Сказки у Синего камня

Как Меря с чудью встретился

Когда соседи дрова на зиму рубили, в поленницы складывали, Меря звезды впрок готовил. Собирал, перебирал, хвостики увядшие отрывал, на нитки нанизывал и под крышей развешивал. Зима настала, – у Мери красота! Всё у него светом переливается. Деревянная ложка сверкает как золотая, глиняная плошка сияет, словно серебряная, и даже конопушки у Мери на носу блестят, как новенькая медная застежка.

Жить бы Мере да радоваться, но полная радость, она только в раю. А на земле то одного не достает, то другого не хватает. Вот и у Мери красиво, да холодно. Дров-то он не запас, сурт обогреть нечем. Соседи к Мере нос сунут – бррр! – и бежать. Меря им: «На звезды поглядите! Других таких спелых и на небе сейчас нет!» А ему в ответ: «К чуди тебя с твоими звездами! Тут недолго насмерть закоченеть!»

Мере, конечно, тоже холодно. Он же все-таки не Синий камень, к кому ходят предкам кланяться, он – живой Меря. Живым огонь нужен, а где его без дров раздобыть?

Поискал Меря в доме, не найдется ли сухарей. Нашел одни крошки. Собрал их в холщовый мешочек, сунул за пазуху, взял топор и пошел в лес, чтобы дров нарубить.

Пришел, стал подходящее дерево высматривать, да так и замер на месте. Уж больно хорошо! Снег не хуже звезд сияет. Старые дубы в горностаевых шубах стоят, богаче князя одеты. На молодых березах подвески серебряные звенят, как на невестах. Над ними небо синее, как праздничный кафтан, и праздничное, как медовый пирог. Меря даже забыл, что ему в лесу надо. Голову задрал, любуется.

Вдруг с верхушки самого большого дуба ком снега сорвался. Да не просто ком – целый сугроб, и прямо на Мерю упал. Оказался Меря внутри сугроба, одна шапка наружу торчит, рыжие вихры из-под нее выбиваются. В сугробе тесно, не повернуться, не шевельнуться, руки к бокам притиснуло, ноги, словно девичью косу, заплело. Что делать?

Подумал Меря, что, видно, судьба ему такая – остаться в лесу и быть снежным пугалом, Придут соседи рубить старый дуб, а он тут стоит! Стоит-то стоит, да что толку? Как он их напугает, если пошевелиться не может?

А если зарычать? Или завыть?

«Ууууууу!» – попробовал голос Меря. В тесноте сугробной голос потерялся и вышло тоненькое: «Ю!» Не пугало – заморыш-пугалёнок. Ююкает жалобно, в шапку норовит целиком залезть, чтобы от людей спрятаться. Сам залез, а ноги наружу торчат переплетенными пятками.

Меря как подумал про пугаленка, смех его разобрал. Запыхтел он. От пыхтенья снег ему в нос полез. Чихнул Меря. Снова чихнул, и еще раз, и еще. Тут сугроб не выдержал, оторвался и покатился по склону.

Долго катился. Меря уснуть успел, и проснуться, и снова уснуть, а он всё остановиться не может. Вдруг толкнулся обо что-то, перевернулся и встал. Теперь из сугроба торчат Мерины коты, а шапка с рыжими вихрами внизу очутилась.

Прежде Мере тесно было, а сейчас еще теснее. Даже чихнуть не может – разве мысленно, но от холода все мысли куда-то разлетелись. Одна осталась: если он из сугроба не выберется, соседи сурт заберут, а звезды выкинут. Сурт не жалко, пусть забирают, в нем все равно, кроме ложки, плошки да потухшего очага, ничего нет. Жалко звезды. Выкинут люди красоту – с ней уйдет радость, а без них обеих жизнь заболеет, того глядишь, совсем помрет.

От этой мысли Мере так нехорошо стало, словно кислым объелся. В жар бросило. Ага, сообразил Меря, и стал единственную уцелевшую мысль дальше думать. Как звезды в овраге за селищем валяются, как их снегом заносит, как в мире все темнее становится… Так разволновался, пока думал, так разгорячился от волнения, что сугроб изнутри таять начал. Таял, таял, пока не треснул и не раскололся надвое.

Меря из сугроба вывалился, сел и видит, что он на берегу озера. Озеро толстым льдом затянуло, берега мягким, как лебяжий пух, снегом засыпало. Вокруг сосновый лес стоит, в лесу тишина висит. Пришло Мере на ум, что неплохо бы тишину с собой прихватить. Когда соседи между собой что не поделят, или свекровь невестку бранить начнет, он им отрез тишины подарит, и снова мир.

Решив так, поднялся Меря, нашел сухую ветку подлиннее да попрочнее и начал осторожно тишину между сосен снимать. Снимет, свернет, дальше идет. Больше ста локтей намерил. Хотел еще немного тишины снять, потянул за ветку, а на ней сосулек видимо-невидимо. Под их тяжестью ветка обломилась и упала. Звон по всему лесу пошел. А на дереве что-то затопорщилось и Мере на голову свалилось. Хлопает, будто птица крыльями, кричит: «Чу! Чу!», – и дрожит: «..дь, дь, дь», – словно с перепугу клюв на клюв не попадает.

Меря это чудо с себя стащил и видит: птица – не птица, зверь – не зверь. Глаза круглые, как у совы, но не желтые, а такие, как бывает зимнее небо ранним ясным утром. Клюв гусиный. Все тело мохнатое, а перья ли это на шерсть похожи, или шерсть – на перья, не разобрать. Лапы, словно корни древесные, и не две их, а полдюжины. Крыльев и вовсе дюжина.

– Ух, ты! – обрадовался Меря такому диву. – Ты кто?

А диво с перепугу знай чухает да дидикает: «Чу! Чу!.. дь… дь..»

– Значит, ты и есть чудь, – решил Меря. – Та самая, к которой меня соседи посылали. Здравствуй, чудь! Я – Меря. Хотел тут тишины для своего селища намерить. Прости, что испугал. Я нечаянно.

Вынул Меря из-за пазухи хлебные крошки, что с собой взял, когда шел дрова рубить, протянул чуди.

– Угошайся!

Чудь перестала топорщиться. Понюхала. Поклевала. Когда половина осталась, лапой к Мере подвинула: теперь ты угощайся.

– Спасибо! – поблагодарил Меря и доел крошки.

Отряхнулся. Встал.

– Ну что, домой пора?

Домой хорошо бы, но куда идти? И далеко ли?

Вокруг ни души. Не у кого совета спросить, дорогу узнать.

Думает Меря, как быть, а чудь его лапой за тулуп тянет. Настойчиво так.

– Тебе чего? – спрашивает Меря.

Чудь в ответ крыльями замахала и головой на спину кивает: садись, полетим.

– Я же тебя раздавлю! – удивился Меря.

Чудь нахохлилась. «Чу, – ворчит, – чу!» И на глазах раздувается. Стала как шар с крыльями, вдвое больше Мери.

– Да ты волшебная! – восхитился Меря. – Значит, правду я говорил.

Говорил Меря, что сказки не врут, а люди над ним смеялись. Вышло же по его словам.

Взобрался Меря чуди на спину. Чудь крылья раскинула – полетели они, всё выше, всё дальше. Под ними – сосняки и дубравы, реки и озера, мшистые болота и еловые леса, городища и селища, равнина блином разлеглась, горы за ней сливками снега облиты. Над ними – синее небо и золотое солнце. Меря небо трогает – твердое. Не поймешь – камень, не поймешь – медь. Ногтем поскреб – прочное, ни единой царапины не осталось. Разобрало Мерю любопытство. Постучал он легонько по небу, чтобы по звуку понять, из чего оно сделано.

Едва постучал, в небе открылось окошко, а из него как ухнет гром! Как сверкнет молния!

Громовника своим стуком Меря побеспокоил. А все знают – громовнику только дай повод рассердиться. Из-за всякого пустяка гневается, словно недобрый свекор.

Начал он громом ругаться и молнии в незваных гостей швырять. Чудь так испугалась, что от страха едва Мерю не сбросила. Кувыркается, о небо стукается, еще больше тем стуком громовника сердит.

Меря в загривок чудин вцепился, натянул перья, словно узду, и закричал:

– Слышь, чудь! Молния только вниз лететь может, а ты – в разные стороны!

Чудь услышала. Перестала трепыхаться. Собралась и, когда новая молния ударила, влево метнулась. Громовник еще молнию кинул – чудь вправо ушла. Так и летает влево-вправо, крыльями машет, крутится вокруг себя, словно жернов, пока у громовника в глазах не замельтешило. Теперь он молнии наугад кидает, птицу толком не видит.

Почуял Меря, что громовник утомился. Вытащил из-за пазухи тишину, оторвал от нее порядочный кусок и говорит чуди:

– Лети вверх, прямо к окошку!

Чудь стрелой взвилась, к окошку подлетела, а Меря высмотрел в окошке громовника и кинул в него тишиной.

В тот же миг громовника сон одолевать начал. Глаза сами собой смыкаются. Зевнул он, выругался напоследок несильным громом, оконце в небе захлопнул и спать ушел.

А чудь и Меря свой путь продолжили. Больше приключений с ними не случилось, добрались они благополучно до Мериного селища.

За селишем овраг был, там чудь на землю опустилась. Меря с чуди сошел и спрашивает:

– Хочешь, чудь, в моем доме жить? Будем дружбу водить, кашу варить, сказки рассказывать, загадки загадывать, на лыжах кататься, на звезды любоваться?

Чудь кивнула и клювом до носа Мериного дотронулась. Согласна, значит.

Меря обрадовался. Но надо так сделать, чтобы никто про чудь не прознал. А то ей от любопытных да жадных житья не будет.

– Большой я тебя видел, а какая ты бываешь маленькая? – поинтересовался Меря.

Чудь стала уменьшаться и уменьшалась до тех пор, пока не сделалась размером с детеныша совы.

– Вот и ладно, – сказал Меря.

Спрятал чудь за пазуху и пошел домой.

Как Меря тишину вернул

С чудью у Мери новая жизнь пошла. Раньше он о жилье своем не заботился – зачем? Главное, чтобы звезды да сказки под рукой были, остальное неважно. А вот о чуди заботиться надо. Она хоть из леса, а тепло любит. Чтобы тепло было, пойдет Меря в дубраву, в березняк, в осинник – наберет хвороста. Домой вернется – очаг растопит. Пойдет на реку, сделает прорубь – рыбы наловит. Заглянет к соседям, даст отрез тишины, – они ему овса, ржи, репы отсыпят. Сварит Меря уху, кашу, испечет блины – накормит чудь. Чудь половину съест, остальноеМере подвигает. Так и Меря заодно поест. Потом сидят на лавке. Меря корзины плетет, песни поет, сказки рассказывает. Чудь клубком свернется и спит, или перья чистит и урчит довольно. Соседи тоже довольны: жены на мужей не кричат, свекрови на невесток не ворчат, даже яблоню, что растет в одном дворе, а ветви в другой двор свесила, никто не делит.Благодать!

Только полная благодать в раю бывает, а на земле то одно случится, то другое стрясется. Вот и стряслось. Возвращается раз Меря с рыбалки и еще на подходе к селищу слышит шум. Кричат как будто. Подходит ближе – что за напасть?! – в одном сурте жена на муже скалкой кафтан выбивает, в другом муж жену гоняет, в третьем золовка снохе в волосы вцепилась, в четвертом братья наследство делят, уже драться начали. Крики, ругань, суматоха – ничего не разобрать.

Хотел Меря узнать, что происходит, да никто ему не отвечает, все заняты. Тут мимо него мальчишка бежит, санки свои природные почесывает – видно, стегнула мать розгой.

– Что случилось? – спрашивает его Меря. – Куда вы тишину подевали?

– Украли тишину, – бурчит мальчишка. – Приходил кто-то ночью и всю забрал. А кто он был, никто не знает. Может, леший, может, сам Черный Змей..

Сказал мальчишка и дальше побежал.

Меря в свой сурт заторопился. Пришел, кинулся к ларю, в котором тишина лежала – нет тишины! Весь запас злодей безымянный выкрал.

Призадумался Меря.

– Чудь, – говорит, – твои нюх и слух не сравнить с человечьими. Ты должна была вора почуять. Приходил ночью кто-нибудь?

Чудь нахохлилась и зачухала обиженно: «Чудь! Чудь!»

Мол, в чем это ты меня подозреваешь?

Меря больше расспрашивать не стал. Не хватало еще, чтобы и они поссорились. Посмотрел внимательно по всем углам. Сделать это было легко – сурт почти пустой. Много у Мери только связок со звездами, что с потолка свисают – одни повыше, под самой крышей, другие пониже, головой можно задеть. А за одну связку клок странной шерсти зацепился. На перья чуди не похож – жесткий, как сухой зимний куст, колючий, как ночная вьюга, тусклый, как весенний лед.

Хотел Меря этот клочок снять, рассмотреть поближе. Протянул руку, а чудь как сорвется с места, хвать клочок в клюв и – пропала! Только кончик хвоста у Мери перед глазами мелькнул. Попытался Меря чудь за него ухватить – рука в пустоту провалилась.

Мере к пустоте не привыкать – у него в ларях и желудке частенько пусто бывало. Не стал он руку отдергивать, а запустил еще и другую. Потянул в разные стороны. В ответ заскрипело, будто открылась старая дверь. Меря и шагнул в эту дверцу.

За спиной стук сухой раздался. Это дверь за ним захлопнулась. Огляделся Меря – ничего не видно. Вокруг то ли дым, то ли туман плавает. Сделал Меря шаг – чувствует, что сам как будто плывет в этом тумане. Не иначе, попал он в Реку-за-Краем. Ту, что раз в жизни переходят.

Раз на раз не приходится, решил Меря. А если начал плыть, плыви дальше.

Привычно плыть не получалось. Как ни колоти туман руками и ногами, все равно опоры нет. Вокруг – пустота, хоть и крашеная.

Пусть сама несет, решил Меря. Перевернулся на спину, руки на груди сложил, глаза закрыл. Чувствует – пустота его подхватила и, в самом деле, понесла. И так Мере спокойно вдруг сделалось. Устроился он поудобнее и задремал. Плывет, а ему сны снятся разноцветные, радостные, как весенние цветы. Даже пахнут по-весеннему. И кажется Мере, что сам он вот-вот расцветет – из веснушек лютики полезут, а волосы ветреницей рассыплются, руки-ноги подснежниками прорастут. Станет Меря весенним лугом. Будут девушки на нем венки плести, песни петь, будут коровы на нем траву щипать, а пастух Кётя – шутки шутить да игры выдумывать. Чудак он, Кётя… Чуднее его только чудь…

Тут Меря встрепыхнулся, глаза открыл. Вспомнил – он же здесь не просто так! Ему чудь выручать надо.

А река все несет. Так ведь насовсем унести может. Выбраться бы из нее. Только как?

У всех рек берега есть, даже у Реки-за-Краем. Одна беда – добраться до этого берега не на чем, и доплыть не получается, течением все одно на середину сносит.

Приподнял Меря голову, повертел – по-прежнему один дым вокруг.

Что есть, из того и плесть, подумал Меря. Потянул за дым – вытянулся дым в толстую нитку. Меря ухватил дыма побольше – вытянул тонкую веревку. Снова ухватил, еще больше, и получилась у него веревка толстая, основательная. Размахнулся Меря, кинул наугад в туман. Веревка натянулась. Меря ее руками-ногами обхватил и стал по ней на другой берег перебираться. Скоро, однако, веревка закончилась, а туман остался. Меря опять дыму хвать! Снова веревку свил. Так и полз, веревка за веревкой, всё дальше. Один раз не рассчитал малость, чуть не порвалась веревка, еле успел новую вытянуть.

Отдышался немного, пополз снова – чует, штанами снизу за что-то зацепился. Провел Меря рукой, а кто-то как вопьется в него зубами! Меря так и свалился с веревки, прямо на твердую землю. Добрался, значит, до берега.

На том берегу жила Белая Собака. Это она, Мерю увидев, за штаны его ухватила, а потом за руку укусила.

Стоит Белая Собака над Мерей, рычит – огромная, сердитая, глаза желтые, клыки как у Древнего Зверя, ну те, что находят иногда в полунощной земле. И эти самые клыки норовит она в Мерю вонзить.

– Сытого тебе счастья! – отвечает Меря на ее рычание. – Не поделишься ли им, не угостишь ли чем вкусным, тетушка Белая Собака?

Белая Собака так удивилась, что на задние лапы присела от неожиданности, зажмурилась и головой повертела. Со времен Первого Хозяина и Первой Хозяйки не бывало, чтобы кто ее тетушкой назвал.

– Ну как же, – пояснил Меря, садясь. – Ты мне руку до крови прокусила, так что мы с тобой кровные теперь. Кровными врагами быть не можем: я на тебя не в обиде, да и тебя не обидел. Значит, мы кровные родственники. Ты мне – почтенная тетушка, я тебе – почтительный племянник. Скажи мне, тетушка, живет ли здесь кто, кроме тебя?

Белая Собака встала, рыкнула снисходительно, словно и впрямь тетушка, – вперед пошла. Меря за ней.

Вывела его Белая Собака на зеленый луг, весь цветами усеянный. Над лугом птицы поют, среди цветов сидят три девушки, одна краше другой, – плетут венки. Увидели Мерю – подбежали, за руки взяли, все венки на него надели, так что он как будто в княжеской шапке стал, высоченной да разноцветной. Усадили на зеленую траву, медовым хлебом угощают, молоком парным, ягодами спелыми.

– Оставайся у нас, – говорят. – Ты нам полюбился. Станешь одной из нас мужем, а другим – милым братцем.

– Спасибо за честь, – поклонился Меря красавицам, – только мне ее не снесть. Мне чудь бы выручить и в наши сурты тишину вернуть. А вы себе мужей получше найдете. В доме у меня пусто да голо, я звезды считаю да о сказках мечтаю. Зачем вам такой недотепа?

Посерьезнели красавицы. Перестали улыбаться.

– Останься по-доброму, – говорит старшая из сестер, – а не то мы матушке пожалуемся. Худо тебе будет.

Снова поклонился девушкам Меря:

– Худо ли, хорошо – там видно будет, а мне в дорогу пора.

Хлопнула тогда старшая в ладоши, и все трое запели, да так жалобно, словно над покойником плачут. Зашумел над ними ветер, пригнулась к земле трава, разлетелись птицы. Смотрит Меря – мчится к лугу темное облачко. Все ближе, ближе, вот оно уже с грозовую тучу, а вот все вокруг собою покрыло, мгла сделалась, ничего не разобрать.

– Ты кто такой, чтобы меня тревожить, дочерям моим обиду чинить?! – завыла мгла. – Сейчас же выполни, что они хотят, а то умрешь тут же, скорой смертью.

Догадался Меря, что говорит с ним старуха Скоросмертица. Поклонился и ей.

– Не обижал я твоих дочек, матушка Сокросмертица. Наоборот, добра им желаю. Они хотят, чтобы я из них жену себе выбрал, а я говорю, что им мужья получше нужны. Сама посуди, какой я тебе зять? Что с меня взять? Вот и тетушка моя, Белая Собака, тебе то же скажет.

Мгла замолчала, и в молчании том оторопелость слышалась.

– Ты Белой Собаке племянник? – наконец, обрела дар речи Скоросмертица.

– Мы с ней кровная родня, – подтвердил Меря.

– Тогда впрямь мне зятем быть не можешь, потому как и мне племянник. Нет у нас обычая внутри рода родниться.

–Так и я говорю, – подхватил Меря, – плохой обычай. Дочери твои пусть из другого рода себе мужей найдут. А меня отпусти, мне чудь искать надо. Не подскажешь ли, как ее найти?

– Чудь… – задумалась Скоросмертица. – Мне она не встречалась. Можно у средней нашей сестры спросить, Долгосмертицы. Может быть, она знает.

Подхватила мгла Мерю и унеслась с ним быстрее урагана. Моргнуть Меря не успел, очутились они посреди болота. Все болото бурой ряской покрыто, белесые пузыри со дна поднимаются-лопаются, полусгнившие деревья в бурой воде стоят, и ничто нигде не шевельнется, всё неподвижное и беззвучное. Даже пузыри лопаются бесшумно.

– Эй, сестра, спишь ли? – позвала Скоросмертица. – Не встречалась ли тебе чудь?

– Не встречалась, – вздохнуло болото.

– Значит, и Долгосмертица не знает, – промолвила мгла. – Можно еще к нашей старшей сестре слетать, Лютосмертице.

– Благодарю, матушка, – вежливо отказался Меря. – Дальше я как-нибудь сам.

– Тогда иди, куда ноги идут, – посоветовала мгла. – Может, что выведаешь. А может, и нет. Мир-за-Краем велик, даже смерть его не весь знает.

Сказала, отпустила Мерю и умчалась.

Остался Меря среди равнины, такой плоской, словно на ней тесто разделывают. Только один камешек-пупырышек у ног Мери торчит, еле заметный. От него тропинка бежит, тоже еле видная. Ступил на нее Меря – тропинка бежит себе дальше. Меря на ней стоит, вокруг поглядывает, песенку насвистывает. Так и бежала тропинка, пока не уперлась в высокую гору.

Поглядел Меря на гору – она ровная, гладкая, блестящая, словно зеркало. Нигде трещинки не видать. Поглядел под гору – там лаз узкий чернеется. Меря в этот лаз протиснулся, и вывел его лаз к селищу не селищу, стойбищу не стойбищу: вся земля буграми взрыта, поверх бугров дерн положен, а в бугры лазы ведут, каждый лаз камнем привален. Меж бугров снуют диковинные шары, все в мохнатой шерсти. Шерсть жесткая, как сухой зимний куст, колючая, как ночная вьюга, тусклая, как весенний лед. Понял Меря, откуда тот клок взялся, что чудь у него из рук вырвала.

Пригляделся: у шаров ноги-руки есть и даже головы различить можно. Это они только с виду совсем круглыми показались.

– Сытого вам счастья! – пожелал Меря моховикам. – Вы, люди добрые, чудь тут не видели?

Люди добрые разом встрепенулись, и на Мерю накинулись. Повалили, связали. Стоят над ним, лопочут непонятное. Решают, верно, что дальше делать.

Вот незадача, подумал Меря. Даром, что я племянник Белой Собаки, а пропаду среди каких-то совсем скучных бугров.

Только подумал, глянь – мчится Белая Собака. Пасть разинула от подножия горы до самой ее макушки, хочет моховиков проглотить.

Те, понятно, испугались, между бугров своих мельтешат, верещат что-то.

– Тетушка Белая Собака! – крикнул связанный Меря. – Подожди их есть! Вдруг они про чудь знают?

Тетушка пасть прикрыла, потом вдруг ощерилась, подкатила к Мере лапой самый большой шар.

– Говори! – приказывает.

Шар тот оказался старейшиной моховиков.

– Ну… это.. – замялся старейшина. – Мы..это…

Свистнул, бок почесал и руками развел.

– Ага… – поддакнули другие моховики. – Мы это…

И тоже руками развели.

Белая Собака зарычала.

– Мы хотели немножко взять, – заторопился старейшина. – Хорошо же, когда не кричит никто, не ссорится… Нечаянно все взяли…

Старейшина вздохнул. За ним вздохнули разом все моховики.

– Так это вы тишину стащили? – по-прежнему связанный Меря тоже вздохнул, только с облегчением. – В рот попалось, что лбом не доискалось. Зачем же вам так много тишины? Четверти бы на всех хватило. И вам хорошо, и мы бы без доли не остались.

– Пожадничали… – уныло протянул моховик и отчаянно заскреб по левому боку.

– Прощения у тебя просит, – пояснила Мере Белая Собака. – Простишь?

– Пусть сначала половину тишины вернут, – решил Меря.

– Мы всё вернем, – покаянным голосом проговорил старейшина.

– Всё, – теми же голосами подтвердили моховики.

– Старейшиной тебя сделаем, – продолжал умильно старейшина. – Будешь

среди нас самым моховитым моховиком.

– Спасибо за доброту, только мне старейшинство не нужно, – отказался Меря. – Но почему же вас чудь не учуяла?

– Учуяла, – ответил старейшина, опять почесывая бок. – Промолчала только. Не выдала. На озере за нашим селищем с незапамятных времен ее родичи гнездятся. Раз в триста лет детенышей выводят. Отсюда молодая чудь на все стороны света разлетается. И она тут родилась. Потому мы тут все друг другу родные.

– А где же она теперь? – встрепенулся Меря.

– На озере, – пояснил старейшина. – Решила улететь к своим, в Мир-за-Краем, подальше от расспросов да подозрений.

– Чудные вы все, – вздохнул Меря. – Может, теперь меня развяжете, раз все равно все рассказали?

Моховики Мерю развязали, к озеру сбегали, чудь кликнули. Схитрили, конечно, про Мерю не сказали. Сказали – дело, мол, есть.

Чудь явилась. Как Мерю увидела, нахохлилась сначала, топорщиться начала.

– Чудь, ты что, меня не признала? – говорит Меря, а сам улыбается во весь рот. – Идем домой, а, чудь? Я по тебе так соскучился – сказать нельзя.

Тут чудь к Мере как подпрыгнет! На руки взобралась, клубком свернулась, урчит тихонько, чухает: «Чудь, чудь». А из глаз что-то светлое катится, ну, словно роса или бисер.

– Не плачь, чудь, – говорит Меря, а сам носом шмыг. – Я тебя нашел. И тишина отыскалась. Вот же славно жить будем!

Моховики тем временем Мере тишину притащили, всю, до единой ниточки. Меря ее поделил поровну. Половину моховикам отдал, половину себе забрал. Все довольны остались. Только Белая Собака ворчала, что надо бы моховикам за воровство бока надрать, но Меря упросил ее отпустить всех подобру-поздорову. Моховики на радостях Белой Собаке поднесли гусей да уток и камень белый поставили, на котором в праздники выставляли ей угощение.

А когда Мерю провожать стали, старейшина порылся в меховой шубе и достал из нее яблоко, наполовину красное, наполовину желтое.

– Вот.. – протянул Мере. – Это… ну вот…

– Подарок тебе за то, что зла на них не держишь и тишину поделил поровну, – сказала за старейшину Белая Собака. – Это яблоко равного дня и равной ночи. Половина – день, половина – ночь, половина – лето, половина – зима. Доставай его дважды в год, и точно знать будешь, когда сеять, когда урожай собирать. Береги его. Смотри, не съешь по дороге!

Меря засмеялся, но яблоко, на всякий случай, поглубже за пазуху засунул. И

отправился домой. Плутать ему уже не пришлось, чудь короткий путь показала.

Вернулись они, а в селище вечер уже. В тишине вечерней брань и крики не смолкают. Грохоту, правда, поменьше стало. Видать, всё, что могли перебить и поломать, уже перебили и поломали.

Побежал Меря с чудью по селищу. Чудь клювом тишину на куски режет, а Меря во дворы закидывает. До глубокой ночи бегать пришлось. Зато, когда вышла Лосиха в небе пастись, такая звонкая да сладкая тишина настала – с самой лучшей песней не сравнить.

С той ночи замирились мужья с женами, свекровки с невестками, соседи с соседями. Помаленьку починили что разбили да поломали, и снова славно зажило селище. Меря дважды в год волшебное яблоко из ларя доставал. От соседей не скрывал, так что все сеяли теперь вовремя, и урожай собирали к сроку, и дважды в году устраивали пир да игры.

Всем хорошо – Мере с чудью еще лучше. Их звезды никто не тронул, а сказку не разобьешь, не поломаешь, она всегда целехонька. Вот я сказку вам испекла, и еще бы одной угостила, да к Мере тороплюсь. Подошло ему время яблоко доставать. Пора Равнодень праздновать.