр Генри уже многие годы возглавлял отдел тестирования радосте-генераторов.

Однако надеждам почтенного во всех отношениях родственника на то, что мисс Найт – девушка серьезная и солидная, доказательством чему (по мнению Нимроя) служил ее технический диплом, - сбыться было не суждено. В жизни Гетти находилось место самым разным вещам: работе, личным проектам, дайвингу и сноубордингу, новым книгам и голофильмам, многочисленным поклонникам, а, главное, шумным вечеринкам с друзьями. Вот только тишина и спокойствие, столь любимые дядюшкой, в эту жизнь не вписывались никак.

Мистер Нимрой очень быстро осознал масштаб катастрофы, грозившей разрушить его последнее убежище, поэтому разгородил невысоким заборчиком сад, и пригласил строителей, разделивших дом на две части глухой стеной и сделавших отдельный вход на ту половинку, где обитала Гетти.

С тех пор общение дядюшки и племянницы свелось к редким встречам на улице, случайным контактам в бюро, носившим исключительно деловой характер, и семейным обедам по пятницам, во время которых мисс Найт старалась вести себя максимально не шумно, уважая любовь почтенного сэра Генри к спокойному времяпрепровождению.

Если вы думаете, что мистер Нимрой был закоренелым мизантропом, то вы глубоко ошибаетесь. Сэр Генри ничего не имел против бурного веселья, смеха и шумных проявлений радости другими представителями человечества. Ему просто хотелось, чтобы все перечисленное касалось и его самого, и его жизни как можно меньше. Идеальным вариантом была бы мгновенная и полномасштабная миграция всех радующихся жизни людей куда-нибудь в другую галактику. Разумеется, на планету с мягким климатом и всеми удобствами цивилизации, – ведь зла своим соотечественникам сэр Генри совершенно не желал. Только бы этот мир оставил его в покое.

Увы! Такой счастливый выход в виде исхода был невозможен – о нем можно было только мечтать. Но мистер Нимрой не был мечтателем. Он был инженером. И, надо отметить, очень хорошим инженером, пожалуй, лучшим в своем бюро. Потому-то и подошел к решению существующей проблемы строго и технично.

Вот уже полгода сэр Генри готовился к Рождеству. По-своему. Мистер Нимрой планировал отпраздновать это торжественное событие так, как хотелось ему: в тишине и спокойствии, в уютном кресле, возле нарядной елки, с бокалом бренди и книжкой.

Бросив рекламные проспекты и поздравительные открытки на столик в гостиной, начальник отдела тестирования прошел в дальнюю комнату, ключ от которой всегда носил с собой. В руках сэр Генри держал небольшую коробку: она грела сердце и душу господина инженера, несмотря на раздражающие рожицы на обертке и шутливое поздравление от фирмы-производителя, написанное на вложенной визитке украшенным завитушками и финтифлюшками почерком.

В коробке лежала последняя деталь долго и тщательно разрабатываемого аппарата. Будучи аналогичен по принципу действия классическому радосте-генератору, прибор трансформировал смех, шутки и атмосферу веселья в квантово-волновую структуру, а затем – и в этом заключалось единственное отличие, - трансформировал ее в абсолютную тишину. Установленный на приборе поглотитель звуков должен был сделать любое веселье спокойным и благостным, лишенным громких криков, хохота и иных, по мнению мистера Нимроя, неприличных проявлений восторга. Как мы уже говорили, сэр Генри не имел ничего против своих сограждан, поэтому лишать их привычного образа жизни не собирался. Главное, чтобы этот образ жизни не мешал самому сэру Генри наслаждаться покоем.

Закрепив последнюю деталь и подсоединив все контакты, мистер Нимрой запустил прибор в тестовом режиме. Через несколько минут двигатель наберет мощность, и в мире наступит благословенная тишина.

«Скорей бы пришел этот счастливый миг!» - подумал инженер, глядя на огоньки прибора, постепенно изменяющие цвет с красного на оранжевый.

В дверь постучались.

Это могла быть только Гетти – никого больше в доме не было (даже вечно припевающая и пританцовывающая домработница уже ушла домой), - поэтому сэр Генри повернул ключ в замке и впустил племянницу.

Дядюшка был абсолютно уверен в порядочности девушки и не сомневался, что она проявит профессиональный такт и не станет задавать технических вопросов. В конце-то концов, сам мистер Нимрой не один раз видел недоделанные проекты племянницы, но никогда не позволял себе вмешиваться в творчески-инженерный процесс.

- Дядюшка, привет, дорогой! – Гетти подскочила к сэру Генри и чмокнула его в щеку, да так ловко, что мистер Нимрой не успел увернуться.

- Слушай, - затарахтела племянница. – Я совсем не собираюсь портить тебе праздничный вечер шумом и хохотом, поэтому мы с ребятами и девчатами договорились отметить Рождество у Энни. Так что я скоро убегу, но сначала ты должен сказать: понравился ли тебе мой подарок.

- Какой подарок, милая? Если ты оставила его под елкой, то я его еще не видел.

- Неа, - рассмеялась Гетти. – Помнишь, три недели назад ты сказал, что повысишь меня до старшего инженера, если я разработаю портативный радосте-генератор, позволяющий экономить энергию. Так вот, наш завод должен был изготовить опытный образец по моим чертежам и прислать тебе: обязательно сегодня, в канун праздника! Моя модель подстраивается под личные ментальные волны пользователя и управляется мысленным приказом. Достаточно подумать о чем-то хорошем, и генератор передаст тебе недостающую в данный конкретный момент времени дозу позитива, сконденсировав ее из атмосферы.

Мистер Нимрой, внезапно осознав, ЧТО именно он подсоединил к своему прибору, бросился было к кнопке аварийного отключения, но опоздал. В воздухе заискрились красные, синие и золотистые дуги энергии, в комнате зазвучал детский смех и веселые песни, а на обалдевшего инженера обрушился фейерверк разноцветных искр. Растерявшись от внезапно нахлынувших, непривычных эмоций, сэр Генри покачнулся и чуть было не упал, но Гетти подхватила его под руку и усадила в кресло.

- Дядя, дорогой, с тобой все в порядке? – осторожно поинтересовалась девушка, глядя, как на лице ее всегда серьезного и строгого родственника появляется странное, непривычное выражение радости и довольства жизни.

- Да, милая, - произнес мистер Нимрой. – Я, кстати, подумал: может быть, ты пригласишь своих друзей к нам на Рождество? Вы же не бросите старого зануду одного в такой праздник!

Услышав первую за пять лет совместной жизни с сэром Генри шутку, Гетти на секунду опешила, потом бросилась к видеофону: звонить друзьям, пока дядюшка не передумал.

Слушая звонкий голосок и смех, доносившиеся из соседней комнаты, мистер Нимрой улыбался. Наконец-то он был совершенно счастлив.

Праздник для Тао Са

На берегу синего моря, в сверкающих солнечными искрами волнах прибоя, ласкающих пенными гривами белый-белый песок, жил маленький крабик по имени Тао Са. Теплыми днями и звездными ночами Тао Са танцевал под звуки бубна, сделанного из старого коралла; ловил загорелые кокосы, что ветер ронял с высоких пальм; переговаривался с разноцветными рыбками, выплывающими из глубин морских, и украшал прозрачные гривы медуз большими красными цветами.

Лето сменялось зимою, год шел за годом: в сезон дождей над коралловым островком проливались теплые ливни; в сезон ветров ураганные ветры уносили в море кучи гремящих, как пустые калебасы, водорослей и ломали верхушки пальм. А потом снова наступала зима, и цикады пели свои песни, а набегающие на берег волны напештывали бесконечные истории о затонувших кораблях, пиратских сокровищах и светящихся золотом и изумрудами таинственных обитателях морских глубин.

Однажды душной зимней ночью Тао Са сидел на берегу и бил в бубен, созывая на вечеринку маленьких рыбок с кораллового рифа и тигровых акул. Крабик сварил два калебаса свежего пива, напек кукурузных лепешек и разложил на листьях ананасов плоды манго, гуавы и карамболы.

В тот самый вечер, после ужина, песен и танцев, вернувшаяся из далекого путешествия акула, которой довелось в пути перемолвиться с белым китом, рассказала Тао Са и его гостям удивительную историю.

Далеко-далеко, в той земле, где вода так холодна, что выпадает на землю белыми хлопьями, похожими на цветы магнолии, реки зимой становятся твердыми, как камни, а растения сбрасывают листья и стоят, дрожа от холода, - растет удивительное дерево. Как и пальмы кораллового острова, круглый год оно радует глаз зеленью ветвей. Дерево это зовется елью, не носит корону из широких листьев, а наряжено в маленькие иголочки, покрывающие лапы-ветки – от широких нижних до крошечных верхних. В самое холодное время года, когда слетают с неба белые цветы и укрывают всю землю, жители далекой земли украшают дерево разноцветными шарами и длинными сверкающими лентами. Ночью же, когда все спят, приходит волшебник по имени Санта, и кладет под ель подарки в шуршащих обертках.

Эта ночь – самый большой праздник, и называется он - Рождество.

Давно уплыли, простившись и поблагодарив хозяина, гости, а маленький крабик все сидел на берегу, смотрел на яркие звезды и думал про далекую страну, где с неба падают белые цветы, а реки твердые, как камень.

Уже на рассвете Тао Са уснул, и приснился ему чудесный сон. Будто бы на коралловый остров пришло Рождество; и все они – и тигровая акула-путешественница, и разноцветные рыбки, и прозрачные медузы танцуют в полосе прибоя вокруг большущего дерева по имени ель.

Когда маленький крабик проснулся, солнце стояло уже высоко, поэтому Тао Са спрятался под разлапистый лист пальмы и просидел так до вечера, думая о волшебнике Санте и о том, как поведать ему, что на их острове до сих пор нет Рождества, а это несправедливо и грустно.

Долго думал Тао Са и, наконец, придумал. Из больших черных камней, что сверкали на белом песке, выложил он письмо Санте, надеясь, что добрый колдун, обитающий на высоком небе (где, как известно, и живут все колдуны и маги), прочитает просьбу маленького крабика и подарит Рождество коралловому острову.

Много дней и ночей пролетело, закаты сменялись рассветами, и однажды к острову подплыла большущая льдина. Наверное, была она волшебной, потому что не растаяла в теплых водах синего моря. На льдине лежало что-то большое, завернутое в шуршащую красную бумагу, и стоял никогда не виданный Тао Са зверь – со светло-коричневой шкуркой, украшенной золотистыми пятнышками, с острой мордочкой, большими синими глазами и черным носиком.

- Привет, Тао Са! – сказал зверь. – Я – важенка Лесси, меня прислал к тебе Санта. Помоги мне стащить елку. Она большая и тяжелая, я одна не справлюсь.

Тао Са позвал на помощь других крабиков. Вместе они, обязав дерево ель прочными лианами, стянули его со льдины и поставили в полосе прибоя.

- Боюсь я, Лесси, что твоему зимнему дереву будет слишком жарко на нашем острове, - вздохнул Тао Са. – Оно пожелтеет и завянет.

- Не бойся, - звонко рассмеялась Лесси. – Сегодня Рождество, а в этот чудесный праздник ничего плохого случиться не может. Давай скорее наряжать елку и готовить вкусный ужин для твоих друзей.

Лесси, Тао Са и другие обитатели острова украсили дерево ель разноцветными ракушками, повесили гирлянды из сухих водорослей, гремевших, как пустые калебасы, посадили на ветки ярких светлячков. А потом разложили на широких листьях пальмы фрукты и свежие ароматные лепешки, достали тыквы с пивом и принялись бить в бубен, созывая коралловых рыбок, тигровых акул, прозрачных медуз, чванливых скатов и строгую бабушку мурену. Потому что Рождество – это праздник для всех: в этот день никто не должен сидеть в темной подводной пещере и грустить, когда остальные радуются.

Наступил вечер. Обитатели кораллового островка и пришедшие на праздник гости пели, танцевали под звездами, водили хороводы вокруг ели. С неба на остров падали большие белые листья отцветших магнолий, похожие на снежные хлопья.

А где-то высоко-высоко в небе, по звездной дороге мчались санки, запряженные оленями. Это Санта вез Рождество всем, кто живет на Земле.

Год Дракона

Би Яо почти закончила закреплять разноцветные бумажные фонарики на шелковой ленточке, когда в соседней комнате раздался громкий треск.

Девочка бросила на стол недоделанную гирлянду и побежала в гостиную, где уже был накрыт праздничный стол и стояла в большой кадке стройная новогодняя сосна.

Под украшенным блестящими шариками, переливающимися шелковыми лентами и алыми бантиками деревом лежали красиво упакованные подарки и сидел ярко-красный дракончик с золотистыми крыльями.

Би Яо ойкнула. Увидеть настоящего, пусть и маленького дракончика, – это слишком волшебно даже для предновогоднего вечера.

Чудесный зверь фыркнул (из ноздрей у него вылетели тоненькие струйки дыма), чихнул и стащил с головы кусок серебристой обертки.

- Ррррь, - дракончик помотал головой. – Я – Дракон, символ года наступающего! Я пришел. Вот!

Би Яо хихикнула, но сразу же прикрыла рот ладошкой: вдруг небесный гость обидится?

- Мне очень не хочется тебя огорчать, дорогой, но год Дракона уже прошел, - сказала девочка. – Сейчас - год Обезьяны. А совсем скоро наступит год Петуха.

- Не может быть! Великий Дракон послал меня на Землю и сказал, чтобы я прибыл вовремя. Я так спешил, я не мог опоздать!

- Прости, но она права, - отозвалась сидевшая на тумбочке нефритовая обезьянка. – К сожалению.

Дракончик открыл пасть, собираясь что-то сказать, но издал лишь невнятно «ррр», быстро сменившееся громким «ууууу». Малыш замахал лапками и расплакался. Из круглых черных глаз закапали крупные слезы. Падая на пол, они превращались в жемчужины – большие, бело-голубые, сияющие.

Би Яо и нефритовая обезьянка бросились утешать дракончика. Девочка вытирала слезы волшебному зверю краем передника, а обезьянка принесла со стола пару самых спелых бананов. Талисман наступающего года – шоколадный петушок в золотой фольге – слетел с ветки новогоднего дерева, неся в клюве сладкий рисовый шарик.

Но дракончик был безутешен.

- Как же мне теперь быть? – продолжал рыдать он. - Как я покажусь на глаза Великому Дракону? Ой! – и крупные жемчужины застучали, как град, по деревянному полу. – Я ведь и вернуться теперь не смогу.

Небесный зверь ткнул лапкой в разбросанные вокруг сосны серебристые обрывки воздушного шара, доставившего дракончика из Верхнего Мира на Землю.

- Не плачь, - Би Яо погладила дракончика по жесткой шкурке. – Я знаю, что делать.

Девочка сбегала в соседнюю комнату и принесла шуршащую полупрозрачную бумагу, клей, ножницы, золотую краску и кисточку.

- Вы мне поможете? – спросила Би Яо обезьянку и петуха.

- Конечно, - хором отозвались талисманы.

Спустя пару часов обезьянка и петух вытащили на крыльцо бумажный фонарик. Би Яо открыла его, поставила внутрь зажженную свечку, посадила рядом дракончика и снова закрыла.

Девочка встала на цыпочки, подняла вверх ярко-красную шуршащую «тыковку», словно принося ее в дар темному небу и ярким звездам. Легкий ветерок подхватил мягкими лапками шуршащий фонарь и понес его - все выше и выше.

Девочка, обезьянка и петух долго-долго стояли на крыльце и смотрели вслед улетающему в бесконечную высоту фонарику. Они верили, что ветерок донесет до Верхнего Мира и волшебного зверя, и записанную на бумажных стенках «тыковки» просьбу к Великому Дракону: не ругать малыша за опоздание и непременно вернуть его на Землю, в дом Би Яо на следующий год Дракона.

Магазинчик дядюшки Фало

Здравствуйте, здравствуйте!.. Сынок, прими у гостя пальто… Снегу-то сколько на улице! И все идет да идет. Глядишь, так и всю землю засыплет… Оно и ладно бы, и хорошо. Какая ж зима без снега?

А вы проходите, садитесь к камину. Вот так. Сейчас согреетесь, глинтвейну выпьете, а потом пойдете, куда вам надобно.

Конечно, знаю. Вы, чай, в магазинчик графа Фало приехали?.. Да догадаться-то нетрудно, к нам из дальних деревень и городов едут, особенно перед праздниками. А Рождество - самый главный праздник, и подарки к нему нужны особенные. А что может быть лучше гостинцев из магазинчика дядюшки Фало?

Вот и вы, вижу, со мной согласны. Как же с правильными словами, да не согласиться?..

О, это просто! Наша деревенька маленькая - две с половиной улочки да переулочков горсточка, - не заблудитесь. Вот как из таверны выйдете, так и шагайте прямиком по улице, что в горку идет. В конце улицы будет домик, белой краской крашеный, с синим заборчиком да ставнями, синими узорами расписанными. В нем мистрис Джоан живет. Вот там и свернете в проулок. Потом всего три дома отсчитать, - и будет вам магазинчик графа Фало. Мимо не пройдете, обещаю!

Никто у нас уж и не упомнит, когда первый граф Фало в деревне поселился и открыл магазин сладостей. Конечно, настоящий! Графья, они разные бывают. Есть богатые, есть и обедневшие. Вот, видать, наш-то из вторых. Поговаривают, предки его большими землями владели, замков да деревень у них было – не перечесть. А потом – то ли война какая случилась, то ли король прогневался и владений лишил, а, может, еще что приключилось. Но только не осталось у того, давнишнего Фало ни земель, ни замков, ни даже захудалого домишки. Вассалы все к другим графьям да милордам ушли, слуги разбежались. Одна только кухарка осталась верна своему господину.

Поговаривают, влюблена была в хозяина, вот и не бросила его. Может, правда это, может, нет, но только в нашу деревню граф Фало пришел уже с женой и маленьким сынишкой. Ну, местные – народ жалостливый да добрый, - помогли дом построить, каким-никаким хозяйством обзавестись. Старейшины даже землю предлагали выделить, но граф с женой сказали: спасибо, дескать, не надобно нам. Да и не приучены мы к крестьянскому труду. Мы по другой части мастера будем.

И точно, мастера они оказались знатные! Ах, какое яблочное повидло варила, какие пироги с ежевикой пекла, какие грушевые леденцы готовила мадам Фало! Со всей округи покупать приходили! А уж про можжевеловую настойку и говорить нечего – вкусна, ароматна, для здоровья пользительна!

Через год-другой граф Фало подкопил деньжат и открыл магазин. И с тех самых пор – может, триста лет, а, может, и поболе, - за сластями и пирогами в нашу деревню из самых дальних краев едут. Я вам верно скажу: больше нигде вы таких вкусностей не попробуете.

Да знаю, знаю, за чем вы приехали. Имбирные пряники графа Фало во всем мире известны. Их по особому рецепту делают, семейному, тайному. И тот секрет передается от отца к сыну, а чужим его никому знать не положено.

Так оно и шло до недавних пор, пока не состарился нынешний, последний граф. Он, вишь, бобылем век прожил, - ни жены, ни детишек. Мы-то, деревенские, всё думали, что потом – когда старичок умрет, - с магазинчиком станется? А пуще всего гадали: кому наш граф рецепт имбирных пряников передаст?

Многие к дядюшке Фало клинья подбивали. Кто по-доброму, дескать, не пропадать же такому секрету, а кто рассчитывал, что старик из ума выжил, нетрудно будет от него тайну вызнать. Но графушка наш доныне светлый разум сохранил, и никому ничего не рассказывал. Напротив, с возрастом все молчаливее и скрытнее становился. Видать, тоже беспокоился: и кому магазинчик после него достанется, и кто рецептом имбирных пряников завладеет.

Да, вот еще что. Пару лет назад дядюшка Фало слепнуть стал. Повидло варить, да пироги с пряниками печь это ему не мешало нисколько. За столько лет кондитер руками видеть научился, никаких весов да мерных ложек ему не надо было. Всегда точно знал, сколько корицы сыпать, сколько – имбиря, куда – ложку мёда, куда - две. Я б сказал, «на глазок» готовил, если б не дурно было так про полуслепого старика говорить.

Он и в очках со стеклами в стаканное донце толщиной еле-еле что разглядеть мог, ходил с палочкой, и то спотыкался. Вот и доходился.

Ровнешенько год назад, аккурат под Рождество, метель страшная приключилась. А дядюшка Фало как раз на опушку леса пошел, хворосту собрать надумал. Нет, чтобы кого из молодых попросить – всё старик сам хотел!

А, может, оно и не надо – самому-то, коли здоровья нет.

Как он сам потом сказывал, заплутал в лесу, очки потерял, трость уронил. За деревья хватается, бредет, куда глаза не глядят. Вот и забрёл в самую чащу-гущу. Шел, шел, да и вышел на какую-то поляну. Посреди поляны стоит елка громадная и большущий зверь вокруг ходит-бродит.

Граф Фало зверя-то толком не разглядел, только понял, что лохматый он, коричневый. На медведя похожий. Оторопел старик: медведям, вроде, зимой в берлогах спать положено. А тот, похоже, тоже растерялся. Смотрит на деда и спрашивает:

- Ты, человек, не боишься меня?

- Нет, - отвечает дядюшка Фало. – Я уже старый, отбоялся своё. Да и деваться мне некуда. Так что можешь есть меня, если хочешь.

- Я старых человеков не ем. И никаких не ем. Зато я - Самый Страшный Зверь в лесу! Меня все боятся. Посмотри на меня и испугайся, как положено!

- Не могу я на тебя посмотреть, - говорит старик. – Я вижу очень плохо. Вот только шерсть твою красивую, блестящую разглядеть могу. Да то, что ты роста немалого. Вот еще елку вижу, возле которой ты стоишь.

- Это очень красивая елка… - и вздохнул так тяжело. - Признаюсь тебе, старый человек: это очень грустно – быть Самым Страшным Зверем. Тебя все боятся и никто дружить не хочет. Вот я и придумал, нарядить елку и позвать на праздник всех лесных зверей. Только вот беда: нет у меня ни елочных шариков, ни серпантина, ни мандаринов, ни марципановых снежинок. Даже бумаги блестящей нет. А орехи и шишки – это не украшения. Они в лесу просто так, каждый день растут.

- Самый Страшный Зверь, проводи меня до деревни, пожалуйста. А я дам тебе леденцов, марципановых орехов, имбирных пряников, пирогов с ежевикой и яблочного повидла. Ты нарядишь елку, расставишь вокруг угощенье и позовешь всех лесных зверей. Они будут есть сладости, танцевать вокруг рождественского дерева, благодарить тебя. И больше никто не будет тебя бояться.

- А вдруг они испугаются и не придут?

- Мои сладости не простые, а волшебные. Всякий, кто их хоть раз попробовал, уже не станет обращать внимание на пугающий вид или большой рост. Зато научится смотреть в душу любого человека и зверя. А душа у тебя добрая, я вижу.

- Не обманывай меня, старый человек. Ты не можешь разглядеть мою ужасающую морду, мои жуткие рога, мои длинные клыки! Как же ты увидел мою душу?

- Чтобы разглядеть душу, глаза не нужны. Пойдем же.

Тогда Самый Страшный Зверь взял графа Фало за руку и повел. Сначала из чащи-гущи на опушку, а потом - до самой деревни. А уж у околицы мы их и встретили. Наши-то, деревенские, уже собрались в лес идти, искать старика. Боялись, вдруг свалился в сугроб да замерз…

Ох, вот я разболтался, дурная моя голова! У вас, я чай, и глинтвейн уже остыл. Ну ничего, сейчас свежего нальем…

Дальше-то? Да, думаю, вы и сами догадались. Дядюшка Фало подарил Самому Страшному Зверю… Верно-верно говорите, его Граффало звали… Он тоже знаменитость, прям как имбирные пряники. Так вот, надарил наш кондитер зверю и пряников, и варений, и повидла, и пирогов. Граффало украсил елку, поставил вокруг угощенье и пригласил всех-всех лесных зверей. А наши деревенские детишки без приглашения, сами пришли – с фейерверками и хлопушками. И устроили в лесу такое славное Рождество, какого никогда раньше и не бывало.

Так что теперь к нам не только люди, но и лесные звери за сладостями забегают…

Дальше? Да ничего и не было особенного. Старичок-кондитер наш на покой собрался. У графа Фало теперь наследник и помощник есть. Да вы его сами увидите, в магазинчике.

Он очень славный, только застенчивый немного. А какие имбирные пряники печет! Таких вы нигде в целом свете не найдете, это я вам точно говорю.

Рождественские туманы

- …На этом я заканчиваю сегодняшнюю лекцию, последнюю в этом семестре… Да, да, знаю, как вы все устали и ждете каникул. Отдыхайте, веселитесь, но помните: вы – будущие Хранители. Так что присматривайте за порядком дома. И не забудьте написать эссе на тему «Как я провел Рождество». О вечеринках с друзьями и меню праздничного стола рассказывать не обязательно, - мистрис Грей улыбнулась. – Светлого вам праздника!

Пока однокурсники, болтая и смеясь, выходили из аудитории, Аша сидела на задней парте. Настроение у будущей Хратительницы было совсем не праздничным. И веселиться желания нет, и жаловаться, – выслушивая в ответ формальные соболезнования, – не хотелось.

- Аша, ты еще не ушла?

Девушка подняла голову. Возле парты стояла мистрис Грей.

- Это хорошо. Пойдем ко мне в кабинет. Разговор есть.

В кабинете мистрис Грей на столе стояла большая тарелка с мандаринами и ваза с сосновыми ветками, украшенными позолоченными орехами. За окном шел снег. В комнате витали уютные, праздничные запахи. Аше стало совсем грустно.

- Присаживайся, - мистрис Грей указала на кресло возле низкого журнального столика. – Чаю хочешь?

- Нет, спасибо.

Преподавательница уселась напротив, внимательно посмотрела на опечаленную студентку.

- Ты, как я понимаю, домой ехать не планируешь?

- Нет, - Аша мотнула головой. – Там сейчас…

Девушка сжала губы, опустила голову. На глаза навернулись слезы.

- Да, да, я знаю. Уходящий год был тяжелым для твоей деревни. Сначала засуха, потом начались пожары в саванне… Не огорчайся, все наладится. Сейчас там работает команда Хранителей с Севера. Они восстановят дома, посадят деревья, наполнят водой пересохшую реку, исцелят зверей и птиц.

- Ну и вот… Они – настоящие Хранители. Они всё сделают без меня. Я только буду путаться под ногами.

- Конечно, ты еще не знаешь, что нужно делать. Лекции по ликвидации последствий стихийных бедствий начнутся со следующего семестра. Но как ты собираешься провести каникулы?

- Останусь здесь. Ведь это не запрещено?

- Нет. Но боюсь, здесь, одной тебе будет невесело. Поэтому у меня есть предложение. Поехали со мной.

- С вами?!

- Да. Я, как ты знаешь, тоже Хранитель своего родного города. И город у меня большой. Перед праздниками нужно привести всё в порядок, почистить, помыть, подарить жителям хорошее настроение и светлые мечты. Помощница мне не помешает. Согласна?

Аша растерялась. Поехать с самой мистрис Эрли Грей, помогать ей готовить Лондон к Рождеству? Да это же настоящий подарок судьбы!

- Конечно, конечно, я согласна!

- Вот и славно. Иди в общежитие, собирайся. Встречаемся на вокзале через два часа. Не опоздай!

- Не опоздаю! – крикнула Аша уже из дверей и побежала по коридору.

Настроение у будущей Хранительницы теперь было самое что ни на есть праздничное.

***

Работы в предрождественские дни и впрямь оказалось много. Мистрис Грей ходила по улицам Лондона и прятала в разных укромных местах – в ёлочных шарах, между алыми лентами венков, в подсвечниках на столиках кафе, за яркими светильниками витрин, под большущими рекламными коробками с «подарками», а то и под отвалившимися плитками тротуаров или под «дворниками» старых машин, брошенных на пустырях, - золотистые и серебристые звездочки добрых надежд и хорошего настроения. Аша в это время старательно чистила от усталости, печалей, праздного любопытства, грусти и равнодушия серьезные башни Тауэра, горделивый Биг Бэн, сверкающее Лондонское Око и надменное Вестминстерское аббатство.

По вечерам Хранительница и помощница пили чай с бисквитами, слушали музыку и читали новости о родной деревне Аши. Команде Хранителей с Севера пока никак не удавалось победить засуху: утром поставят ледяной заслон и нагонят холодных туч, а к полудню их сжигает немилосердное палящее солнце.

- А разве нельзя с ним поговорить? – удивлялась Аша. – Ну… Мы же… то есть настоящие Хранители умеют договариваться с растениями, домами, горами, реками, зверями.

- Нет, милая. Хранителям не под силу разговаривать с планетами и звездами. Они пребывают в другом мире, у них свой язык и свои правила.

- А кто-нибудь когда-нибудь пробовал?

- Милая, зачем тратить время и умения на то, что выше твоего понимания? Разве мало работы здесь, под небом? Кстати, у меня для тебя очень ответственное поручение. Я собрала все лондонские тучи и туманы в прачечной. Завтра тебе нужно будет их постирать перед праздником. Смотри, будь с ними вежлива, но поблажки не давай. Лондонские туманы – известные капризули. Будешь поддаваться на их фыр-фыр да пыф-пыф, «сделайте нам воду попрохладнее да отжим послабее», - они тебе на шею сядут, станцуют, холоднющей водой окатят, а потом улетят – ищи-свищи их по всей Шотландии, над морями-океанами.

- Хорошо, я постараюсь быть строгой, но справедливой, - улыбнулась Аша. И уже серьезно добавила:

- Как вы, мистрис Грей.

***

Поначалу стирка у Аши не заладилась. Фыр-фыр и пыф-пыф было даже больше чем нужно. Облака и туманы не желали лезть в стиральную машину, спорили, упрямились, растекались по потолку прачечной, проливались дождем. Еще бы! Они и Хранительницу-то слушались не всегда, а тут – девчонка-студентка. Да еще из какой-то далекой жаркой страны, где настоящих туманов и не видели никогда.

Но Аша очень старалась: уговаривала, песни пела, рассказывала про жизнь в маленькой деревне, про то, как трубят слоны, приветствуя солнце, как приходят на водопой нежные антилопы, как гордые львы бьются с соперниками. Про страшную засуху, пересохшую речку и пожары тоже рассказывала.

В общем, развлекала капризуль как могла. В конце концов все дождевые тучи постирала, туманы отбелила, облачка из кучевых до перистых прогладила. Из сил выбилась. Потому, видать, и забыла последние свежепостиранные туманы прищепками на веревках закрепить. Когда спохватилась – уже поздно было. Туманы легкими дымками в форточку просочились и исчезли.

Аша вспомнила про любовь туманов к путешествиям – и чуть не заплакала. Темно уже, вечер, а завтра Сочельник – ни в какую Шотландию, да ни на какие моря-океаны не успеешь слетать. Особенно когда не знаешь, куда именно лететь.

А тут в прачечную мистрис Грей заглянула.

- Милая, что случилось? Неужели тебя лондонские озорники-капризули до слез довели?

Аша не выдержала и разревелась, как девчонка.

- Они… они… не уследила я… - и рукой на форточку махнула.

Мистрис Грей покачала головой, огорченно вздохнула. Потом подошла поближе, зачем-то пристально вгляделась в мокрую стену и рассмеялась.

- Хватит рыдать, Хранительница! Иди посмотри, тебе послание оставили.

Аша вытерла слезы и посмотрела на стену. Капли воды сложились в неровные, похожие на детские каракули буквы, те – в слова.

«Лететь в дом Хранительница Аша. Помогать побеждать засуха и смотреть слоны и жирафы. Вернуться после Рождества».

- Ой, спасибо им, конечно, большущее, - растерялась Аша. – А как же Лондон в праздник без туманов?

- Ничего, мне друзья из Лапландии праздничную метелицу прислали. Почему бы в Лондоне не случиться снежному Рождеству?

Первый снег

Небо было затянуто серыми ватными тучами, из которых сыпался снег. Снежинки танцевали в воздухе, ложились на оголенные ветви деревьев, на редкие былинки, торчавшие из промерзшей земли. Белый, искрящийся полог укрывал тротуары и мостовые, крыши домов и медленно проезжающие машины, похрустывал под ногами редких прохожих.

Амур стряхнул белую снеговую шапку с золотых кудрей и поерзал голой попой по широкой липовой ветке. Бог любви уже слегка притомился ждать парочку, подходящую для планируемого отстрела.

Венера на днях подарила шаловливому сынишке новый лук, который Амуру не терпелось опробовать в деле.

Ни прошедшие мимо уставшие менеджеры из Сити, ни бережно поддерживавшиеся друг друга старичок со старушкой не заинтересовали бога любви.

Сегодня Амуру хотелось подарить сильное, яркое, настоящее чувство – сверкающее, как первый снег, - тем двоим, кто только вступал в жизнь и кому истинная Любовь озарила бы светом долгий путь – рука об руку.

Вечно юный бог смахнул с ресниц налипший снег и взял лук наизготовку: из дверей школы выходили мальчик и девочка лет четырнадцати-пятнадцати.

Сын Венеры натянул тетиву, прицелился и выстрелил.

- Джина, подожди! – мальчик окликнул подружку, уже двинувшуюся по узкой дорожке в сторону северных ворот.

Девочка обернулась.

Амур выпустил еще одну стрелу.

- Да, Оуэн.

- Ты… - мальчик замялся. – Я бы хотел проводить тебя, если ты не против.

- Конечно. Мне будет очень приятно.

- Давай, я понесу твой рюкзак.

- Спасибо.

Амур посмотрел на удалявшуюся парочку, радостно похлопал ладошками и крылышками и, закинув лук за спину, достал волшебное зеркало. Мамочка, разумеется, не дарила непослушному сыну могущественный артефакт, но предпочитала делать вид, что не замечает, когда любимый отпрыск утаскивает игрушку с туалетного столика.

…И тогда сэр Оуэн преклонил колено перед леди Джиневрой и поцеловал ее бледную руку. Прекрасная герцогиня в смущении закрыла лицо вуалью и прошептала:

- Как вы осмелились проникнуть в мои покои, дерзкий? Если мой супруг увидит вас, вам не сносить головы: лорд Малькольм суров и ревнив.

- Ради любви к вам, моя прекрасная дама, я готов пожертвовать не только головой, но и спасением моей бессмертной души, - отозвался сэр Оуэн, поднимаясь с колен и заключая очаровательницу в объятья.

Амур еще несколько секунд посмотрел на самозабвенно печатающую на планшете Джину, сидящую на кровати рядом с огромным плюшевым медведем, а потом щелкнул пальчиком по зеркалу. Блестящая поверхность на миг затуманилась, покрылась рябью, и картинка изменилась.

…Они неслись по полю боя рядом, почти касаясь друг друга кевларовыми плечами. Дж-2745 – андроид нового поколения - слегка опережала устаревшую модель боевого трансформера Оу-1579. Но это не имело значения: Оу знал, что в нужный момент будет рядом со своей верной подругой, наведет на чудовищных гигантских слизней, наводнивших прекрасную Альфу-Каркону, все четыре пушки на корпусе и еще две – над центральными лицевыми визорами, - и они вместе – как всегда, вместе! – начнут расстреливать смертоносными лазерными лучами гадких завоевателей.

Оуэн перестал печатать, задумался и побарабанил пальцами по столу.

Бог любви икнул и чуть не свалился с дерева, вслед за мальчиком переведя взгляд с монитора на украшавшие стены комнаты постеры к «Думу-2» и «Чужим».

- Чертовы достижения прогресса! – пробурчал Амур и почесал в кудрявом затылке. – Эврика!

Вечно юный бог щелкнул пальцами: в таунхаусе Оуэна и шикарных апартаментах Джины одновременно погас свет.

Мальчик что-то недовольно буркнул, потянулся было к лежащему на столе мобильнику, нашел в записной книжке номер Джины, но, бросив взгляд на ноут, увидел, что зарядки хватит еще часа на два. После чего, отложив телефон, вернулся к недописанному тексту.

Девочка подошла к окну, посмотрела на искрящиеся в свете фонарей снежинки, на засыпанный снегом двор, мечтательно вздохнула, улыбнулась и прошептала имя одноклассника. Потом зажгла две пахнущие вишнями свечки и покойно уселась в кресло, поставив на колени планшет.

Вечно юный, но давно позврослевший и умудренный многовековым опытом бог любви поерзал уже подмерзшей бессмертной попой по обледеневшей ветке и еще раз посмотрел в мамочкино зеркало на строчащих романы подростков.

«Кажется, проблема не в этих новомодных гаджетах. Но тогда в чем?!»

Старая башня

- Няня, расскажи мне сказку. Только настоящую, взаправдашнюю.

- Ох и трудно это, Лиззи. В настоящем сказок-то почти не осталось. Но я попробую… Давным-давно, почти тысячу лет назад, когда не было ни машин, ни самолетов, ни ракет, ни метро, люди ездили на лошадях или ходили пешком. Дома освещали не электрическими лампами, потому что их тогда еще не придумали, - а факелами, которые давали не так уж много света, зато чадили, дымили и пачкали сажей резную мебель и красивые ковры. В те времена жизнь была трудной, потому люди поклонялись суровым и жестоким богам – духам предков, отважным и сильным воинам, могущественным волшебникам. Но были и те, кто верил в милосердного Господа на небесах. Они строили монастыри с белокаменными церквями, высокими, крепкими стенами, скромными кельями и просторными трапезными, - и селились там, чтобы жить в тишине и покое, вдали от жестокого мира. Один из таких монастырей, названный в честь святого Олбана, стоял в Сити. Никаких небоскребов и офисов тогда и в помине не было. Вдоль узких улочек стояли невысокие, крепкие, как спелые орехи, домики; на площади выстроились торговые ряды и маленькие лавочки. А над ними, на холме, подобно пастырю, надзирающему за стадом овечек, - возвышался монастырь со странноприимными палатами, госпиталем для бедных и величественным храмом – богато изукрашенным резьбой, с разноцветными витражами в окнах, с четырьмя башнями-колокольнями по углам… Шли годы, короли сражались с герцогами, знатные баронами или с иноземными захватчиками, простые люди растили хлеб, сажали деревья в саду, ткали холсты, слагали песни, рассказывали детям сказки и молились за родных и близких. Время рушило старые дома и возводило новые, забирало и давало жизни – и людям в хижинах и дворцах, и деревьям в лесах, и плодам в садах, и цветам на лугах. И храм святого Олбана постепенно старел и ветшал. Церкви было почти пятьсот лет, когда монахи и жители окрестных кварталов решили ее перестроить, что и сделали с Божьей помощью, силой и мастерством рук человеческих, сохранив от прежнего здания лишь фундамент и три колокольные башни. Недолго довелось храму покрасоваться в новом, нарядном обличье, порадовать прихожан выбеленными стенами, позолоченными светильниками и искусной резьбой. Случился в Лондоне ужасный пожар. Три дня и три ночи бушевало над городом пламя, подобно голодному великану пожирая дерево и камень; три дня и три ночи рушились дома и лавки, дворцы и лачуги. Много людей погибло, пытаясь спасти родных, близких, богатые сокровища или скудные пожитки. Горестные стоны слышались повсюду, ибо в те дни правила городом владычица Смерть.

Злая судьба не миновала и церковь святого Олбана. Долгие годы стоял обгорелый остов, увитый плющом, с пугающе почерневшими окнами, подобными пустым глазницам черепа, с обрушившимися на мраморный пол резными замковыми вольтами. Много лет прошло, прежде чем собрались жители восстановить храм, вернее, построить заново, потому что от прежней просторной, богато изукрашенной церкви остались лишь обломки стен и две башни-колокольни. Новый храм был куда скромнее и меньше, чем прежний, но люди по-прежнему приходили туда на службы, молились Господу, каялись в грехах и просили за родных и близких своих. А потом в мир пришла война – самая жестокая и ужасная, такая, какой не случалось прежде. Казалось, мир обезумел, люди стремились уничтожить друг друга, словно пришли времена последней битвы добра со злом. Каждый сражался за свою правду, не щадя ни своей жизни, ни чужих. Железные птицы летали над городами, сбрасывали бомбы, что несли смерть и людям, и домам. Один из снарядов попал в храм святого Олбана и разрушил его. Выжила только одна башня – последняя из четырех. Так и стоит она, одна-одинешенька, в Сити, а с обеих сторон от нее выросли высоченные красавцы-небоскребы, что только и умеют презрительно коситься сверкающими окнами на старушку, да пожимать широченными плечами, гадая, когда ее снесут, чтобы место зря не занимала. А башня только вздыхает тихонько, да вспоминает о белокаменном монастыре, о сестрицах-колоколенках, о тех людях, что когда-то приходили в храм, о давно ушедших временах. Много историй может рассказать башня. Главное, суметь их расслышать: забыть о том, что вокруг – вечно гудящий, словно рассерженный рой, город; отыскать тишину, что прячется за шумом и голосами дня сегодняшнего. В осколках этой тишины, пришедшей из далекого прошлого и еще более далеких будущих, можно угадать мелодии далеких звезд, голоса давно ушедших людей, и шепот старой башни, и…

Няня замолчала, взглянула на сладко посапывающую девочку, тихонько встала с кресла, погасила свет и вышла из комнаты, прикрыв дверь.

Из-за занавески выскользнул сгусток темноты, похожий на маленького человечка. Существо потерло руки, то ли скрипнуло, то ли хихикнуло и, протиснувшись в открытую форточку, вылетело в ночь, озаренную огнями большого города, что затмевали неяркий свет звезд.

***

День был теплый и безветренный. Лиз, первый раз оказавшись в Сити, вертела головой по сторонам: сотни, тысячи солнечных зайчиков плясали на сверкающих металлических стенах, на огромных – от пола до потолка – окнах небоскребов, на зеркальных кабинах проезжающих вверх-вниз лифтов.

А сколько людей вокруг: мужчины, женщины, все строго одетые, ужасно занятые и деловые. Бегут куда-то, спешат. Наверное, делать свои ужасно важные, взрослые дела, работать работу.

Вот мужчина, сидящий на лавочке со стаканчиком кофе и сэндвичем, выхватил из кармана телефон, резко бросил что-то в динамик, нажал кнопку отбоя, потом также резко швырнул пустой стаканчик и обертку в урну, вскочил и быстро пошел, почти побежал по улице. Симпатичная женщина в кафе стучит пальчиками по клавиатуре ноута, на секунду задумывается, потом опять стучит, забыв про остывающее жаркое.

Кто-то нечаянно толкнул засмотревшуюся Лиз в спину: девочка услышала короткое «извини», обернулась, но случайный прохожий уже исчез.

И тут Лиз увидела башню. Чудом не раздавленная высоченными, застекленными от асфальта до крыши небоскребами, нависшими над бывшей колокольней роботами-трансформерами; неуклюжая, приземистая, с трещинами в стенах и грязными подтеками вокруг узких окон-бойниц, она, казалось, обитала вне времени, в иномирье, на островке тишины, покоя и прохлады. Девочка подошла поближе, тронула негромко звякнувшее дверное кольцо. Деревянная, в шелушинках облетающей коричневой краски дверь скрипнула и приоткрылась. Каменный грифон в розетке над входом расправил крылья и приглашающе каркнул.

***

В большом квадратном холле (зале? комнате?) было пусто. В косых солнечных лучах, пробравшихся через узкие окна, танцевали пылинки. За колоннами прятались серые тени, похожие на пушистых котят.

Что-то негромко скрипнуло.

Лиз повернулась на звук и увидела в углу винтовую лестницу, уходящую вверх и вниз. На нижней ступеньке стоял невысокий – росточком ниже девочки - человечек с узким длинным лицом, похожим на перезревшую сливу носом, маленькими красными глазками и длинными сальными волосами – то ли серыми, то ли седыми. Туловище человечка было затянуто в узкий черный жакет с чудным накрахмаленным гофрированным воротником, а на ногах были черные колготки и шлепанцы с загнутыми носами.

Этот наряд так не подходил к похожему на бочонок телу, слишком длинным рукам и коротким кривым ногам, что Лиз хихикнула, но тут же, смутившись, прикрыла рот ладошкой и покраснела. Девочке было ужасно стыдно, что она позволила себе смеяться над некрасивым человеком. Карлик же, похоже, нисколько не обиделся. Он махнул рукой гостье и произнес странным, скрипучим, как старая несмазанная калитка, голосом:

- Ну, здравствуй, милая! Пришла, значит? Пойдем, пойдем, покажу тебе свое жилище.

И человечек поманил гостью скрюченным пальцем с длинным когтем, потом повернулся (на спине у него был горб) и двинулся вверх по лестнице.

Лиз опасливо поежилась, но любопытство победило, и девочка двинулась следом.

***

Несмотря на неприглядную внешность и жутковатые отблески алого пламени в глазах, Мастер – так карлик представился девочке - оказался очень милым и устроил гостье настоящую экскурсию.

Сначала они поднялись на колокольню, откуда открывался волшебный, «не сегодняшний» вид: исчезли в никуда сверкающие небоскребы, современные офисы и многолюдные улицы делового центра, – остались лишь золотистые поля вдалеке, прячущиеся в яблоневых садах маленькие домики и прямо внизу, у подножия башни – овальный пруд, в прозрачной глубине которого плавали серебристые карпы, а возле берега росли нежные бледно-желтые кувшинки.

В большой полукруглой комнате со сводчатым потолком, куда можно было попасть через потайной люк, жили книги. Очень много книг. Толстенные инкунабулы теснились на полках книжных шкафов, что высились вдоль стен от пола до потолка; были сложены стопками на столах и под столами – на аккуратно расстеленных коврах; выглядывали из окованных железом сундуков – точь-в-точь таких, как те, в которых пираты хранят сокровища.

Лиз подумалось, что эти книги и вправду похожи на сокровища: переплеты украшены инкрустацией из драгоценных камней, оправлены в золото и серебро; яркие иллюстрации прикрыты тончайшими полупрозрачными листами; широкие кожаные закладки расписаны запутанными узорами, в которых, среди листьев и цветов можно, вглядевшись, увидеть птиц и неведомых зверей. Казалось, книги вели меж собой нескончаемый разговор: девочке слышался шелест страниц, разноязычный шепот. Иногда в воздухе мелькала серебристой искоркой взлетевшая буква или, подобно гибкой черной змейке, проскальзывала по корешку недочитанная кем-то фраза.

В центре комнаты стоял стол, уставленный загадочными приборами: розовыми, фиолетовыми, голубоватыми колбами и бутылками странной формы, соединенными изогнутыми стеклянными трубками, по которым текла, побулькивая и пузырясь, переливающаяся жидкость. Рядом с перегонным кубом примостился небольшой горн, пламя в котором танцевало, превращаясь то в алую розу, то в прекрасную рыжеволосую девушку в красном платье, то в маленького карлика.

Рядом со столом, на деревянной подставке для чтения лежал раскрытый том. Все книги в комнате были удивительны и волшебны, все – настоящие и живые; каждую хотелось открыть и почитать. Но эта была самой особенной и волшебной - Книгой Книг.

Из-под толстого корешка вырывалось яркое сияние, разлетаясь по комнате звездными искорками и радужными каплями. Страницы переворачивались, мелькали ожившие картинки: поднимающееся в деревянном тазике тесто, подпрыгивающие на блюде кексы, конфеты, укладывающиеся в голубую коробку в форме сердца, хрустальный бокал с пенящимся напитком.

- Здесь записаны рецепты магических зелий? Я угадала, Мастер?

- Нет, милая, это рецепты сказок, - улыбнулся карлик, показывая кривые клыки. – Видишь ли, я – кондитер, хотя мне больше нравится, когда меня патиссье. Я готовлю сказки.

- Как это?

- Очень просто. Точнее, очень сложно. Пойдем, я покажу тебе.

Вместе с Мастером Лиз спустилась в подвал, на кухню – почти такую же, как та, которую девочка видела во время экскурсии по старинному замку.

Деревянные руки-лопатки, прикрепленные к пропеллеру, похожему на миксер, вымешивали тесто в огромных чанах. Механические, жужжащие как игрушечные самолетики, пчелки летали над длинным конвейером и украшали имбирные пряники-раскраски марципановыми звездочками, сахарными шариками и узорами из шоколадной глазури. В большущей печи на противнях подрумянивались обложки с изюмом и цукатами. На чисто выскобленном деревянном столе гномики разрезали выпеченные рулоны на книжные листы и кондитерскими шприцами рисовали на страницах кремовые виньетки и инициалы. Одетые в белое малышки-фейри шли следом и высыпали из мешков пряничные буквы, которые сами складывались в слова и предложения.

Сороконожки сшивали готовые листы желатиновыми нитями, проклеивали сахарным сиропом и выкладывали на сушилку.

- Мои маленькие помощники делают большую часть работы, но, поверь, милая, я тоже не бездельничаю. Только я знаю, какой выйдет сказка на этот раз, что нужно добавить в последний миг - щепотку веселья или грусти, капельку смеха или слезинку, - приправить историю магией и чародейством. И, конечно, очень важно выбрать вишенку – финал.

- Но мама говорила, что сказки придумывают люди. И так было всегда: еще до того, как появились буквы и слова, чтобы их записывать. Раньше истории рассказывали, а сейчас печатают на компьютере.

- Верно, милая. Только не все сказки - настоящие. Скажи, что получится, если я разрешу тебе взять рецепт из волшебной книги и самой испечь сказку?

- Ой… не знаю. Я наверняка что-нибудь напутаю. Я же не умею готовить. Только тосты с сыром в микроволновке.

- Именно. Вот у кого-то и получаются вместо сказок тосты с сыром – истории, которые забывают сразу после того, как они были рассказаны или прочитаны. Настоящие сказочники - те, кто может расслышать тихий шепот когда-то, где-то, с кем-то случившихся историй. Они знают, как пройти сквозь границы пространств и времен, как найти в мирах воображения и чудес ту самую, взаправдашнюю Сказку, которую будут пересказывать и перечитывать из года в год, из века в век. Только истинные сказочники способны расслышать отдельные слова – во сне, в шелесте листьев, в перезвоне весенней капели, в голосах детей, - бережно собрать их и записать, не потеряв ни крупицы, ни буковки. Так появляются на свет новые рецепты. А я пеку по ним сказки, – те, которые и спустя много-много лет бабушки, мамы и няни будут рассказывать детишкам.

- Так это ты подсказал няне вчерашнюю сказку?

- Конечно, я. Потому что я умею видеть будущие. В одном из них ты вырастешь и станешь настоящей сказочницей: твоими историями будут зачитываться дети и взрослые, по ним снимут добрые, красивые фильмы и нарисуют прекрасные картины. У тебя впереди – слава, успех и известность. Но это не главное…

- А что же главное, Мастер?

- Главное то, милая, что однажды ты придумаешь историю, которой никогда-никогда не случалось на самом деле ни в одном из реальных или воображаемых миров. Это будет твоя и только твоя Сказка. И тогда ты вернешься сюда и подаришь мне новый рецепт… Теперь ступай, уже поздно, твои родители будут беспокоиться.

***

- Теперь мне ясно-понятно, почему мы часто приходим сюда, - заявила торопыжка Дона, которой всегда и всё было «ясно-понятно» сразу.

- Мам, а как ты узнаешь, что уже придумала ту самую, только твою Сказку? – полюбопытствовал Микки, глядя на когда-то белую, а ныне потемневшую от времени башню, над которой угрожающе нависли два высоченных, высокомерных стеклянно-металлических монстра.

- Я не знаю точно, сынок, но думаю, Мастер подаст мне знак, если это случится.

Дверное кольцо негромко звякнуло. Деревянная, в шелушинках облетающей коричневой краски дверь скрипнула и приоткрылась.

Зимняя сказка

Катя поворошила кочергой догорающие дрова в камине, поплотнее закуталась в свитер и обняла спрятанными в длинные рукава ладошками кружку с горячим чаем. Идея провести пару дней в загородном доме уже не казалась девушке такой привлекательной.

Поначалу все было отлично: веселая компания однокурсников, Новый Год на заснеженном участке – с фейерверками, горячим глинтвейном и танцами в сугробах, как-то быстро превратившимися в валяние друзей по снегу и играми в снежки; наряженной красавицей елью – такой высокой, что даже мальчишки дотянулись украсить шариками и гирляндами только нижние ветви.

Ребята уехали вчера вечером, а Катя решила остаться еще на немножко: отдохнуть, спокойно подготовиться к экзамену. Здесь – в небольшом поселке, где зимой обитало всего ничего народу (да и летом собиралось не так уж много дачников), - можно и учиться спокойно, и на лыжах кататься, и прогуляться вечерком по единственной улице, глядя, как танцуют в свете фонарей серебристые снежинки.

Дом, построенный несколько лет назад Катиными родителями на месте старенькой летней дачи, подходил для спокойного отдыха и учебы как нельзя лучше: уютные комнаты с высокими потолками и окнами во всю стену, просторная гостиная с мягкими креслами и расстеленной медвежьей шкурой возле камина. Да и о бытовых удобствах строители не забыли: утепленные стены, подогреваемые полы; проведено центральное отопление, горячая вода, электричество. В таком доме только жить да радоваться!

Но временами Катя скучала по старой даче, где несколько лет подряд отдыхала летом с бабушкой. Вернее, скучала не по самой «избушке-развалюшке», как называла домик бабуля, а по ежевечерним посиделкам на веранде, по горячему чаю с душицей и зверобоем, по домашнему малиновому варенью. Завернувшись в плед, обняв потрепанного плюшевого зайца, девочка смотрела на танцующих вокруг плетеного абажура ночных бабочек и слушала бабушкины сказки: каждый раз новые, такие, что не вычитаешь ни в одной книжке. Про Лешего - хозяина леса и Домового – хозяина дома; про храброго и простоватого Михайлу Потапыча и хитрую Лисичку-сестричку; про печеных «жаворонков», что улетают в весенние рощи и поют там песенки, которых не знают лесные пичужки; про волшебных птичек снеговушек-дымовушек, что рождаются из дыма от затопленных зимой печек и хранят тепло в доме.

Маленькая девочка стала взрослой, бабушка приезжала в загородный дом только на выходные, да и то изредка, но тех посиделок и сказок Кате до сих пор не хватало. Разумом девушка понимала, что новый дом куда комфортнее и удобнее, чем избушка-развалюшка, но все равно скучала.

Да и такой беды, как отключение всех «благ цивилизации» разом - начиная с электричества и заканчивая отоплением, - в старом домике никогда бы не случилось. На подстанции, куда возмущенная Катя дозвонилась через полчаса после аварии, сообщили, что сутки-двое придется потерпеть, но бригады уже работают и, разумеется, «мы постараемся ликвидировать возникший форс-мажор как можно скорее».

Поначалу темный дом, освещенный огоньками свечей, превращающих бродящие по дому тени в загадочных сказочных чудовищ и бросающих танцующие отблески на изузоренные морозом окошки, изрисованные волшебными завитками и исписанные колдовскими рунами Царя Мороза из бабушкиной сказки, казался Кате по-старинному романтичным. Но, поспав ночь под двумя одеялами и осознав, что эффектный, стилизованный под викторианскую эпоху камин – украшение просторной гостиной, - совсем не дает тепла, девушка перестала радоваться нежданному аварийному приключению и даже было подумала, не вернуться ли домой.

Катя допила остывший чай и упрямо мотнула головой. Ну уж нет уж! Уехать она всегда успеет: до станции всего десять минут пешком. А что, если попробовать «выжить в форс-мажорных деревенских условиях», доказать себе, что она не избалованная городская «киска», а нормальный взрослый человек? Посмеявшись над собой и прозвучавшим в мыслях пафосом, который мог возникнуть только в голове у неприспособленной цивильной барышни, Катя пошла за дровами.

Одевшись, девушка вышла из дома. Следом вылетело облачко белого пара, превратилось в легкокрылую птичку, что вспорхнула на ветку яблони и уселась там, наблюдая черными глазками-угольками, как Катя топает к хоз. блоку, где, как помнилось девушке, еще оставались дровишки для камина.

Оставаться-то оставались, но всего несколько штучек. Да и те – промороженные, звонкие, как сосульки на ветру, сплошь покрытые толстым слоем льда.

- Не, это не серьезно! – пробурчала Катя деревянной стенке сарайчика и березовым полешкам. – Нам нужно много дров, чтобы надолго хватило… Думай, красна девица, думай: где найти дровишек? Пока не пришел в гости Морозко и не стала ты синей – синей, как иней! И будет это не смешно, а очень даже холодно.

Катя вынесла остатки дров из сарая, аккуратно прикрыла дверь и двинулась к дому, на ходу рассуждая, что коли «дровишки из лесу, вестимо», значит именно туда и придется за ними идти. Вот только увы, особа она нежная и к физическому труду не приспособленная, топор да пилу держать в ручках не приученная. Следовательно, нужно будет собирать сушняк да валежник.

«Может, все-таки в город?» - мелькнула непрошенная мысль, но девушка отогнала ее, махнув варежкой так энергично, что полешки рассыпались на ступеньки.

Катя отнесла дровишки в гостиную, свалила у камина, потеплее оделась и снова вышла на улицу – с твердым намерением доказать всему миру и себе, что квест «принеси из леса дров» она выполнить в состоянии.

В лесу было по-зимнему волшебно: высокие сугробы по обе стороны дорожки, петлявшей между высокими деревьями; устало склонившие побелевшие верхушки и лапы ели; позванивающие на ветвях берез, осин и рябин игрушки-сосульки, сквозь ледяную оболочку которых посверкивали одинокие ягодки и похожие на застывших в янтаре бабочек коричнево-желтые листочки; переливавшиеся под яркими лучами солнца снежинки, засыпавшие белый мир.

Было тихо-тихо. Так тихо, словно лес замер, боясь вздохнуть, вспорхнуть, потревожить засыпанную снегом красоту свою. Только еле слышно шелестели в воздухе снежинки, случайно задевая друг друга тонкими, узорчатыми лучиками. В этой тишине легкие взмахи крыльев бело-серой, полупрозрачной птички показались Кате оглушающее громкими.

Пичужка вспорхнула на ветку, что склонялась над дорожкой, посмотрела на девушку черными глазками-угольками и, наклонив головку с пушистым, украшенным дымчато-серебристыми завитками хохолком, произнесла:

-Чивирк! – да так, словно здоровалась.

А потом взлетела с ветки и, усевшись девушке на плечо, дернула за длинную, зазвеневшую в тишине сережку.

- Какая смелая! – рассмеялась Катя, вытягивая руку.

Неведомая птичка перебралась на красную варежку, и только тут девушка заметила, что летунья и вправду полупрозрачная, словно узорчатое муаровое стекло. Сквозь похожие на плетеные коклюшками кружева крылышки видна была красная материя варежки, а внутри белого тельца клубилась светло-серая дымка.

- Ты кто будешь-то? Неужели снеговушка-дымовушка? Мне бабуля в детстве сказку про тебя рассказывала. Дескать, рождаются такие птички из клубов дыма в печурке, что топится холодной зимой, вылетают через трубу и под окошками танцуют и поют. И пока дымовушки рядом, не быть дому застуженным и холодным. Только я думала, таких птичек не бывает на самом деле.

- Чивирк! – обиженно чирикнула пичужка и, вспорхнув с ладони, полетела вдоль тропинки, оглядываясь на Катю и зазывая за собой, вглубь леса.

Следом за снеговушкой-дымовушкой девушка долго шла по дорожке, что все сужалась и сужалась, сжимаемая с обеих сторон белоснежными сугробами и выползающими под ноги, похожими на корявые пальцы великана, корнями. Постепенно тропка превратилась в ниточку, такую тоненькую, что приходилось ставить одну ногу следом за другой и держаться за стволы дубов и вязов, что, подобно колоннам в древнем храме, стояли по обе стороны и сплетали ветви над головой в причудливый свод, сквозь который лучики солнца пробирались, преломляясь, рассыпаясь на разноцветные осколки, что приземлялись играли в прятки с искрящимися снежниками на сугробах.

Наконец легкокрылая птичка и Катя выбрались на полянку, посреди которой стояло огромное высохшее дерево. Могучие корни, не видные из-под снега, угадывались по изгибам, прорезавшим покрытую белым-белым, с голубоватыми отблесками, снежным полотном с узорчатой вышивкой птичьих и звериных следов. Катя обошла великана, гадая: клен это, ясень или какой другой лесной житель, - но так и не поняла. Ни одного листочка – пусть пожухлого и потемневшего – не осталось на ветвях, но в обхвате дерево было куда больше всех встреченных по пути многовековых дубов. Да и кора была непривычная, незнакомая: девушка осторожно коснулась пальцами темно-коричневого с багровыми прожилками ствола, совсем не источенного жучками, - дерево слегка качнулось, словно вздохнуло, делясь с гостьей теплом.

Бело-серая пичужка, озаренная темно-красным светом, исходящим от лесного великана, вспорхнула на дерево и легонько стукнула по нему клювом. Широкая, похожая на лапу зверя ветка легко отломилась и упала в сугроб.

- Чивирк! – сказала сверху дымовушка, махнув хохолком в сторону ветки, и перебралась к следующей.

- Чивирк! – еще одна ветка свалилась вниз.

Набрав целую охапку толстых темно-коричневых веток, изукрашенных бордовыми разводами, Катя повернула к дому.

На обратном пути птичка летела впереди, указывая дорогу. Катя шла по тропинке со странно легкой охапкой разлапистых веток, торчавших во все стороны, но не застревавших в сугробах, а как будто помогавших, отстраняя от лица девушки склонявшиеся ветви других деревьев и вылезавший на дорожку цеплючий кустарник.

Когда Катя подошла к дому, уже темнело. Снег из солнечно-белого стал голубовато-серебристым и поблескивал, освещая тропинку.

Девушка вошла в гостиную, сложила ветки в остывший, темный камин, разожгла листок из старой газеты и поднесла его к дровам. Весело вспыхнул огонь, затрещал, заплясал в очаге, обнимая дровишки, гладя шаловливыми рыжими лапками, перепрыгивая с одной полешки на другую. На темно-коричневых ветках с яркими бордовыми узорами появились почки, что раскрылись, выпустив на волю круглые алые и нежно-желтые листья; расцвели похожие на лотосы оранжево-красные цветы с переливающимися сердцевинками и золотистыми тычинками. В просторной комнате стало тепло и уютно.

Несколько минут Катя смотрела на танцующий среди темных ветвей, ярких листьев и блестящих цветов огонь, потом ахнула и, что-то вспомнив, побежала наверх, в бабушкину комнату. Там, в ящике книжного стола, среди открыток, подписанных разноцветными, скачущими в разные стороны буквами; аппликаций с домиками, клумбами больше домика и деревцами, неведомо как умещавшимися на клумбах; и вышитых подушечек-игольниц, - девушка нашла старый рисунок. В большом камине горели и не сгорали ветки волшебного дерева, на котором распускались огненные листья и цветы, а вокруг в пламени танцевали полупрозрачные снеговушки-дымовушки из детской сказки.

Раздался легкий стук. Катя обернулась и сквозь покрытое морозными узорами стекло разглядела прыгающую по подоконнику белую птичку с серо-дымчатым хохолком и черными глазками-угольками.

Недописанные сказки

Маленький дракончик, временами заваливаясь на хвост и поскальзываясь на отполированном полу, доковылял до огромных резных дверей в три взросло-драконьих роста и, проскользнув в щелочку, замер. Потом восхищенно засопел и подошел поближе, чтобы разглядеть чудное дерево: зеленое, пушистое, пахнущее лесом (так сказала дракончику хозяйка – принцесса, сам-то он никогда в лесу не бывал) – оно возвышалось до потолка, теряясь верхушкой в темных тенях готического свода. На дереве висели разноцветные шарики, в которых отражалась драконья мордочка с приплюснутым носом и удивленными круглыми глазами; висели шишки с вкусными орешками и обернутые золотистой бумагой мандарины; марципановые куколки и шоколадные зайчики. А вокруг дерева была проложена почти настоящая железная дорога, по которой красненький паровозик вез вагончики, груженые подарками.

— Ух ты! – выдохнул дракончик, едва успев убрать правую переднюю лапу из-под колес.

Вместе со словами изо рта домашнего любимца принцессы вылетела струя огня. Пушистое дерево вспыхнуло мгновенно. Пламя взлетело снизу вверх, обрушив верхушку с сияющей золотой звездой прямо на железную дорогу. Со звонким треском полопались шарики; по мгновенно ставшим рыжими ветвям начали расплываться потеки шоколада; плавился марципан; шишки с канонадным грохотом расстреливали орешками висящие на стенах портреты королей и рыцарей былых времен…

Когда через несколько минут в зал вбежала стража, великолепная рождественская елка – лучшая во всем королевстве – превратилась в кучку черных полешек, возле которой сидел маленький дракончик. Из глаз его катились крупные слезы – такие же сияющие и круглые, как шарики, совсем недавно висевшие на волшебном дереве.

Пушистый плюшевый заяц пробирался по глубоким сугробам, постоянно проваливаясь и с трудом выбираясь из снежных громадин, напоминавших ему гигантские айсберги, когда-то увиденные в большой книжке с картинками. Эту книжку они рассматривали вдвоем с Элли, сидя у камина на потертом коврике.

У камина. На коврике. Может быть, не надо было уходить из дома? Может быть, стоит вернуться к другим игрушкам и Элли – милой девочке со смешными косичками и веснушками на курносом носу?

Нет уж: что сделано, того не воротишь. Лучше он заберется в самую глубь, самую чащу этого дикого леса, утонет в снегу. Но домой не вернется ни за что.

Потому что сегодня утром Элли, перебирая игрушки, сказала, вытащив его из коробки:

— Мы его выбросим, няня! Он уже совсем разваливается. А папа с мамой обещали мне на Рождество Барби. С кучей одёжек, с машиной и настоящим домиком.

Поначалу заяц даже не понял, как это – «выкинем». Разве может его добрая, милая Элли расстаться с любимой игрушкой? Сколько лет по вечерам, сидя на подушке, он гладил ее мягкой лапкой, чтобы девочка побыстрее засыпала. Сколько игр они придумали вместе. Сколько песенок спели.

И вдруг – «выкинем».

С другой стороны… Заяц грустно посмотрел на расползающиеся швы, из которых торчала пакля; на потертые штанишки, ставшие бледно-серыми из когда-то ярко-зеленых; на растрескавшуюся краску на деревянном носу.

Конечно, куда ему до Барби! Но нельзя допустить, чтобы его выкинули на помойку. Лучше он сам… сам уйдет. Куда-нибудь.

И вот теперь зайчишка брел по зимнему, заснеженному лесу, проваливаясь на каждом шагу в пышные сугробы. Наконец, он просто рухнул мордочкой в снег: прямо под огромную пушистую ель, на которой, как рождественские игрушки, висели сосульки причудливых форм.

РУ-15 недовольно зажужжал гусеницами и, возмущенно размахивая манипуляторами, подкатил к старшему лаборанту.

— Вы что думаете, — вывел он на лицевую панель надпись кривыми красными буквами, которые плясали перед глазами гуманоида-ученого, мешая ему сконцентрироваться. – Если я – экспериментальная модель, так можно засовывать в меня звуковые и видеоплаты тридцатилетней давности? Я даже озвучить свое возмущение не могу! Только опубликовать в текстовом режиме.

— Отстань, зануда, — буркнул лаборант, наконец-то разобравшись в свистопляске шрифтов и размеров букв на точечном мониторе. – Вон, посмотри, мы должны к концу года сдать инновационную разработку. А нам никак не довезут новые линзы для телескопов. Перед праздниками курьерские службы, видите ли, перегружены. Неужели ты думаешь, сейчас кто-то будет заморачиваться твоими платами? Да их уже с производства давно сняли!

И гуманоид махнул хватательной конечностью в сторону сверкающего сверхсовременными, пластиково-металлическими поверхностями монстра, занимавшего большую часть огромной лаборатории. Монстр подмигивал многочисленными мониторами, аккуратно дособирая себя изящными манипуляторами, в которых были зажаты инструменты, названия и назначения которых маленький робот-уборщик не знал.

Поняв, что внимания от хозяина ждать не приходится, РУ-15 выкатился из помещения, бесшумно прикрыв за собой дверь. В конце коридора стояла роскошная, лично уборщиком наряженная елка. Рассерженный робот еще раз прогудел моторчиком и, включив полную мощность, ринулся к ней.

Сейчас он был так зол (и вот нечего было встраивать в него личность и эмоции!), что готов был разнести весь межпланетный НИИ робототехники к какой-то там нечеловеческой бабушке. Но прекрасно понимал, что сил у него хватит максимум на елку.

…Высоченное дерево с треском и грохотом рухнуло, зазвенели осколки сделанных по старинке из стекла шариков. РУ-15 накрыло пушистыми зелеными ветвями. Стало очень жарко.

«Кулер не выдержит!» — это было последнее, о чем успел подумать маленький робот прежде, чем аккумулятор пронзительно запищал и вырубился.

В небольшой уютной комнатке, на мягком ковре перед камином сидели маленький дракончик, плюшевый заяц и РУ-15. Они недоуменно переглядывались, абсолютно не понимая, как сюда попали. И что такое это самое «сюда».

Входная дверь хлопнула, и в комнату вошел невысокий толстенький старичок, со смешной кудрявой бородой, одетый в красную курточку и штаны.

— О, потеряшки! – рассмеялся старичок. – Ну-ка, ну-ка, откуда родом будете?

Сняв красную рукавичку, дедок повел рукой, и перед ошарашенной троицей в воздухе возникла картинка. Рабочий кабинет: вдоль стен шкафы с книгами, напротив окна – стол с включенным компьютером на нем.

— Это не мой дом! – прошептал дракончик. После памятного инцидента с елкой он боялся говорить громко: вдруг еще что-нибудь подожжет.

— И не мой! – замотал ушами плюшевый заяц.

РУ-15 только негромко загудел и вывел на лицевую панель короткое «Нет».

— Нет, ребята! Это именно ваш дом. Здесь живет журналист, который думает, что он еще и писатель. Неплохой человек, вообще-то. Но ему сразу три журнала – научной фантастики, для молодых мам и фэнтези – заказали к Рождеству написать рассказы. И он начал три сразу, а закончить не успел: убежал за подарками. Сегодня ведь последний день праздничной распродажи. Вот что бывает, когда сразу пытаешься сделать несколько дел, — старичок покачал головой. – Особенно, когда это – не твое дело.

Ну что ж, раз вы все под самое Рождество оказались здесь, значит – тут вам и место. И дело, поверьте, у меня найдется для каждого. Мы ждем гостей: я уже слышу, как звенят колокольчики на шеях у оленей. К нам едут детишки.

Маленький дракончик летал над высокой елкой, которая не могла сгореть, потому что была волшебной, и выпускал струи огня, превращавшиеся то в сказочные замки, то в танец эльфов в зачарованном лесу, то в сверкающий метеоритный дождь. Собравшиеся на поляне детишки хлопали в ладоши и аплодировали дракончику.

Плюшевый заяц танцевал буги-вуги на ледяной эстраде. Ему тоже громко хлопали и кричали «бис!». И никого из детей не смущали ни потрескавшийся, облупившийся нос, ни потерявшие ярко-зеленый цвет штанишки лучшего танцора сегодняшнего вечера.

А РУ-15 разъезжал по поляне с большим мешком, до краев наполненным конфетами, пастилой и зефирками, которые он предлагал всем желающим. Впрочем, находились и отважные желающие покататься на маленьком роботе. РУ-15 никому не отказывал. На лицевой панели его светилась голубая надпись: «Счастливого Рождества!». И на этот раз с размером букв, шрифтами и четкостью изображения все было в полном порядке.

Гостья из тьмы

Когда наступают короткие дни,

Когда исчезают и свет, и тепло,

И прячется солнце за саваном туч,

И холод, и ночь царят,

Выходит на волю воинство зла,

И Мари Луид выходит из тьмы.

И торба пустая шуршит за спиной.

В руках ее посох, и ужас в очах.

Ведет за собой она воинство зла.

Вампиров, убийц, душегубов…

И в бледный покров она кутает стан,

Сквозь снег и метель пробираясь в ночи,

Пугая до дрожи сверканьем очей,

И свита ее пожирает тела,

И вот уже душами торба полна.

Покоя не будет, им в рай не войти,

Теперь им всегда Королеве служить.

Она же, наполнив бездонный мешок,

Уходит во тьму, в холода и туман.

Чтоб вечными были холодные дни,

Когда исчезают и свет, и тепло.

Мина завсхлипывала, уткнулась в плечо брата. Мартин крепко обнял сестренку. Мальчику тоже было страшно, очень страшно. Но он – мужчина, значит, должен защитить Мину. От всех бед и ужасов этого мира, даже от кошмарной Мари Луид.

- Бабушка, - дрожащим голосом спросил Мартин, - а она какая? Она – Смерть?

- Нет, милый. Она хуже смерти. Она бесплотная тень, что бродит, укрывшись рваным саваном, увенчав призрачную голову лошадиным черепом. В самые короткие дни, в самые долгие ночи, вместе со своей свитой приходит она, стучит в двери и окна, подкарауливает неосторожных и похищает их души, складывает в большую-пребольшую торбу и уносит за высокие горы, за леса, где растут мертвые деревья. И там, в темной пещере, обращает похищенные души в своих слуг. И должны они служить ей верно и вечно, покуда не вернется на землю Господь наш Иисус Христос и не наступит иное время и иная земля.

Мина спрятала голову под подушку и тихонько завыла. Мартин держался из последних сил, кусал губы и трясся.

- Мама, зачем ты пугаешь детей такими страшными сказками на ночь?

- Доченька, да не пугаю я! Ты ведь и сама знаешь: краток миг светлого Рождества, грядут дни, когда миром правят зло и ужас, когда неупокоенные души выходят из своих обиталищ, когда силы тьмы сильнее молитвы. Пусть детишки знают о том, пусть остерегаются и не выходят из дома после заката солнца. Или ты хочешь, чтобы стали они добычей Мари Луид?

- Господь с тобой, мама. Конечно, не хочу! Но время ее еще не пришло. Сегодня Сочельник, светлый вечер. Злу и тьме нет хода в наши дома… Дева Мария спрячет нас под своим покровом, а Сьон Корн принесет подарки послушным детишкам. Но только тем, кто не подглядывает. Мартин, Мина, пейте молоко и спать! Завтра будет новый день и святой праздник.

Молоко было давно выпито, мама с бабушкой ушли. А Мартин и Мина все сидели, обнявшись, накрывшись одеялом, и смотрели на дрожащий огонек свечи.

Старый дом тихонько поскрипывал, в подполе шебуршились мыши, но эти привычные, знакомые звуки не успокаивали, только пугали. Вдруг внизу что-то зашуршало.

- Мне страшно, - Мина затряслась, словно ее лихоманка схватила. – Это она! Это Мари Луид пришла за нами!

- Но мама сказала, на Рождество ей нет хода в дом. Это, наверно, Сьон Корн пришел, подарки принес.

- Не нужны мне никакие подарки! Пусть лучше сделает так, чтобы ужасная Мари Луид не являлась к нам, не забирала мою душу… Мартин! – девочка схватила брата за руку. – Пойдем, пойдем попросим его об этом!

И, выскочив из постели, Мина – как была, в одной рубашонке, босиком, - помчалась вниз по лестнице.

Мартину очень не хотелось никуда идти, но он не мог бросить сестренку одну. Мало ли, кто там явился. Пусть сегодня Святая Ночь, но зло всегда найдет лазейку, проберется в дом, чтобы украсть невинную душу. Завернувшись в одеяло, мальчик слез с кровати и пошел следом за Миной.

В гостиной, освещенной лишь полной луной, что заглядывала в окошко, толстый старик в красной курточке и штанах раскладывал под наряженной елью разноцветные пакеты и коробки. Мина стояла в дверях, боясь шевельнуться.

- Ну вот, - прошептал Мартин, накрывая сестру краем одеяла, - я же говорил тебе: ничего страшного! Это Сьон Корн.

- Давай попросим его… - еле слышно отозвалась Мина и сделала шаг вперед.

- Ай, ай! Какие непослушные детишки! Вам давно пора быть в постелях. И подглядывать нехорошо, – старик распрямился и, оставив возле ели мешок и подарки, подошел к детям.

- Как… как ты услышал нас, почтенный Сьон Корн? – удивился Мартин. – Мы говорили тихонько, тише мышиного писка.

- Я же волшебник, - улыбнулся старик. – Я слышу не только слова, но и мысли, и желания. Даже самые-самые затаенные. И я знаю, о чем ты, девочка, хотела попросить меня.

- Ты знаешь?! – Мина охнула и прикрыла рот ладошкой.

- Конечно. Ты боишься Мари Луид и не хочешь, чтобы она приходила в твой дом, верно?

- Верно.

- Сегодня – сказочная ночь. Может быть, я смогу исполнить и твое желание.

Старик улыбнулся. Лицо его было похоже на печеное яблоко в сметане – смуглое, в морщинках, с белой пушистой бородой. Мартин хихикнул, но тут же спохватился: вдруг великий волшебник Сьон Корн рассердится? Но старик ласково погладил мальчика по голове.

- А ты, малыш, любишь печеные яблоки в сметане?

Мартин смутился так, что на глазах выступили слезы.

- Прости, почтенный Сьон Корн. Я не хотел обидеть тебя.

- Я не обиделся. Но незачем вам стоять босыми на холодном полу. Пойдемте, сядем возле камина. Я хочу спросить вас кое о чем, послушать ваши слова и мысли. А потом решу – исполнять ли твое желание, малышка.

Брат с сестрой послушно забрались в кресло. Сьон Корн накрыл их одеялом, подоткнул его со всех сторон и уселся напротив.

- Вот и хорошо, вот и славно. Скажите мне, ребята, что вы знаете о Мари Луид.

- Бабушка говорит, что она… страшная и злая, - дрожащим голосом начала Мина. – Она приходит в самые короткие дни, когда солнышко не может разогнать вечную ночь над миром и прячется за высокими горами. Мари Луид одета в саван, на голове ее – лошадиный череп, в руках – посох, за спиной торба, а в пустых глазах – тьма.

- Верно, она такова. Но знаешь ли ты, зачем она приходит?

- Она крадет души, прячет их в торбу и уносит за леса, за горы. И там они вечно прислуживают ей, помогают в ее темных делах.

- И откуда она приходит? Где ее дом?

- Там, - Мартин махнул рукой в окно, выходившее на запад. – Где-то далеко-далеко, где кончается наша земля и начинается царство зла.

Старик покачал головой. Он больше не улыбался.

- Эх, люди-люди. Как коротка ваша память, как скоры вы на придумки о том, чего не можете понять… Слушайте же, дети, я расскажу вам, кто такая Мари Луид и зачем она каждый год возвращается на землю… Было это давным-давно, еще до того, как в этом мире появился Сьон Корн.

- Этого не может быть! – вскрикнула Мина. – Ты волшебник, значит был всегда!

- Тшшш, - Мартин приложил палец к губам сестры. – Не перебивай.

- Нет, милая, я был не всегда. Мари Луид была прежде. Но и она явилась не в начале времен. Она пришла тогда, когда в этом мире народились зло и зависть, когда горе и беды стали уделом человеческим, и терпеть их было превыше слабых сил людских. Люди просили о заступничестве Марию Милосердную. Боль людская поднималась к небесам, подобно пламени костра, и была она так велика, что не могла Пресвятая Дева не откликнуться. Она послала на землю свою тень и повелела ей каждый год обходить все дома, не пропуская ни пышных хором богачей, ни жалких лачуг бедняков, ни тайных убежищ разбойников и душегубов.

- Даже разбойников?

- Да, дитя мое. В своей доброте Дева вспомнила обо всех – о татях ночных и душегубах, о жестоких правителях и коварных царедворцах, о падших женщинах и карманных воришках. Пресвятая Мария знала, что в душе самого пропащего пропойцы, самого бессердечного убийцы таится искорка света. Очисти ее от тьмы и мрака – и она вернет тепло и добро в душу, озарит весь мир.

Дева одарила свою тень именем – Мари Луид – и бездонной торбой, в которую надлежало складывать все грехи и заботы, всё дурное, все несчастья, что случаются с людьми. Там их и следовало хранить – бережно и терпеливо, - до той поры, пока не наступит Последний День, пока не вернется призванный судить живых и мертвых. Души же погибшие, обреченные адскому пламени и вечному поруганию, Мари Луид похищала у сил тьмы и забирала с собой. Много в этом мире несчастий и зла, трудно тени одной. Для того и нужна ей свита. И сама Мари Луид нужна бедным, бесприютным душам, ибо только под ее защитой могут они укрыться от нечисти, что обретает силу в самые темные и холодные дни года. Только рядом с тенью Девы в сердцах проклятых рождается надежда на спасение.

- Но почему же тень Пресвятой Девы бродит по миру в таком страшном обличье? – прошептал Мартин. – В смертном саване, с черепом на голове.

- Как напоминание о Смерти, о том, что ждет всех вас, людей, за последней чертой. Не страшна сама гибель, страшны бесконечные муки души, обреченной на страдания в пламени адском. А посох… Что ж, посох есть и у меня. На него так удобно опираться во время долгого пути. Ведь и ты, малыш, попросил у Сьон Корна крепкий посох с резным навершием.

- Да, да. Мы с другими мальчиками весной помогаем пастухам перегонять овец на горные пастбища. Тропинки к ним круты и опасны, и я подумал…

- Я знаю, малыш. Но скажите мне: теперь, когда вы знаете историю Мари Луид, вы по-прежнему хотите, чтобы она не приходила в ваш дом?

- Нет, нет, - вскинулась Мина. – Пусть приходит. Пусть заберет мигрени, что мучают маму, пусть возьмет болезни коров и овец, пусть унесет с собой бабушкины слезы по дедушке.

- Да, да! Я тоже этого хочу. Очень хочу. Скажи, почтенный Сьон Корн, ты передашь наши слова Мари Луид? Скажешь, что мы больше не боимся и отворим ей дверь, когда она придет?

- Непременно передам, - старик улыбнулся и лицо его снова стало похоже на печеное яблоко в сметане. - А теперь, ребята, мне пора. Ночь Рождества длинна, но и она не длится вечно. А мне нужно побывать еще во многих домах. Все ждут подарков от Сьон Корна. Да и вам, дети, давно пора спать.

- Нет, нет, не уходи… - забормотал Мартин, но глаза закрылись сами собой.

Мальчик покрепче обнял сестру и заснул.

А старик в красной курточке и штанах исчез, рассыпавшись серебристым дождем.

***

В самую последнюю ночь года Мартин и Мина, дождавшись, когда взрослые уснут, потихоньку пробрались в сени и уселись под дверью. Брат с сестрой, конечно, немножко боялись, но они верили Сьон Корну и хотели сами встретить Мари Луид.

Еще не стихло эхо башенных часов, что прозвонили полночь, как послышался стук по деревянному настилу крыльца. В дверь трижды постучали.

Мартин осторожно поднял засов и распахнул дверь. На пороге стояла высокая тень, окутанная белым саваном, с лошадиным черепом на голове. Тень опиралась на суковатую палку. За ее спиной клубились облака тьмы и мелькали призраки, чернее самого мрака.

Мари Луид сделала шаг вперед, на миг приоткрыла торбу и тут же захлопнула ее.

Когда наступают короткие дни,

Когда исчезают и свет, и тепло,

И прячется солнце за саваном туч,

И холод, и ночь царят,

Выходит на волю воинство зла,

И Мари Луид выходит из тьмы.

И в торбе ее гнев, и боль, и порок,

И проклятых душ рядом с ней хоровод,

И зло, и несчастья она заберет,

И радость вернется в мир.

- Погоди, погоди! Не уходи так сразу!

Тень замерла. Замерли призраки за ее спиной. Не слышно больше ветра, не поскрипывает старый дом, не шебуршатся мыши в погребе. Клубы тьмы замерзли в воздухе, звезды на небе больше не мерцают. Время мира остановилось.

- Это… это тебе, почтенная. Труден твой путь, далека дорога.

Мальчик протянул Мари Луид крепкий посох с резным навершием.

Бесплотная рука - холоднее самой смерти, - коснулась руки ребенка. Невидимые пальцы сомкнулись вокруг рукоятки посоха. Тень склонила голову, - словно благодарила за дар, - и исчезла.

На краткий миг Мартин и Мина увидели под лошадиным черепом настоящие, не призрачные, глаза, сверкающие, как звезды.

А, может, это и были звезды. Сегодня, в последнюю ночь года, они сияли ярче обычного.