Сказки страны Ямато

Бамбуковая роща

Фумико набрала воды из колодца, вернулась в дом и, опустившись на колени, начала оттирать жесткой щеткой потемневшие от времени доски. Во время работы девочка негромко напевала на придуманный ею мотив:

- Танец бамбука.

Всполохи ветра в грозу.

Цикл замкнулся…

Теперь можно петь, никто в деревне не осудит. Страшная война с Северными княжествами, тянувшаяся три года, наконец-то закончилась. Слухи об этом перелетали из деревни в деревню уже вторую неделю, а прибывший вчера гонец зачитал официальное послание правителя всем жителям провинции.

Сегодня все женщины деревни наводили порядок в домиках, чистили дорожки в садах, готовили еду для воинов – мужей, братьев, отцов и сыновей, - что должны были вот-вот вернуться в родные стены.

Фумико тоже старалась изо всех сил. Девочка уже выполола жесткую, непослушную траву из щелей между серыми плитками на дорожке, почистила песком разноцветные камешки в садовом уголке для медитаций, а теперь мыла пол в их с папой маленьком домике и пела:

- …Побеги молодые

Взойдут в сгоревшей роще.

Легкий ветерок донес из соседнего двора запах мисо-супа и рисовых колобков, вареных в меду.

Фумико вздохнула. Ей нечего было приготовить к возвращению отца: рис закончился несколько дней назад, а чтобы купить свежей рыбы на рынке, нужно хотя бы несколько медных монеток. Только откуда они возьмутся? Правда, можно сделать салат из молодых побегов бамбука – папа его очень любит. Надо будет набрать самых зеленых и нежных в рощице, что начинается прямо за домом. Вот только сначала уборку закончить.

Утро началось с конского топота за окном и веселого солнечного зайчика, забравшегося в комнату сквозь щелочку в бумажных ставнях и присевшего на носу у спящей девочки. Девочка чихнула, моргнула и проснулась. Испуганный зайчик подпрыгнул и перебрался на стенку, где и замер, превратившись в золотой кружочек.

Фумико, сбросив одеяло и на ходу затягивая поясок кимоно, подбежала к двери и раздвинула створки.

По дороге, ведшей через деревню к старому замку, сверкая на солнце металлическими пластинами о-ёрой и покачивая рогатыми шлемами, ехали верхами воины из отряда сюзерена. Следом, поднимая пыль, серыми полосками садившуюся на наколенники и края кожаных кафтанов, топали пехотинцы с луками за плечами. За ними – крестьяне, призванные на войну господином, - в рабочих куртках, с самодельными копьями. Редко-редко у кого попадались мечи, да и то, наверное, не свои, а хатамото пожаловал, взяв с тела погибшего врага.

Девочка выбежала за ворота и встала возле низенькой калитки, время от время подпрыгивая и пытаясь разглядеть хвост колонны. По обеим сторонам дороги, возле домов стояли женщины – матери, жены, сестры, дочери, - так же, как Фумико, высматривавшие родных и близких.

Вот кто-то из соседок с радостным криком бросился на шею вернувшемуся мужчине, обнимая, целуя и уводя в дом так быстро, словно женщина боялась, вдруг ее муж опять исчезнет в клубах серой пыли. А к другой соседке подъехали двое ронинов, что-то сказали негромко и вручили копье, перевязанное белой лентой. Несчастная закричала, заплакала и, вытащив из волос длинную заколку, начала колоть себя ею так сильно, что на руках и лице выступила кровь. Мальчишка-подросток подхватил рыдающую мать под руку и повел в дом, даже не взглянув на брошенный ронином кошель с монетами.

Фумико стояла и смотрела: на смеющихся и плачущих женщин, на шедших рядами по трое воинов и крестьян, и со страхом и надеждой вглядывалась в лица проходящих. Не сразу она заметила, что возле нее остановились два ронина – те самые, что вручали семьям погибших крестьян копья с белыми лентами.

- Твой отец погиб, девочка, - сурово произнес один из воинов. – Но господин наш повелел не давать тебе копья, которое ты могла бы поставить внутри домашней часовни в память о почившем. Он был жалким человеком – твой отец, - урагиримоно - предателем, трусливым зайцем, что показал врагу спину. И за это наш господин повелел повесить его на дереве, а тело оставил болтаться на ветке, пока дикие звери не сожрут мясо, а скелет не рассыплется в прах от ветров и дождей.

Фумико бледнеет, хватается за заборчик, чтобы не упасть. Старенькая калитка покачивается и жалобно скрипит, словно вторит немому плачу, что звучит сейчас в сердце девочки.

Второй ронин склоняется к товарищу, что-то негромко шепчет на ухо.

- Минасиго-тян… - слышит Фумико.

Это про нее? Это она теперь – сирота?

Суровый воин качает головой, в его глазах мелькают тут же исчезающие искорки жалости (ибо жалость – чувство, не достойное истинного ронина).

- Вот, возьми, - мужчина бросает к ногам девочки кошель, из которого сыплются в пыль монетки. – И да хранят тебя добрые духи.

Потом трогает поводья, и послушная лошадь медленным шагом двигается дальше - по единственной в деревне улице, к домам, возле которых стоят женщины, так и не дождавшиеся своих любимых.

Фумико подбирает кошелек, собирает монетки – все до одной, и медленно, ровным шагом возвращается в дом. Там, в чисто прибранной комнате, на низеньком столике стоят на плетеных салфетках две деревянные плошки, рядом – палочки для еды, а посередине – большая миска вкусно пахнущего салата из молодых побегов бамбука.

Ночь укрывает землю своим звездным покрывалом, даря покой и отдых всему живущему на земле. Засыпают женщины, которым посчастливилось дождаться своих милых с войны. Засыпают, отплакавшись, и те, что стали сегодня вдовами и сиротами. Засыпают курицы на насестах, волы в хлевах, кони в конюшнях. Гаснут огни в маленькой деревушке и в замке на холме.

Только маленькая Фумико сидит в темной комнате и смотрит в окно. Там, в темноте, шелестит под легким ветерком бамбуковая роща.

Девочка знает: дух ее отца бродит где-то в далеких лесах, бесприютный, бездомный, не нашедший покоя, потому что его мертвое тело все еще покачивается на скрипящей ветке могучего дуба или клена. И пока не упокоится оно в земле, бедный папа так и будет бродить, пугая людей и высасывая кровь из их жил, в облике привидения-юрэя.

Нет, Фумико не допустит этого! Пусть ронины и говорят, что отец был предателем, а не воином, но он был ее отцом – добрым, внимательным, заботливым. И она должна сделать все, чтобы дух его после смерти нашел путь в Страну Мертвых, а не бродил по земле.

Девочка берет большой нож, зажигает фонарь (как хорошо, что в нем осталось немного масла) и выходит из дома.

В роще тихо, только тоненькие веточки ласково гладят Фумико по щекам и волосам. Выбрав самый прочный бамбук, девочка ставит фонарь на землю и принимается за работу. Резать толстый стебель трудно, очень трудно. Уже через час ее руки покрываются мозолями и волдырями, но она не бросает работу.

Когда на небе появляются первые проблески зари, девочка гасит уже ненужный фонарь, привязывает к очищенному бамбуку старый ржавый наконечник и переплетает древко получившегося копья белой лентой.

Фумико не может похоронить папу, да и часовни у них нет, - так пусть любимая бамбуковая роща станет храмом памяти.

Воткнув копье в землю и повязав на стволы растущих рядом молодых бамбуков разноцветные ленточки и папин пояс от кимоно, девочка становится на колени и просит добрых богов и духов подарить покой бесприютной душе.

Потом поднимается и возвращается в дом, не оглядываясь.

Фумико так устала, что проспала весь тот день до вечера. И только когда в окошко постучались лучики низко висящего над горизонтом солнышка, она проснулась.

Умывшись и поев, девочка вышла к колодцу. Во дворе было тихо, только какой-то странный звон доносился из бамбуковой рощи. Набрав воды и оставив ведро на ступеньках, малышка обошла дом.

На месте привычной рощицы – нежно-салатовой по весне и темно-зеленой к осени, пронизанной светом солнечных лучей днем, озаряемой звездными бликами ночью, - стоял лес высоких копий. Это их наконечники вызванивали жутковатую песнь войны, стуча друг об дружку, словно под порывами сильного ветра, хотя никакого ветра не было и в помине. И каждое копье было украшено развевающейся белой лентой.

Фумико попятилась. Ей почудилось, что сегодня роща куда ближе к их домику, чем вчера. Казалось, стволы ужасного бамбука окружают маленькое строение, тянут белесые ветки к клумбе с камнями, бросают черные тени на дорожку из серых плиток. А, может быть, это и не ветки вовсе, а костлявые руки тех, кто погиб от вражеского меча или стрелы и в эту, и в прошлые войны? И где-то среди этих несчастных витает тень отца Фумико – по-прежнему неупокоенная, страшная, обратившаяся злобным чудовищем-призраком.

Девочка бросается бежать, спотыкается в сгустившейся тьме о ведро, разливает воду. Но это не важно, главное, скорее попасть внутрь, закрыть дверь на все засовы, зажечь ароматическую свечу, отгоняющую злых духов, и вот так – сидя возле свечи – переждать страшное время до утра.

Но увы, свечки (а ее зажигали уже дважды – в дни памяти мамы Фумико) хватило только до полуночи. А потом дом погрузился в темноту.

Девочка сжалась на татами, обхватила коленки руками.

Она слышит, как острые лапы с когтями-копьями уже скребутся в дверь, царапают легкие ставни. Щель между тонкими створками становится все шире. Вот в комнату заглядывает тьма – не та, что опускается на землю каждый вечер, мягкая, уютная, с искорками звезд и ласковыми лучиками луны, - а другая – чернее покрывала Повелителя Смерти, полная неясных шорохов и страшных шепотов.

- Иди ко мне, я жду тебя!

Бледное лицо прижимается в стеклу: нос расплющен, мертвенно-бледные очи почти выкатываются из глазниц, волосы шевелятся, как клубок змей в потревоженном гнезде. Это лицо ночного призрака, чудовища-юрея – отца Фумико.

Неестественно длинные и все удлиняющиеся руки с зеленоватыми когтями проскальзывают сквозь тонкую бумагу, прикрывающую окно, тянутся в комнату, подбираясь все ближе и ближе.

Девочка вскрикивает и бросается к выходу. Распахнув дверь, Фумико выскакивает на дорожку, чудом уворачивается от обступивших домик бамбуковых копий с металлическими наконечниками – качающимися, подобно головам мертвых, шипящих что-то страшное, - и бросается бежать по дороге. Все равно куда, главное – подальше отсюда, от пробужденных неведомой злой волей ночных призраков.

Остались позади последние домишки деревни, закончилось рисовое поле. Надо было бы свернуть на тропинку, ведущую к святилищу – за его дверями добрые духи защитят девочку, - но уже поздно. Надо спешить, бежать, потому что металлический звон и зловещий шепот все ближе, все громче. Фумико вбегает в старый лес, куда раньше даже заходить боялась – все знают, что он полон неведомых призраков и тайн, - несется по тропинке, спотыкается о корявый корень и падает.

Девочка лежит, уткнувшись носом в землю, боится поднять голову, даже вздохнуть боится: вдруг какое-нибудь дерево – не дерево вовсе, а ужасный Тэнгу, который схватит Фумико и утащит в темную пещеру, что на вершине горы. Или, того страшнее, отдаст юрею, когда-то бывшему папой, и ожившим бамбуковым копьям.

- Эй! – раздается откуда-то снизу тоненький голосок. – Встань с меня, мне же больно.

Девочка поднимается на четвереньки, всматривается в темноту.

Прямо перед ней на тропинке лежит сандалия, слетевшая с ноги, когда девочка упала. Только теперь это не просто сандалия, а настоящее бакэ-дзори – с ручками-ножками и большим синим-пресиним глазом посреди подошвы.

И этот глаз сияет, освещая и тропинку, и молоденькую травку по сторонам, и могучие корни и стволы деревьев, шумящих ветвями. Этот шум – такой успокаивающий, ласковый, мягкий. Фумико кажется, что деревья склоняются к ней, чтобы утешить. Ветка старого дуба ласково проводит по волосам, убирает упавшую на лоб прядь.

- Это ты оживил деревья? – спрашивает девочка бакэ-дзори.

- Нет, это волшебный лес вдохнул в меня частичку своей силы. Наверное, он хочет, чтобы я помог тебе. Я бы с радостью, но не знаю, как.

Что-то с шумом обрушивается на тропинку за спиной Фумико. Девочка вздрагивает и оборачивается.

Перед ней стоит мальчишка, может быть, чуть старше самой Фумико – рыжеволосый, веснушчатый. Из одежды на нем только зеленая набедренная повязка из свежих листьев. Такие же листья вплетены в кудрявые волосы.

Мальчик вежливо кланяется.

- Я – кидзимуна. Зачарованный лес прислал меня, чтобы я помог тебе справиться с бедой. Скажи, что случилось?

Фумико хочет что-то сказать, но только мотает головой, закрывая лицо длинными волосами и пряча бегущие по щекам слезы.

- Я тебе расскажу, - вмешивается бакэ-дзори, пока кидзимуна, вытащив листик из прически, протягивает его девочке вместо платка. – Ронины сказали, что ее папа – урагиримоно, что он сбежал с поля боя. И господин казнил его, повесив на дереве. А она поставила копье в бамбуковой роще в память папы. И это копье – оно оказалось злое. Оно превратило молодые бамбуки в другие копья, а папу – в юрея. И они напали на нас сегодня ночью.

- Оттона!!! – кидзимуна хватается за щеки и принимается раскачиваться из стороны в сторону. Фумико понимает, что добрый дух сочувствует ей, но он такой забавный, что девочка невольно заливается смехом.

- Ну вот, - улыбается в ответ мальчишка. – Хорошо, что ты больше не плачешь. Пойдем домой, посмотрим, что там.

- Нет-нет, я боюсь домой. Наша роща… она хочет сделать со мной что-то ужасное. И еще – там юрей, мой папа… - девочка снова начинает всхлипывать.

- Ничего страшного, как-нибудь справимся, - и кидзимуна складывает ладошки лодочкой, а потом разворачивает бабочкой.

С руки на землю соскакивает что-то маленькое – зелено-желтое, сияющее, похожее на юлу. Раскрутившись посреди тропинки, странное существо растет ввысь и превращается в смешной зонтик с нарисованными на желтом потрепанном шелке зелеными цветами и листьями. Зонтик раскрывается, кланяется, а потом, снова сложившись, прыгает на подставленное плечо кидзимуны.

- Оттана! – восклицает Фумико. – Это же каракаса-обакэ, верно?

- Он самый и есть. А теперь пойдем. Сила зачарованного леса сохранит нас от зла.

Так они и идут по дороге в сторону деревни. Впереди, подпрыгивая, бакэ-дзори, что освещает путь синим глазом, следом за ним, держась за руки – Фумико и кидзимуна, на плече у которого покачивается каракаса-обакэ.

И там, где они проходят, черное полотно, что раскинули под небом злые духи, сворачивается и отползает; загораются звездочки, а по сторонам дороги расцветают золотистые цветы.

Вот уж и дом близко. Пока длилась ночь, бамбуковые копья оплели строение до самой крыши; подобно иглам терновника во все стороны торчат острые наконечники, шипят в траве змеи, что падают с головы существа, сидящего на ступеньках перед входом.

- Фумико-тян, ты вернулась, доченька!

Призрак-юрей поднимается, тянет к девочке гибкие, безкостные руки с загнутыми ногтями ядовито-зеленого цвета.

Каракаса-обакэ выскакивает вперед, раскрывается, прикрывая девочку золотистым щитом. С желтого шелка на призрака сыплются цветы и листья. Юрей шипит, как змея, отмахивается длинными руками, пытается ухватить острыми зубами падающие на голову цветы, но промахивается.

Взмывают в воздух разноцветные бабочки, слетающие с кончиков пальцев кидзимуны. Они поднимаются все выше и выше, выстраиваются острым клином, который обрушивается на кричащие от боли бамбуковые копья, подобно волшебному мечу. Клинок бьет по выставленным шипам-наконечникам, обрубает сочащиеся черной кровью стволы, режет на мелкие кусочки пытающиеся уползти ветки.

Тишина приходит внезапно.

Фумико обнимает бакэ-дзори, осторожно выглядывает из-за зонтика.

Яркие лучи восходящего солнца вспыхивают, сжигая дотла обломки бамбуковых копий, растворяя железные наконечники, осушая черные ручейки и ласково поглаживая огромную кучу листьев невиданных деревьев и волшебных цветов, что высится посреди клумбы.

Кидзимуна протягивает руку: солнечный зайчик прыгает в подставленную ладонь и замирает, обернувшись оранжевым зеркальцем. Мальчик подходит к горке песка, покрытой листьями и цветами, аккуратно расставляет рассыпавшиеся камушки для медитации, проводит над ними рукой, словно замыкая круг, и кладет наверх солнечное зеркало, на котором сами собой появляются иероглифы имени отца Фумико.

- Твой папа не был урагиримоно, - оборачивается кидзимуна к девочке. – Он был мирным человеком, погонщиком быков, а не воином. Потому-то и нельзя было ставить в память него копье ронина – оно пробудило духов всех павших на поле брани, призвало зло в твой дом. Но теперь душа твоего отца успокоилась. Тьма вернулась туда, где ей и положено пребывать, - по ту сторону жизни.

Фумико, кидзимуна, бакэ-дзори и каракаса-обакэ сидят на татами, вдыхают аромат заваривающего зеленого чая и едят неведомо откуда появившиеся на столе колобки-моти, пирожки-кинцуба и пастилу-ёкан.

По стенам прыгают солнечные зайчики, а в окошко заглядывают веточки молодого бамбука, что растет в роще, начинающейся прямо за домом.

Лодка для нингё

Высоко в горах, на берегу озера, круглого, как зеркало красавицы, стоит монастырь. Надежны и прочны его стены; прекрасен и светел храм богини Каннон – милосердной заступницы страждущих и печалящихся; весел и звонок ручеек, что рождается среди вечных снегов и бежит меж каменных горок и невысоких пиний в долину, к рисовым полям и печальным ивам.

Невелик монастырь, неласковы горы. Но только здесь вступившие на Путь могут обрести покой, жить простой жизнью, полной ежедневного труда, бесед с товарищами, молчаливых медитаций в храме и созерцания величественной природы, что была, есть и пребудет, пока не завершится кальпа и не обновится мир.

Прошло семь лет с тех пор, как темной осенней ночью демоны Нижнего мира собрались вокруг стен старого храма, чтобы разрушить его потоками дождя и порывами ветра. Такого жуткого урагана не могла припомнить даже мать-настоятельница, а она провела в монастыре почти шестьдесят весен.

В ту ночь раскаты грома сливались с хохотом демонов, швырявших огромные камни в стены и крыши построек; отсветы молний были страшнее, чем сверкание злобных красных глаз; а тихий ручеек бурлил, пенился и злобно рычал, вырывая с корнем росшие по берегам стройные деревца.

Монашенки, паломники и двое торговцев из долинной деревушки собрались в храме Каннон милосердной и молили ее отвести ярость демонов. И простерла богиня свое покрывало над маленьким монастырем, и укрыла людей золотым облаком.

На рассвете закончилась гроза, стихла буря. Тогда люди вышли на улицу и увидели, что мир снова светел и чист. Умытые после дождя, сияли маленькие домики; ручеек снова вернулся в свое русло и сейчас встретил монахинь и паломников привычной песенкой. А вместо разрушенной ураганом арки ворот сияла двойная радуга - знак богини Каннон.

- Смотрите, - воскликнул один из торговцев. – Что-то темное лежит вон там, в тени сторожки. Это, верно, пустая оболочка демона, душа которого сгорела в золотом облаке.

- Нет-нет, - отозвалась настоятельница. – Это какой-то бедняга, что хотел укрыться в стенах монастыря от грозы, но лишился сил в последний миг и не добрался до храма. Поспешите же к нему, может быть, он еще жив.

Увы, словам доброй настоятельницы не суждено было оказаться правдой. Спустя несколько минут посланные вернулись. Рослый паломник нес на руках молодую женщину в запачканной грязью и кровью одежде. Следом шла юная послушница, прижимая к груди завернутого в монашеский плащ новорожденного.

- Неужели они оба мертвы? – запричитала одна из монахинь. – Как милосердная Каннон могла допустить, чтобы души и матери, и дитяти были растерзаны жестокими демонами?

- Сестра моя! Не возводи напраслину на богиню, что спасла нас сегодня ночью от гибели, - старая настоятельница коснулась чутким пальцами сначала шеи женщины, потом головки младенца. – Этой несчастной теперь нужно лишь погребение и наши искренние молитвы. Но дитя живо. Да поможет мне одиннадцатиликая Каннон, - взяв ребеночка на руки, настоятельница направилась к своему домику, распорядившись, чтобы скорее принесли горячую воду, чистое одеяло и жаровню с углями.

***

- Так и случилось, милый Райми-тян, что в тот день, когда ты пришел в этот мир, твоя мама его покинула. Сегодня тебе исполнилось семь лет, дольше оставаться с нами ты не можешь. Поэтому завтра вечером, после праздника за тобой приедет послушник, чтобы забрать тебя в мужской монастырь.

- Я буду очень-очень скучать: по вам, матушка, и по сестрам-монахиням. И я никогда-никогда не забуду, как вы все были добры со мной и учили меня пути Будды.

- Спасибо, милый. Нам тоже будет очень тебя не хватать… Ну-ну, не плачь, ты ведь уже совсем взрослый мужчина, - настоятельница сама с трудом сдерживает слезы, но улыбается мальчику. – Райми-тян, я позвала тебя не для того, чтобы огорчаться и рыдать. Сегодня тебе предстоит очень важное дело: ты сам должен будешь сделать бумажную куклу - нингё. После вечерних молитв в память твоей мамы ты выйдешь за ворота монастыря и опустишь нингё в ручей. Пусть себе плывет до самого моря, до светлой обители бога Рюдзина.

- Зачем, госпожа?

- Такова традиция. Кукла заберет с собой все беды, невзгоды и горести, которые были в твоей жизни и в жизни твоей матушки. Если злые демоны Нижнего мира захотят причинить тебе зло, нингё отведет им глаза, они примут ее за тебя и обрушат на нее всю ярость и злобу. Твоя же карма очистится, а судьба станет светлее.

- А мама? Ей тоже будет хорошо – там, в саду Будды, среди цветов лотоса?

- Конечно, милый. Ну, ступай, возьми в храме цветную бумагу, шелк, ленты, нож, тушечницу и чернила. И не забудь на подоле платья нингё написать охранительную мантру.

- Я все понял, матушка. Так и сделаю, - и Райми вприпрыжку выбежал из домика настоятельницы.

***

Закатное солнце заглянуло в окошко маленькой кельи и увидело мальчика, сидевшего возле низкого столика, на котором были разбросаны обрывки бумаги, разноцветные ленточки и кусочки шелка.

В вечернем воздухе гулко прозвучал гонг, созывавший вступивших на Путь и паломников к молитву. Райми подскочил на татами и завертел головой: увлекшись работой, мальчик не заметил, как прошел день.

Пора собираться и идти в храм, но сначала нужно закончить нингё. Кукла почти готова, осталось только дописать последние три иероглифа охранительной мантры.

Пыхтя от усердия, мальчик старательно выводит завершающее слово. Потом отставляет тушечницу в сторону, осторожно прислоняет нингё к подоконнику (пусть досохнет) и бежит мыть выпачканные тушью и бамбуковым клеем пальцы.

Всю вечернюю службу Райми думает о своей нингё. Он сделал кукле длинные волосы, нарезав узкие полоски из черной бумаги, нарисовал лицо – прямые тонкие брови, узкие глаза, маленький носик и ярко-алые губки. Потом мальчик склеил нарядное утики цвета глицинии и изящный плащ цвета сливы, а волосы украсил венком из бумажных цветов.

Нингё получилась очень красивая. Наверное, такой же красивой, изящной и нежной была мама, которую Райми часто видел во сне. Она приходила к постели мальчика, пела ему колыбельные, ласково гладила по голове и рассказывала волшебные сказки про Долину лотосов и Будду, парящего на облаке.

Райми негромко всхлипнул: ему ужасно жалко было отправлять нингё на растерзание злым демонам. Дьяволы Нижнего мира уже забрали у него маму, теперь заберут и беззащитную бумажную куклу, которая так на нее похожа. Мальчик упрямо сжал кулачки: пусть в его жизни всё будет нескладно и неладно, но нингё он не отдаст.

Раздался звон, словно лопнула первая струна на кото, храм окутало золотистое облако.

Райми поднял голову и увидел, как сидящая на троне одиннадцатиликая Каннон сложила руки в жесте защиты, а потом протянула мальчику на раскрытой ладони белый лотос.

- У тебя доброе сердце, малыш! – прозвучал нежный голос, тот самый, что звуачл в снах Райми. – Возьми этот цветок, пусть он станет лодочкой для твоей нингё. Обещаю тебе, в нем она безопасно доберется до Великого моря, и никакие демоны не сумеют причинить ей вреда.

- Спасибо тебе, милостивая, - прошептал мальчик. – О-ками-сан…

***

Было уже совсем темно, когда Райми, держа в одной руке фонарь, а в другой – лотос с бумажной нингё, вышел из ворот монастыря и спустился к ручью, который тихонько пел свою песенку росшим вдоль берега тростникам и цветам.

Трижды прочитав охранительную мантру и молитву защиты от зла и тьмы, мальчик осторожно спустил цветочный кораблик на воду. Лотос качнулся раз, другой, и поплыл – все быстрее и быстрее, все дальше и дальше.

Райми смотрел ему вслед долго-долго, пока белое сияющее пятнышко не растаяло в темноте. Тогда мальчик поднялся с корточек и направился обратно в монастырь. Над новыми, резного дерева воротами сверкала многоцветная радуга, увенчанная распустившимся алым лотосом. И в нем малыш увидел лицо молодой женщины: она не была такой прекрасной, как та, что приходила в снах, но глаза ее с любовью смотрели на Райми, а улыбка была светлее вечных снегов на рассвете, нежнее опадающих лепестков сакуры.

Спустя несколько минут радуга погасла.

Но увиденное навсегда осталось в сердце и душе мальчика. Он знал: что бы ни случилось, сколько бы ни прошло лет, теперь мама всегда с ним.

Райми шел к своей келье и шептал слова благодарности Каннон. А на землю спустилась ночь, укрывая мир звездным покрывалом снов, сказок и чудес.

Там, где рождается радуга

У самой границы земли и неба, на поле, затканном узорами нежно-зеленой, мягкой, как шелк, травы, колышутся под легким ветром невиданные в других мирах цветы – души, что при жизни были веерами.

Здесь не бывает зимы и холодных, пронизывающих ветров; не идет снег и не гремят грозы. Здесь день сменяет ночь, бережно откидывая расшитое звездами покрывало и слегка касаясь солнечными лучиками плеча заспавшейся темной красавицы.

Ласковый летний ветерок приносит на поле музыку грез, под которую веера танцуют, взлетая в закатное небо и прищелкивая пластинами. А над полем тихо шелестит дождь.

Всё в этом мире имеет душу, сотворенную богами, демонами или людьми. Камешек у реки, крупинка придорожной пыли, травинка в поле, каменная чаша для омовения рук, затканный узором пояс, узкий серпик луны, видный сквозь щели в занавесях.

То, что создано руками человека, поначалу имеет душу крохотную, вмещающую лишь малую частицу души мастера. Но идет время, душа творения растет, ширится, вбирает в себя дуновения души владельца, его друзей, близких, всех, кто волею случая коснулся вещи-моно. Пусть случайно, всего лишь краем одежды, кончиком пальца, кисточкой для письма. Душа собирает всех, ничего не забывая и не теряя.

И когда заканчивается время пребывания в мире живых вещей, белокрылая птица уносит душу туда, где уже ничто не может причинить ей боль.

Много печальных и нежных душ оставила птица на поле, где растут цветы, бывшие при жизни веерами.

Казалось бы, о чем им грустить, сложив пластинки и покачивая шелковыми кисточками на рукоятках? Изысканными и полными света были их жизни, красота и изящество окружали их во дворцах знатных дам и придворных кавалеров.

Мало кто из хозяев задумывался о том, сколько довелось веерам повидать слез и боли, разочарования и тоски.

Вот качается на высоком стебле цветок-душа света весенней глицинии. Когда-то обитала она в веере, подаренном императором любимой наложнице. Китайскими знаками записана на нем танка, в которой клялся повелитель страны в вечной любви. Но однажды появилась в покоях императора новая придворная дама, и забыл блистательный о любящей нёго. Долго плакала она, прикрывая набеленное лицо веером. Так долго, что поблекла тушь и растаяли, слово снег под солнцем, слова любви. Тогда взяла забытая господином наложница тушечницу, смешала темно-синюю тушь с водой из горного колодца и написала стихи о поблекших цветах глицинии, о тишине одинокого утра, о влажных рукавах и тоске увядания.

Тяжело клонит голову веер из резных пластинок слоновой кости. В давние годы был он сделан искусным мастером для великого воина, победителя коварных и бессердечных гуннов. На пожелтевших пластинах повелел полководец вырезать картины битв, в которых довелось ему участвовать. Гордился воин своими победами, любил раскрывать веер, показывать его дамам, телохранителям и придворным чиновникам, повествуя о сражениях былых времен. Но наступил мир, вернулись в столицу поэты и ученые. Снова вошли в моду стихи и песни о любви, красоте и вечном очаровании осени. Никто больше не хотел слушать истории о кровавых битвах и погибших воинах. И однажды старый полководец в гневе ударил веером о кипарисовый столб и разбил хрупкие пластины. А вместе с ними - и память о героических деяниях своих соратников.

А вот пышно разукрашенный золотыми и алыми кистями веер супруги богатого торговца. Цветку-душе не хватает утонченности, но ярко-алые маки и желтые керрии по-своему прекрасны. А уж госпоже они когда-то казались верхом изысканности и хорошего вкуса. Знатные дамы посмеялись бы над необразованной торговкой, но сама она была горда и счастлива, выходя из шикарно убранной ветками и листьями повозки возле храма Камо, в день весеннего празднества.

Супруге торговца боги даровали долгую жизнь. Женщина скончалась, успев принять постриг за несколько дней до смерти: в преклонном возрасте, окруженная рыдающими детьми и внуками.

Не столь счастлив и удачлив был владелец маленького, нежно-голубого веера, расписанного летящими журавликами. Единственный сын знатного вельможи родился болезненным и слабым, едва мог ходить и говорить. Малыш умер на руках безутешных родителей, не дожив одной луны до пяти лет.

До последнего дня он верил, что милосердная Каннон и великий Будда подарят ему исцеление, и тогда сможет он, взмахнув рукавами парадной одежды и прикрыв лицо веером, станцевать перед императором танец журавлей вместе с другими знатными мальчиками.

Перешептываются цветы-веера, склоняя головки друг к другу, рассказывают свои истории, роняют печальные капли росы на нежно-зеленую траву.

Но вот наступает вечер. Над полем собираются тучки, что накрывают мир шелестящим покрывалом дождя; легкий ветерок распахивает окна небесного дворца, откуда доносятся звуки божественной музыки.

Цветы-веера склоняются друг к другом, приглашая к танцу; отрываются от стеблей, взмывают в небо – выше и выше. Там, под полукруглой аркой радуги, они кружатся в хороводе, прищелкивают пластинами, распахивают и снова складывают крылья-лепестки. Чем дольше длится танец, тем ярче становится радуга: она впитывает цвета радости и боли, слез и смеха, летних дождей и осеннего листопада, изысканной вязи китайского письма и детских каракулей.

Все осколочки жизней, все чувства душ-цветов соберет воедино многоцветный небесный мост, что перекинут между двумя мирами. И где-то там, на другой стороне, среди людей, кто-то услышит отзвуки небесной музыки, увидит танец вееров и постигнет истинную красоту вещей – моно-но аварэ, что таится в камушке у реки, крупинке придорожной пыли, травинке в поле, каменной чаше для омовения рук, затканном узором поясе, узком серпике луны, видном сквозь щели в занавесях.

Водопад

Трудна дорога от побережья к столице.

Неустанны заботы наместника о безопасности пути. Отряды отважных воинов дважды в год охотятся в лесах на разбойников, что сбиваются в стаи, подобно диким зверям. Крестьяне, нанятые за достойную плату рисом и одеждами, вовремя заменяют прогнившие доски настила новыми; убирают упавшие деревья, обломанные ветки, обрубают разросшиеся кусты. Иногда беднякам приходится подниматься ближе к перевалу, туда, где дорога превращается в узкую, словно муравьиный ход, тропинку. Работы здесь всегда хватает: укрепить плетеными заборами осыпающиеся склоны; перебросить легкие прочные бамбуковые мостики через трещины в скалах, скинуть в пропасть или, старательно подкопав со всех сторон, свалить в яму, которую затем снова засыпать и накрыть настилом, - рухнувшие каменные глыбы.

Там, близ вершины скалы, был выстроен дом, где уставшие путники могли расположиться на отдых. А с северной галереи открывался вид на гору и водопад. Он начинал путь свой крошечным ручейком в вечных снегах, искрясь и сверкая, пробегал через каменные пустоши и темно-зеленые леса, напитывался водами горного озера и двух маленьких речушек, и, став сильным и могучим, с ужасающим грохотом, подобным крикам демонов они, падал в бездонную пропасть.

Осенью в прозрачных струях танцевали алые и золотые листья горных кленов. Зимой в свете полной луны переливались серебром летящие над водой снежинки. Весной, в сезон бай-у, тяжелые тучи, изорвав свои серые платья о вершину гор, осыпали жемчужными каплями, окутывали белым плотным туманом и склон горы, и темную пропасть. Летом над водой кружились разноцветные бабочки, а уставшие от ветров сосны роняли легкие иглы в белую пену.

Никогда не умолкал водопад, никогда не замерзали его прозрачные воды. Он был вечен, как вечны камни и земля, горы, небо и звезды.

Случилось так, что однажды горной дорогой возвращался в столицу некий министр, бывший в опале и снова призванный на службу молодым императором. Велика была свита вельможи. Были в ней не только преданные слуги, разделившие с господином годы изгнания, но и приехавшие по своей воле старые друзья и сыновья министра, и присланные повелителем воины и придворные. Помнил нынешний император, как жестоко его предшественник поступил с верным приближенным, - потому и оказал опальному министру все возможные почести.

Далека дорога до столицы. Только к ночи путники добрались до перевала и остановились на ночлег возле водопада.

Почтенный вельможа и его сыновья разместились в доме, а для господ свиты слуги раскинули шатры.

Уснули воины и придворные, погонщики быков и сыновья бывшего министра.

Тысячеликая Каннон взглянула с небес на землю и укрыла черным, расшитым серебряными узорами покрывалом вершину горы, всхрапывающих быков и утомленных слуг, повозки с бамбуковыми крышами и грустящие на краю обрыва сосны.

Тихо стало под звездами. Только пели в ночи свою песню цикады, и в песню эту вплетались нежной мелодией перешептывания струй водопада, казалось, тоже уснувшего.

Лишь бывшего министра мучила бессонница. Накинул он носи, вышел на северную галерею и увидел, как сверкает под луной белая пена, как переливаются под звездами вода, - и вошли в душу вельможи мир и покой, неведомые раньше.

Всю ночь просидел знатный господин на галерее, вслушиваясь в неумолчное пение водопада, в стрекотание цикад, в шелест листьев под легким ветерком. А когда наступил рассвет и проснулись господа свиты и слуги, призвал вельможа своего старшего сына и сообщил о своем решении принять постриг и навсегда остаться здесь – вдали от столицы, наедине с высокими горами, сверкающим водопадом, дикими зверями, солнцем и луной.

Немало удивлен и огорчен был молодой император таким решением, но знал что, что зов Будды сильнее зова земных владык. Потому и написал вельможе ласковое письмо, полное выражений сыновней почтительности, и отправил Вступившему на Путь всю необходимую утварь и много изысканных мелочей: шкатулок для хранения свитков, искусно выточенных четок, чистой бумаги для переписывания сутр, посуды для повседневных и праздничных трапез. Даже о метелочках для смахивания пыли со статуй будд и бодхисатв и бамбуковых ковриках для молитв подумал император – столь велика была его милость к ушедшему от мира.

О строительстве скромной кельи и обустройстве маленького сада позаботились сыновья бывшего министра. Они же отвезли отцу сшитые из одноцветной ткани монашеские одежды.

***

Прошло несколько лет, и почтенный Содзу, - так теперь именовали бывшего министра, - стал известен по всей стране. Говорили, что только он – прославленный скромностью и чистотой жизни, - способен изгнать самых сильных духов и демонов, только его молитвы возвращают здоровье безнадежно больным и крепость душевную тем, кто пережил страшное горе. Говорили, что даже оборотни-кицунэ и демоны они покорно склоняются перед высокочтимым, а дикие звери приходят ночами послушать сложенные им песни под аккомпанемент цитры или бивы.

Так прошло несколько лет, но однажды посланный с письмом и дарами слуга вернулся в столицу опечаленным. Слезы катились по его щекам, когда рассказывал он, что опустела скромная хижина, и никто не следит больше за маленьким садом – заросли травой дорожки, обрушилась плетеная ограда. Лишь летучие мыши и дикие лисы бродят по двору, да холодный ветер гуляет по галерее и комнатам, усыпанным опавшими листьями.

Встревожились сыновья бывшего министра и отправились в путь – узнать, что случилось с отцом.

На горном перевале, куда добрались они к ночи, встретили их лишь шум ветра, голоса невидимых во тьме зверей, подобные плачу заблудившегося ребенка, и неумолчное рокотание водопада.

Внутри скромного дома все было так же, как при жизни почтенного Содзу. Статуи будд и бодхисатв были покрыты таким толстым слоем пыли, словно со дня исчезновения монаха прошли не недели, а годы. Лишь резной столик для письма, тушечница и разбросанные вокруг листы бумаги были чисты.

Старший сын вельможи приказал зажечь огонь в жаровне и, собрав с пола листы, принялся за чтение. Мужские и женские знаки, танка и хокку, разрозненные заметки дзуйхицу, зарисовки черной тушью и красками…

Верно, кто-то возле водопада

Обрывает нити ожерелий,

Сыплется все время белый жемчуг

На края цветные

Рукавов атласных...

«Прозрачный водопад»…

Упала в светлую волну

Сосновая игла.

Как видно, ветер дует неумело:

Сверкая белизною, облака

Не уплывают вдаль...

Ах, это горная вода, мчась с крутизны,

Сверкает белой пеной!

Спутники вихря,

Верно, с горной вершины

Сыплются листья?

Окрашены в пестрый узор

Водопада белые нити.

Молодая листва –

Отовсюду слышится

Водопада шум.

С шелестом облетели

Горных роз лепестки...

Дальний шум водопада.

И на каждом листе, выполненном в стиле тростникового письма, сквозь изящную скоропись проступали строгие контуры далекой горы, нежные цветы глициний, купающиеся в белой пене, алые листья в волнах, летящие снежные хлопья над падающей в пропасть водой…

Нет, не молитвы и не просьбы к богам это были, но песни и славословия водопаду – тому, что рокотал за тонкой стеной хижины, не умолкая ни днем, ни ночью.

И тогда понял сын почтенного Содзу, что отец стремился не к постижению божественных истин, не к достижению небытия и несуществования. Старый монах мечтал о слиянии с тем, кого почитал как вечное, непреходящее, безначальное бытие. И достиг желаемого, бросившись в бурные волны. И отныне он был вечен, как вечны камни и земля, горы, небо и звезды, вода и солнце. Как вечен этот мир и водопад, что рожден из маленького ручейка где-то в высоко-высоко, в вечных снегах.

Высокое искусство

上の句

Отцом моим был ушедший на покой император, известный своей добротой, милосердием к подданным и приверженностью к наукам и искусствам. Больше, чем в чем бы то ни было, повелитель преуспел в сочинении хайку и танка – коротких песен, прославивших его в веках. Неоднократно бывший правитель страны Ямато, отрекшийся от престола и не скованный, как ныне царствующий император, правилами этикета, не обремененный заботами правления, устраивал поэтические состязания – не многолюдные, но собиравшие только лучших из следующих по Пути. По повелению отца было составлено пять поэтических антологий, переписыванием которых занимались и он сам, и самые искусные каллиграфы столицы.

Мать моя была придворной дамой четвертого ранга и, хотя происходила из знатного рода и была особой тонко чувствующей и постигшей как скромное очарование вещей, так и красоту югэн, - не пользовалась влиянием при дворе и не имела брата или отца, которые могли бы поддержать ее. Потому-то, родив императору сына, она не получила полагающегося звания нёго. Я же стал простым подданным.

Отец любил меня – позднее дитя, явившееся на свет незадолго до его смерти, - и сделал все возможное, чтобы обеспечить меня положением, подобающим моему происхождению. С детских лет окружали меня монахи и ученые, постигшие Путь Будды и познавшие науки; с самого раннего возраста лучшие наставники обучали меня воинским искусствам, чтению, письму и рисованию.

Мои успехи позволяли отцу и матери надеяться, что со временем я стану поэтом – если и не столь прославленным, как ушедший на покой император и Тридцать шесть бессмертных, то хотя бы достойным участвовать и побеждать на турнирах, изящно отвечать стихами в письмах, научусь составлять цепочки-рэнга и постигну немногословную красоту хайку и танка.

Мой отец скрылся в заоблачном тумане, когда я был несмышленым ребенком, едва освоившим грамоту. Мать же приняла первые четыре обета, не желая удаляться в горный монастырь, где я был бы лишен учителей и наставников.

В самом раннем возрасте я достиг небывалых успехов в изучении древних и новых моногатари, заучивании наизусть стихов из поэтических антологий; умел истолковывать трудные фрагменты из трактатов последователей Конфуция и самого Учителя; овладел тонкостями проведения чайной церемонии, составления ароматов и росписи ширм. Лишь одно искусство не давалось мне – каллиграфия.

Я еще носил челку и не прошел обряд надевания хакама, когда принял участие в первом поэтическом турнире. Сочиненная мною танка в стиле югэн была изысканна и проста и принесла мне победу. Единственным, что омрачало мое торжество и радость матери, был полудетский, неустоявшийся почерк. Почтенные судьи – известные поэты и высокопоставленные придворные - хвалили мое стихотворение, давали полезные советы – как совершенствовать мастерство на избранном Пути – и рекомендовали меня лучшим в столице учителям каллиграфии.

中の句

Мне удалось постичь все тонкости поэтического искусства, мои танка и хайку единогласно признавались лучшими на турнирах и включались в императорские антологии и сборники, что составляются в знатных домах столицы для обучения юношей и девушек.

Но, увы, искусство правильного и красивого письма по-прежнему оставалось мне недоступным. Потому-то, после смерти матери, я и принял сан, и удалился в горный монастырь – чтобы здесь, в тишине и покое, отсчитывая четками проходящие часы, слушая шум сосен за окном и шелест ветра в листьях кленов, постичь высокое искусство каллиграфии.

Шли дни, месяцы, годы. Я неустанно упражнялся в написании знаков мужского и женского письма, освоил бокусэки и гокугёкурю. Я тщательно растирал черную тушь и рисовал на белой шелковой бумаге поочередно простые и составные иероглифы по правилам кайсё, гёсё и сосё; я проводил ночи в медитации и молитвах, переписывая пьесы, исторические трактаты и стихи приличествующим стилем.

Всё было тщетно. Кисть моя оставляла на бумаге и шелке следы, подобные тем, что оставляют птицы на белом снегу – такие же путанные, кривые и бессмысленные.

И однажды, побежденный отчаянием, проливая слезы, я воскликнул:

- О, Три лучшие кисти и вы, Трое, что пришли следом! Неужели нет для меня надежды? Неужели никогда я не смогу записывать свои стихи изящными знаками, отвечающими гармонии и красоте содержания? Как, должно быть, разочарованы мои отец и мать, глядя на недостойного их надежд сына! Верно, рукава их небесных одежд промокли от слез…

И, словно услышав мои мольбы, легкий ветерок качнул ветвь клена, что рос перед моей кельей. Слетел с ветки яркий, алый лист и, покружившись в прозрачном осеннем воздухе, опустился на столик, возле тушечницы и принадлежностей для письма. Повинуясь мгновенному наитию, я схватил кисть и начертал на алом листе иероглиф «клен» - изысканный и совершенный.

С того дня жизнь моя переменилась полностью. Каждый знак, выходящий из-под моей кисти, был безупречен и отмечен благословением и божественной милостью. Каждый начертанный мною иероглиф оживал.

Нарисую ли символ «колодец» - и вот уже во дворе нашего монастыря является, будто чудом, колодец со свежей родниковой водой. Напишу ли «снег» - и посреди жаркого лета с неба сыплются белые снежинки.

В саду моем появились диковинные растения и травы; над ними летают разноцветные бабочки; в любую погоду можно послушать пение кукушки, полюбоваться цветущей вишней.

Друзья-монахи и жители столицы приходят в мою скромную келью, чтобы сочинять стихи о горных водопадах, о штормящем море, о прекрасной деве Укифунэ, о страшных демонах они – всё это и много другое, что пожелают мои гости, - я способен призвать, коснувшись кисточкой белого листа бумаги.

Все шире и шире, подобно кругам на воде от брошенного камня, расходятся слухи обо мне, Каллиграфе, рисующем миры. Люди благословляют меня и дар, которым наделен я по неизбывной милости богов, Будды, Трех лучших кистей и Трех, что пришли следом.

下の句

Но к чему мне всё это теперь, когда за отданные высокому искусству годы, я - идущий по Пути поэзии – забыл, как писать стихи.

Дарума

«Будьте осторожней со своими желаниями. Иногда они сбываются».

Тору жил с мамой и папой в маленьком домике, на узкой улочке совсем небольшого поселка. Вообще-то, в поселке была всего одна улица, зато от нее, как веточки от ствола, отходили узкие кривые переулки. У них не было названий, были только номера. Дом Тору и его родителей стоял в переулке № 9.

Тору нравился их дом. Нравился переулок №9. И их небольшой поселок. Нравилось ходить в школу, играть после уроков с ребятами из соседних дворов, гулять в выходные вдоль извилистой речушки, на берегу которой расположился поселок – словно птичка, присевшая отдохнуть на холме и раскинувшая в обе стороны крылья – главную улицу.

Все было «окай», как говорят эти смешные гайдзины в американских фильмах. Между прочим, Тору очень любил американские фильмы и мечтал стать таким же сильным и отважным, как Рембо или Рокки.

А еще была у Тору мечта: мальчик очень хотел, чтобы в их маленьком поселке открыли МакДональдс. Настоящий, огромный, с разноцветными шариками над входом, ароматными гамбургерами и заиндевевшими стаканами с Кока-Колой. Туда можно будет ходить с друзьями в выходные или в день рождения, можно будет пригласить Юкико после уроков. И, конечно, перед входом в МакДональдс будет стоять огромный клоун в полосатых носках, со смешным красным носом и веселой улыбкой.

И вот перед Новым Годом Тору собрал все свои карманные деньги и пошел в храм, что стоял неподалеку от поселка. Это был очень красивый старинный храм, где можно было молиться Бодхисатве, а еще – купить даруму и загадать желание.

Тору немножко побаивался, потому что не знал, удобно ли просить Всемилостивого о такой мелочи, как МакДональдс, но почтенный монах, у которого мальчик покупал даруму, сказал, что для Бодхисатвы не существует неважных или мелких желаний. И если Тору очень-очень попросит и будет молиться, то всё, что он задумал, непременно сбудется.

Тору поставил в храме свечку в форме лотоса, воскурил палочку благовоний и еще раз попросил прощения у Будды за то, что его желание – такое мелкое и не важное. А потом отправился с купленным дарумой под специальный навес, где уже стояли другие дарумы - и большие, и маленькие, - и были приготовлены кисточки и краски. Тору старательно нарисовал даруме красивый глаз, думая о том, как в их поселке наконец-то откроют МакДональдс, а потом поставил свою неваляшку рядом с другими.

Прошло несколько дней, и однажды, проснувшись, Тору увидел, как прямо напротив их дома рабочие в белых комбинезонах огораживают участок для стройки: возводят забор, натягивают сетку, прокладывают дорожки для техники.

За завтраком мама сказала, что пустырь выкупила какая-то фирма, которая собирается строить кафе. Маме это не нравилось: ведь, если напротив будет кафе, значит, народ будет ходить мимо дома до позднего вечера. Да еще и шуметь.

Тору же просто не знал, что и подумать. С одной стороны, мало ли какое кафе могут открыть. А с другой… А вдруг… Нет, лучше не думать об этом: известно же, что если все время вспоминать о своем желании, загаданном Бодхисатве, оно не сбудется.

Поэтому мальчик постарался отогнать непрошенные мысли, - даже головой потряс, чтобы они выскочили из головы, - и побежал в школу.

МакДональд открыли через два месяца. И был он именно таким, как виделся Тору в мечтах. Над главным входом красовалась гирлянда из желтых и белых шариков, внутри подавали ароматные гамбургеры и молочные коктейли, а перед дверями на лавочке сидел Рональд – в полосатых носках, со смешным красным носом и веселой улыбкой. Разумеется, Тору с друзьями пришел на открытие. И даже осмелился пригласить Юкико. А она согласилась. И весь вечер сидела с ним рядом, и смеялась его шуткам. И пару раз улыбнулась – именно ему, а не всей компании. Это был замечательный день.

Когда Тору проводил Юкико до дома и вернулся домой, уже стемнело. Мальчик лег в кровать и посмотрел в окно. Там, на противоположной стороне улицы, на лавочке сидел Рональд и улыбался. Сейчас, в темноте, улыбка клоуна уже не казалась Тору такой уж веселой. Скорее, в ней было что-то жутковатое: белые зубы в переплетении ночных теней были похожи на кладбищенские памятники с обломанными верхушками, а глаза сияли каким-то желтым, потусторонним светом.

Прогнав жутковатые мысли, Тору отвернулся к стенке и заснул.

На следующий день, возвращаясь из школы, мальчик подошел к МакДональдсу и долго рассматривал сидящего на лавочке клоуна. Рональд дружелюбно улыбался и махал гостям рукой. Ничего страшного в нем не было.

«Вот же глупости мне вчера в голову лезли!» - подумал Тору и пошел домой.

В этот вечер Тору долго лежал в кровати с новой книжкой, пока не зашла мама и, отругав за ночные чтения, погасила свет. Мальчик, вздохнув (мама, конечно, права, но ведь… на самом интересном месте!), улегся поудобнее и, сложив ладошки под подушкой, посмотрел в окно.

С противоположной стороне улицы ему улыбался клоун. Белые, нестерпимо сверкающие в неярком свете фонаря зубы торчали из большого, ярко-алого рта вкривь и вкось. Казалось, верхние «четверки» удлинились и стали похожи на вампирские клыки. Ногти на правой руке клоуна были покрыты чем-то, напоминающим красный лак. Они были вытянутые, заостренные, как когти хищной птицы. А в желтых зрачках отражались темные тени.

Тору сел на кровати и уставился в окно, не в силах отвести взгляд от немигающего взгляда Рональда. Он смотрел так долго-долго, потом глаза мальчика начали слипаться, голова склоняться на грудь. Долгожданный сон пришел и уже начал гладить Тору по волосам мягкой лапкой. И в этот момент клоун, громко щелкнув пластмассовыми ресницами, подмигнул мальчику.

Прошло еще два месяца. Два месяца. Шестьдесят долгих бессонных ночей.

Тору очень устал. Ему удавалось урывками поспать на уроках или на переменках, но совсем немножко, потому что теперь уже не только по ночам, но и днем, стоило мальчику сомкнуть глаза, в его снах тут же появлялся Рональд.

Клоун сидел на лавочке, неотрывно глядя на Тору желтыми глазами, из которых вылетали янтарные искры, темные облачка ужаса, распространявшегося по поселку, или злобные, ядовитые летучие мыши, готовые вырвать глаза любому, кто встретится им на пути. Однажды, когда мама оставила окно открытым, одна такая мышь залетела в комнату. Она даже попыталась вцепиться Тору в лицо длинными, загнутыми когтями. Мальчик закричал, замахал руками и… проснулся. Прибежавшие на шум родители никаких мышей не нашли (да и не было их в окрестностях поселка), но уже утром Тору увидел на лице, прямо под правым глазом, две глубокие царапины.

А клоун все улыбался. Каждой ночью его зубы меняли форму, размер, их становилось то больше, то меньше. Иногда улыбка ослепляла фарфоровой белизной, а иногда пугала черными провалами меж оставшихся клыков. При сильном ветре нижняя челюсть издавала пугающие щелкающие звуки. И тогда Тору казалось, что он видит, как под размалеванным лицом со смешным красным носом проступает оскал черепа, страшнее всех, что приходилось мальчику видеть на картинках или в фильмах ужасов.

Потому что это не был фильм. Это происходило на самом деле. Красная кровь (теперь-то Тору точно знал, что это кровь) капала с пальцев клоуна, тонких, шевелящихся как мерзкие могильные черви пальцев, заканчивающихся длинными, острыми как бритвы когтями. И с них капала кровь, оставляя на асфальте и песчаной дорожке яркие, невысыхающие пятна.

Тору слышал, как родители шептались, что в соседних переулках стали находить разорванные в клочья, с вырванными кишками и выколотыми глазами трупики кошек и собак. А однажды Юкико пришла в школу в слезах. Кто-то убил и бросил во дворе дома ее любимую белую пушистую болонку. Юкико плакала и тряслась, рассказывая, что весь двор был залит кровью: «…и бонсай, и песчаная дорожка, и папин сад камней… ее было так много… крови… так много… и Бони… она лежала на дорожке, подогнув лапки. Я подбежала к ней и увидела, что у нее нет головы… А голова стояла на самом большом камне и смотрела на меня… Она смотрела…»

В конце концов, у девочки началась истерика, и учителя вызвали «скорую». Юкико забрали в больницу, а Тору весь день просидел на уроках, не замечая происходящего вокруг и даже толком не понимая, где он находится.

А после уроков побежал в храм, где стоял его дарума.

Монахи уже сложили всех старых дарум в огромную кучу и как раз готовились сжечь их.

- Пожалуйста, можно я заберу своего, – попросил Тору, чуть не плача.

- Разве твое желание не исполнилось? – удивился старый монах, державший в руках факел.

- Исполнилось, о да, оно исполнилось. Но очень вас прошу, почтенный, позвольте мне взять моего даруму.

- Ну если тебе так хочется, конечно.

Ночью разразилась гроза. Настоящая весенняя гроза: со сверкающими молниями и оглушительным громом. Потоки воды заливали и маленький домик, и переулок №9, и лавочку с сидящим на ней Рональдом.

Тору сидел на кровати и ждал, держа даруму в руках.

Сверкнула молния, озарив все вокруг мертвенно-бледным, голубоватым светом. Следом прилетел запоздалый удар грома, от которого, казалось, содрогнулись стены дома. И тогда улыбающийся клоун встал и сделал шаг вперед на негнущихся ногах, на которых были надеты смешные полосатые носки. В глазах клоуна полыхало желтое пламя, озаряя переулок потусторонним сиянием. Рональд улыбался, оскалив белоснежные зубы, - неровные, огромные, они выпирали изо рта, не умещаясь в широко открытой пасти. С шевелящихся бледных пальцев клоуна стекала кровь. Дождь смывал ее, но она появлялась снова и снова. Казалось, крови убитых зверюшек было так много, что она уже не могла оставаться внутри клоуна, в его черных венах и артериях, и поэтому она вытекает наружу. Вот поток крови заполнил водосток, казавшийся черным в свете молний, вот он уже потек по белым плиткам переулка, подбираясь к мирным домикам с наглухо зашторенными окнами.

Клоун сделал шаг вперед, широко открыл рот, так громко щелкнув челюстью, что этот звук заглушил раскаты грома. Из пасти вырвался глухой свист, что-то заскрежетало в глотке, раздался мерзкий звук, похожий на скрип железа по стеклу.

Тору понял, что Рональд хочет что-то сказать.

Клоун сделал еще один шаг. И тогда мальчик поднял даруму и выставил его вперед, как щит.

Вспыхнула молния. Она ударила прямо в клоуна, который вспыхнул ярким пламенем, словно его облили бензином. Рональд корчился в огне, его пальцы шевелились, стряхивая с тела горячие ошметки одежды. Даже через закрытое окно Тору чувствовал вонь горелого мяса и пластика. Клоун растекался, таял, но продолжал неумолимо приближаться. Наконец, полурасплавленное лицо с желтыми глазами, плачущими кроваво-огненными слезами, приблизилось к окну, почерневший нос расплющился о стекло. Клоун улыбнулся неровными, потемневшими зубами, его длинные клыки со скрежетом прошлись по стеклу. Нижняя челюсть громко щелкнула.

А потом все стихло.

Тору еще какое-то время сидел на кровати, смотрел на серую пелену за окном и прижимал к себе даруму.

А потом повернул неваляшку лицом к себе. Черные глаза дарумы смотрели на мальчика спокойно и безмятежно. В глубине их появился и стал приближаться маленький желтый огонек, становясь все ярче, разгораясь пламенем безумия и ожившего кошмара. Дарума раздвинул ярко-алые губы в усмешке, обнажив ряд белоснежных, неровных зубов, похожих на старые, обломанные кладбищенские плиты, и подмигнул Тору.

*Традиционно считается, что дарума – кукла-неваляшка, олицетворение Бодхидхармы, божество, олицетворяющее счастье, удачу и исполнение желаний. Однако в некоторых древних легендах упоминается Дарума – демон-военачальник Повелителя Царства Мертвых.

Дом у Северных ворот

Прекрасна юная дочь Левого министра, супруга наследника престола. Когда сидит она за церемониальным занавесом, одетая в многослойные одежды цвета алой сливы: одни - из гладкого шелка, другие - затканные узорами, - а из-под верхних нарядов выглядывают тончайшие нижние платья – белые, как снега на вершине Фудзи; на плечи принцессы ниспадают гладкие блестящие волосы, черные глаза лукаво блестят, а лицо, подобное сиянием молодой луне, полускрыто веером, - восхищение охватывает не только придворных дам, но и девочек-прислужниц. Молодой куродо, пришедший с письмом, любуется краями длинных разноцветных рукавов, набегающих, подобно волнам, на деревянный настил галереи. Юноша слышит шуршание камушка по дну тушечницы, шелест шелка, шепот и негромкий смех дам, наперебой предлагающих госпоже хокку, одна из которых станет ответом на послание влюбленного мужа.

Недолго ожидание: найси-но ками передает куродо изящно свернутый лист бледно-зеленой плотной бумаги, привязанный темно-багряной лентой к ветке аира, печального символа разлуки.

Не мешкая ни минуты, юноша садится на коня и отправляется в путь, в храм Камо, где уже вторую луну наследник престола молился Будде, вознося к престолу Милосердного просьбы о здравии тяжко занемогшего царствующего императора.

Молодой куродо привез принцу письмо от любимой жены и весть, что труды монахов, изгоняющих злых духов, и молитвы наследника услышаны на небесах – болезнь отступила, император, хоть и слаб телом, но снова бодр духом и призывает сына обратно в столицу.

Поблагодарив почтенных священников за приют, одарив служителей нарядными одеждами, благовониями и храмовой утварью, принц отправился в путь, на радостях позабыв о наступивших Днях удаления от скверны. Вельможи и слуги вздыхали, качали головами, но не посмели спорить с наследником, когда он въехал в город через запретные Северные ворота.

Ночь раскинула узорчатый темный полог над спящим городом, расшила черный шелк небес серебряными звездами, раскинула меж Ткачихой и Волопасом непреодолимую реку, начертала мягкой кисточкой точки планет и запятую лунного серпа, опустила на землю звенящее покрывало дождя.

Принц и его спутники погоняли усталых лошадей, но все сильнее барабанили капли по зонтам и крытым верхам повозок, все выше поднимался густой туман, а от невидимых с дороги прудов тянуло сыростью и плесенью.

- В такую погоду не добраться нам до дворца.

- Как бы не заблудиться в серой мгле, похожей на зловонное дыхание демонов-они!

Так говорили и знатные вельможи, и простые прислужники, и наследник, хоть и спешил поскорее к отцу и любимой жене, вынужден был согласиться, потому приказал двоим тюдзё спешиться и постучаться в дом, укрытый за печальными промокшими деревьями и полуразвалившимся забором.

Поначалу казалось, что за ветхими, покосившимися воротами никого и нет. Но, наконец, раздался протяжный скрип, словно открывали двери в Царство Мертвых, распахнулись створки, и кортеж въехал в уютный дворик, освещенный расставленными на галерее светильниками и факелами, что держали в руках стройные, нарядно одетые юноши.

Из дома выбежали слуги, приняли уставших лошадей и отвели на конюшню, а гостей проводили в комнаты, где за изящными ширмами на низких столиках были расставлены изысканные блюда: вареные в кленовом сиропе побеги молодого папоротника, суп из бамбука, сладкие рисовые колобки, жареные орехи, мёд в сотах, вяленое мясо и свежая рыба.

Наследника престола две изысканно одетые дамы отвели в покои хозяйки, что встретила гостя, сидя на возвышении, украшенном шелком цвета бледно-желтой керрии. Взглянул на нее принц и узнал ту, к которой стремилось сердце двадцать лун назад, когда не был он обручен с прекрасной дочерью Левого министра.

В те далекие дни посещал будущий император возлюбленную ни раз и не два в неделю, а каждый вечер, проводя долгие зимние и короткие летние ночи в скромном доме возле Северных ворот. Но с тех пор, как появилась в его жизни другая, забыл о когда-то любимой, не писал к ней нежных писем, не посылал даров, оставил чахнуть в одиночестве, словно увядающую мальву осенней порой.

Принц прикрыл лицо веером, чтобы скрыть краску стыда на лице, не показать слёз, затуманивших глаза, и произнес:

Летних цветов, вот и я

Вглядываюсь в жизнь

Свою и вижу только

Осени долгие дожди.

Рассмеялась бывшая возлюбленная и ответила:

- Всего-то: гость

Прислонился к откосу двери

В моем доме,

И сделался храмом дом.

Сумрак весенний.

Ты вернулся нежданным гостем – и стала весной печальная осень.

Долгой, темной и мрачной была эта дождливая, туманная ночь для вельмож свиты и слуг, но наследнику казалось, что рассвет наступил слишком быстро. До самого утра не сомкнули глаз принц и его возлюбленная: говорили о прошлом, вспоминали радостные мгновения любви и пустые ссоры, сочиняли танка и хокку, играли на лютне и бива. А перед расставанием, когда золотые лучи восходящего солнца проскользнули сквозь клочья тумана, а капли росы засверкали на листьях аира и лепестках бледных роз, прекрасная дама отвела наследника престола в дальнюю комнату, где в колыбели спал прелестный малыш, - последний подарок неверного друга когда-то любимой.

Нежно обняв прекрасную даму и поцеловав сына, о котором до этой ночи не знал, принц вышел из дома, дав клятву вернуться, как только позволят дела государства и здоровье правящего императора.

Тихо было вокруг: не слышно ни гомона слуг, ни топота выводимых из конюшни лошадей, ни разговоров знатных спутников. Лишь роса с легким звоном падала на подмерзшую землю с травы и увядших цветов, да с легким шелестом облетали листья кленов.

Посреди двора росло огромное дерево дзиммэндзю, но печальны были почти созревшие плоды. Принц подошел ближе и увидел в сердцевинах и лица фрейлин и слуг, опечаленных одиночеством, и сморщенное недовольное личико сына, и омытый слезами прекрасный лик бывшей возлюбленной.

Наследник императора опустился на колено и коснулся рукой ствола волшебного дерева.

***

По-весеннему сияющее солнце взошло над умытым дождем городом, осветило одинокий дом у Северных ворот.

Проснулись знатные сановники и простые слуги, огляделись вокруг: на прогнившем полу потемневшие соломенные циновки, сквозь дыры в крыше и стенах видно синее небо и заросший сорными травами сад. Поскрипывает оторванная ставня, пробирается в окна назойливый вьюнок. От затянутого ряской пруда доносится грустное «сёки-сёки» маленького адзуки-арай, носившего в незапамятные времена имя Нигигэн.

Словно со вчерашнего вечера миновало не несколько часов, а несколько лет или веков: пронеслись над миром демоны навевающие волшебные мороки, взмахнули крыльями, зачаровали людей.

Одряхлел дом, разрушены ворота, умирают цветы и кусты в саду.

Лишь посреди двора гордо возвышается дерево дзиммэндзю. Плоды его смеются на разные голоса, подмигивают слугам и господам свиты, сверкают глянцевыми оранжевыми и золотистыми шкурками, подмигивают черными глазками. На самой высокой ветке покачиваются рядышком два алых плода, похожих, как две капли воды, на прекрасную хозяйку дома у Северных ворот и ее неверного возлюбленного.

Интервью

Да вы присаживайтесь, господин репортер, присаживайтесь. Весьма польщен вашим визитом. Столько веков я здесь сижу… лежу… стою…, обитаю, в общем, и наконец-то меня заметили. Да я понимаю, понимаю: вы меня заметили, так сказать, на ментальном уровне. На обычном-то я невидимый.

Так вы присаживайтесь. Нет, нет, не сюда, левее, пожалуйста. Вы мне чуть ногу не отдавили. Вот так, хорошо.

Что вы спросили? Ах да, конечно, неудобно: половина тела на берегу, другая – в воде. Вода в озере чистая, так что летом еще сносно. Но вот зимой: вы знаете, когда тебя сдавливает корка льда, это несколько неприятно. Больно? Да нет, боли-то я не испытываю, я ж мифологический персонаж, мне по статусу не положено, но некий дискомфорт, безусловно, присутствует.

А еще уточек очень жалко. И детишек. Их же тут летом – пруд пруди: и тех, и других. Вот малыши и прибегают к берегу, чтобы водоплавающих покормить. А тут я – невидимый! Ну и бывает, налетают на меня. И падают. Плачут потом, это дети-то. А утки крякать начинают: еще бы, с разлёту крылом – да об меня! А я ж все-таки каменный.

Вы знаете, я здесь уже столько времени провел, что даже странно: почему никто меня до сих пор не оградил каким-нибудь заборчиком. Или, там, надпись упреждающую сделал. А то все спотыкаются на ровном месте, и никто так и не додумался, что здесь вообще-то что-то, точнее, кто-то, точнее, я, – есть.

Увидеть? Хммм… ну, в легендах утверждается, что какой-нибудь будда или бодхисатва может видеть все, «даже то, что скрыто от глаз обычного смертного, не достигшего просветления». Но будды и бодхисатвы сюда обычно не ходят. А, зря, между прочим! Они для чего просветления достигали? Чтобы помогать людям, верно? Вот бы и помогали: на меня, например, указали. Знак какой ни то дали. Понятный, разумеется. Или хотя бы плющик вокруг посадили. А то пребывают там, на небесах, в нирване: нет, чтобы облегчить долю простому смертному.

Да что вы так вздрагиваете, господин репортер? Никто нас молнией не поразит и мгновенной смертью не покарает. Они ж избавились от всех чувств и эмоций, так что моя старческая болтовня для них – что комариный писк для слона.

Интересные случаи из жизни, говорите? Да я даже не знаю, что вас может заинтересовать. Может быть эта история. Давно это было, много веков назад. Здесь в те времена еще не было города, а был лес – дикий, страшный. Ну а в лесу, естественно, разбойники обитали. И грабили всех, кто по торговым или еще каким делам ехал. А дорога по берегу озера проходила, аккурат где я лежу. Вот, однажды, проезжала тут знатная дама – любовница наследного принца: красивая такая, в изысканных нарядах, со свитой служанок и телохранителей. Ну разбойники всему кортежу засаду и устроили – на то они и разбойники, сами понимаете. И представляете, зачем-то перегородили дорогу срубленными деревьями: можно подумать, меня им мало. Да что с них взять: неотесанная деревенщина, с мифами незнакомая!

Вот только телохранители у той знатной дамы были не лыком шиты. Они ж прекрасно знали, что именно в этом месте пути чаще всего караваны и одиноких путников грабят. Поэтому, пока разбойники в засаде сидели, подкрались сзади и всех их катанами порубили. Так что никто госпожу не обидел, и она благополучно до города добралась.

Да-да, понимаю: читатели любят истории с хорошим финалом. Ну рад, что смог угодить. С дамой-то что дальше было? Да я потом от каких-то путников слышал, что принц ее из ревности убил. Но тут уж, извините, я не при чем.

Смысл жизни? Философия? Да, я понимаю: размышления об абстрактных материях – одна из основных черт нашего национального характера. Вот только, сколько я ни размышляю, смысл лично моего существования по-прежнему остается для меня загадкой. Ну сами посудите, господин репортер: пользы от меня никакой, окромя вреда – все на меня натыкаются, проклинают. А я ну вот ни столечко в этом не виноват. Да пробовал, пробовал я к богам обращаться: молчат что-то. Однажды только какой-то святой сказал: дескать, ежели не можешь изменить свой путь-«до», то и иди по нему, ни о чем не беспокойся. Богам, понимаешь ли, виднее. Он тут по пути на небеса решил остановку сделать: притомился лететь, вот мы с ним и поболтали немного. Я потом долго думал: как же я могу идти по своему пути, когда за столько веков с места не сдвинулся. Может, мой путь в том и состоит, чтобы лежать себе неподвижно. Но уж как-то слишком несправедливо получается: я лежу себе, ничем карму не отягощаю, а меня все равно поносят да ругают. Вот и получается, что нет в моей жизни никакого смысла. И гармонии инь-янь тоже не наблюдается: где ж ее взять, когда ничего радостного не происходит.

Что-что, простите? Дедлайн? Да-да, конечно, понимаю и закругляюсь. Вы уж извините мое старческое многогласование: так редко выдается возможность поговорить с кем-нибудь. Да нет, это вам спасибо, что выслушали. На первой полосе, говорите? Весьма польщен. Весьма. Эх! А вот тут, боюсь, не могу вам ничем помочь: ну как вы меня сфотографируете, когда я невидимый. Ну озеро что ли, щелкните, или там бережок. И пометочку сделайте: вот тут он и обитает. Не подходит? Надо главного героя в кадр? Обязательно?

Жаль, конечно, ну тогда давайте на третьей полосе, без фотографии.

Ну всего вам доброго, господин репортер.

Осторожнее поднимайтесь, аккуратнее, тут же моя но…

Эх! Вот так всегда! Как же он, бедный, коленкой-то приложился! Вот досада! Интересно, он теперь хоть на последней полосе интервью напечатает? И не узнаешь ведь…

Легенда о рэнга

Эта история случилась давным-давно. В те годы поэты страны Ямато еще не знали благородного искусства рэнга, сочиняя лишь танка, хокку и вака.

Жил тогда в столице благородный вельможа. Несмотря на молодые годы, он уже достиг второго придворного ранга и был прославленным поэтом. Стихи вельможи переписывались придворными дамами, включались в императорские антологии и распевались на улицах бродячими актерами.

Боги и будды одарили этого знатного господина и семейным благополучием. Посчастливилось вельможе вступить в брак с прекрасной, утонченной женщиной, которая подарила ему сына и дочь, и которую обожал он так, что никто другой был ему и не нужен. Но молодая женщина была слишком слаба и нежна, и любовный пыл супруга утомлял ее.

Много раз просила она супруга привести в дом вторую жену или начать заботиться о какой-нибудь придворной даме, но тот и слышать о подобном не хотел.

Однажды утром вельможа вернулся из императорского дворца, где в обществе других прославленных поэтов выступал судьей на турнире, и обнаружил, что супруга его пропала. Бросился молодой муж искать любимую, но не нашел ни в отцовском доме, ни в домах подруг, ни даже в отдаленных монастырях. Да и не верил вельможа, что жена покинула его и детей по своей воле. Хоть и были меж ними разногласия, но любили они друг друга.

Миновало два месяца в того дня, как пропала прекрасная дама. Не просыхали от слез рукава влюбленного супруга. Много прекрасных стихов посвятил он тоске и печали своей, много денег и утвари пожертвовал он монахам, дабы молились за любимую.

И однажды ночью приснился вельможе сон. Будто стоит он возле почерневшего, злого моря, по которому бегут белые буруны, словно знаки, начертанные Морским Драконом. Гнутся под ветром прибрежные сосны, плачут поникшие вьюнки возле разрушенного дома. И откуда-то издалека доносится жалобный голос жены, умоляющей спасти ее от страшной участи.

Вскочил вельможа с постели, разбудил благородных юношей, что были приставлены к нему императором, поднял на ноги низших слуг. Все, кто жил в том доме, любили молодую госпожу, вместе с господином оплакивали ее горестную участь, потому и – не мешкая – принялись готовиться к дальнему пути.

Долгой и трудной была дорога, но вельможа-поэт и его свита наконец добрались до берега черного моря, по которому бежали белые барашки, как знаки, начертанные Морским Драконом. И гнулись, склоняясь под ветром, прибрежные сосны, и рыдали возле разрушенного дома печальные вьюнки. Все на этом пустынном берегу было так, как и привиделось во сне покинутому супругу.

Расступились волны и выбрался на песок огромный осьминог. Извивались, как змеи, его щупальца, сверкали алым огнем злобные глазки.

- За женушкой милой пришел, человечишка? – прокаркало чудовище. – У меня, у меня она. в подводном дворце. Никогда раньше не было у меня такой прекрасной жены.

И существо расхохоталось. От смеха его посыпались на землю камни с горы, а на море поднялся шторм.

Не испугался вельможа, выхватил меч и бросился на врага. Еще страшнее расхохотался осьминог, вырвал оружие из рук человека и переломил, словно тонкую веточку.

- Не мечом будем мы с тобой биться, смертный, а стихами! Знаю я, что многого достиг ты на Пути поэзии. Потому и будем мы с тобой сочинять рэнга.

- Не знаю такой формы, - покачал головой вельможа. – Но готов на все, чтобы спасти из твоих щупалец любимую супругу. Объясни же мне правила составления рэнга и начнем наш турнир.

- Правила, жалкий человечишка, просты. Ты придумываешь первые три строки танка. Я добавляю к ним еще две. Тогда снова приходит твоя очередь: должен будешь ты к моим двум придумать три. Так будем мы поступать до тех пор, пока один из нас не отступится. Тот же, кто сочинит последние строки, и получит женщину.

- Ну что ж, - промолвил поэт, - пусть будет так. И боги с буддами – свидетели нашего уговора.

Три дня и три ночи длился невиданный прежде – ни в стране Ямато, ни на Девятом Небе - поэтический турнир. Перебрали соперники все темы – и времена года, и любовь, и горечь разлуки, и радость встречи, и восхваление императоров и богов. Все цветы и травы упомянули, обо всех горах, реках и храмах поведали. Сочинили такую длинную рэнга, что, если бы кто сложил все свитки в ряд, протянулась бы дорога длинной в тысячи сяку – от земли до высочайшего неба.

Наконец, злобный осьминог признал свое поражение, воскликнув:

- Воистину, ты величайший поэт, смертный!

И, рассерженно укусив себя за щупальце, скрылся в глубине морской. А из расступившегося моря вышла прекрасная супруга поэта – целая и невредимая.

Вернулись они в столицу и жили долго и счастливо. Вельможа же стал первым учителем рэнга среди поэтов народа Ямато, посвятив этому делу весь свой пыл и силы души и тела.

Такова, о мои ученики, Великая Сила Поэзии, способная победить даже демонов и чудовищ!

***

Молодая девушка, что слушала историю, затаив дыхание, склонилась к сидящей рядом женщине – прекрасной и утонченной, как нежный цветок глицинии.

- Скажи, окаа-сан, все было так, как рассказывал почтенный отец?

- О да, дочь моя. Правду сказал мой любимый супруг. Так все и было. Воистину, велика Сила Поэзии. Если б не твой отец, заёб бы меня чёртов осьминог до смерти, буддами клянусь!

Сад, где опадают цветы

Во Дворце царило веселье: из покоев императрицы слышались звуки кото и со, придворные дамы обменивались радостными письмами, а молодые тюдзё и куродо сочиняли китайские стихи в честь выздоровления принца Весенних покоев. Злые духи, терзавшие юного принца несколько месяцев, наконец были изгнаны усиленными молитвами созванных из дальних и ближних монастырей адзари и рисси.

Проведя последние очистительные обряды, покидал Дворец почтенный содзу. Радостно было на сердце у благочестивого монаха – принц ныне здоров, духи, перейдя на посредников, скрылись затем в темных глубинах подземного мира, где им и быть надлежит. А ему – старику – можно со спокойной душой вернуться в отдаленный горный монастырь, в свою тихую келью, возле которой журчит ручей и алые листья кленов, шелестя, осыпаются на пожухлую траву. Вернуться к привычным четкам, молитвам, свиткам сутр и старинных повестей-моногатари.

Ох, грех это пред Буддой Всемилостивым! Монаху подобает отрешиться от всего мирского, он же – старый содзу – никак не может избавиться от привязанности к простым листам бумаги и расписным ширмам. Не достичь ему очищения, не постигнуть семи путей, пока изысканные сказки и китайские стихи остаются в келье.

Почтенный содзу вздохнул и, перебирая четки, принялся молить Всемилостивого простить ему это прегрешение.

Стук четок, поскрипывание ступицы, ритмичное пощелкивание кнута навевали сон. И сам не заметил старик, как задремал.

Очнулся же он от громкого спора слуг. Повозка стояла.

Почтенный содзу поднял занавес и осторожно выглянул наружу. Была ночь первого дня. Узкий серпик луны едва виднелся на черном небе, усыпанном крошечными звездочками, как покрывало – речными жемчужинами. Темный лес все ближе и ближе подбирался к узкой тропе. Вдалеке – почти невидимые – высились горы, словно нарисованные густой черной тушью на более светлом черном шелке небес.

Размахивая факелами, служки и монахи низшего разряда окружили повозку.

- Почтенный, о почтенный! – радостно воскликнул любимый ученик созду. - Темно и опасно ехать ночью по горной тропе. Здесь – царство духов и демонов, могут они и обвал устроить, и тропу запутать, как котенок путает сплетенные шнуры. Страшные звуки слышны из леса, мы побоялись двигаться дальше и остановились, не зная, что делать. Но Будда милостив к тебе, почтенный создзу, и к нам – ничтожным. Весточка о твоем возвращении в монастырь достигла ушей уважаемого бывшего правителя Хитати, уединенно живущего здесь. И господин прислал своих слуг – встретить и проводить тебя в его дом, чтобы было тебе где переночевать и отдохнуть.

- Не слушайте его, почтенный! – вмешался погонщик быков – и все поморщились от его бесцеремонности. – Не может такой уважаемый человек, как бывший правитель Хитати, жить в таком диком и жутком месте. Это все козни лис-оборотней и духов камней, которых много в лесу. Свернем с тропы – не сможем вернуться обратно, станем добычей чудищ-людоедов.

- Мы не демоны и не духи, - низко склонился перед монахом прилично одетый молодой слуга. – Мы – приближенные бывшего правителя Хитати, посланные им, чтобы проводить тебя. Господин наш почтет за честь, если согласишься ты переночевать в его скромном жилище.

- Много слышал я о чудном нраве бывшего правителя Хитати. Говорят, нелюдим он, потому и выстроил себе дом в таком месте, - кивнул почтенный содзу. – В темноте мы все равно не сможем преодолеть горный перевал и добраться до монастыря. Поедем же скорее, полночь уже близко. Если же кто-то опасается демонов и духов, да посвятит эту ночь молитвам и бдению.

Узкая, извилистая тропинка, - словно тайный путь к пещере злобного тэнгу, - вела к дому бывшего правителя Хитати, но сам дом был обширен и прекрасно устроен. И даже в темноте ясно было, сколь велик окружавший его сад. Светлячки порхали, освещая сливы и груши, сад камней и посыпанные песком дорожки. Где-то вдалеке журчал ручей.

Бывший правитель Хитати – видный собой мужчина в расцвете лет – встретил гостей у наружной галереи, низко поклонившись, провел почтенного содзу и приближенных к нему адзари в дом. Слуги же проводили монахов низшего ранга и других спутников в приготовленные для них помещения.

Быков распрягли и поставили в стойла отдохнуть до утра, ибо путь впереди был нелегким.

Бывший правитель Хитати сам подал гостю скромное угощение: молодые побеги папоротника, лепешки-моти, вареный рис фрукты. Поставил на стол и свежей воды, уважая привычки почтенного. Сам же, сев поодаль, лишь слегка пригубил вина.

Неспешно текла беседа хозяина и гостя. Поговорили они и о выздоровлении принца весенних покоев, и другими столичными новостями поделился содзу с уединенно живущим вельможей. А затем спросил:

- Скажи мне, уважаемый, почему выбрал ты для жилья столь удаленное и уединенное место? Слышал я, что после твоего возращения с Хитати император желал оставить тебя при дворе, дав приличное твоим знаниям и опыту звание. Ты же предпочел удалиться от людей. Может, какое тайное горе стало тому причиной? Поведай мне, и я буду молиться за тебя или за кого ты попросишь Будде Милосердному.

- Никому не рассказывал я о том, что послужило причиной моего удаления от двора и столицы, почтенный. Но тебе скажу, ибо пребывает душа моя в смятении, не ведает покоя. Нуждаюсь я в человеке, посвятившем свою жизнь служению Будде и способном попросить Милосердного за меня, ничтожного.

Внимательно слушал монах слова хозяина дома.

- Как ты ведаешь, я происхожу из дома Левого министра. Отец мой дал мне прекрасное воспитание, с юных лет прислуживал я тогдашнему императору, приучаясь ко дворцовой службе. Когда же постиг я суть вещей, Министр двора, с согласия отца, отдал мне в жены свою юную дочь – прекрасную и утонченную Аои. Увы, хоть и стремился я к супруге своей всем сердцем, брак наш был заключен против ее воли, и, хоть была она со мной почтительна и обходительна, как подобает жене, но не было меж нами душевного согласия. Вскоре узнал я, что тайком посещает Аои другой – тот, кого любила она. Был он человеком незнатного рода, не обладал ни красотой, подобной моей, ни знаниями. Не было у него в будущем ни высоких званий, ни великих деяний. И, тем не менее, Аои предпочла его мне. Огорченный, перестал я бывать в доме Министра двора, искал утешения у придворных дам и дочерей знатнейших сановников. Сердце мое готово было устремиться к одной-единственной – той, в ком нашел бы я, кроме утонченности и чувствительности, преданность и постоянство. Но все они – и нежная Суэцумухана, и покорная всем моим желаниям Мурасаки, и изысканная Фудзибакама, и всегда печальная Ямабуки, и другие – подобно листьям, уносимым ветром, словно волны, набегающие на берег и откатывающиеся вспять, - клялись мне в верности, но обменивались посланиями с другими мужчинами, разговаривали с ними, отгородившись лишь занавесом, а нередко снисходили к их ухаживаниям, не в силах противостоять настойчивости дерзких придворных. И понял я, что не найти мне идеальной супруги, ибо все женщины – лишь цветы – прекрасные, но недолговечные. Расцветают они на рассвете, осыпаются их лепестки на закате. Боясь упустить краткий миг своей жизни, позволяют они приближаться к себе и трудолюбивым пчелам, и ярким бабочкам, и даже жалким букашкам… Вот почему, почтенный содзу, видишь ты меня в этом уединенном месте. Если уж не дано мне найти себе подходящую жену, такую, о которой я смогу не беспокоиться, ту, что будет одарена благонравием и невинной свежестью, - лучше уж мне жить одному.

- Печальна твоя история, уважаемый. Знаю, трудно в наши дни найти идеальную женщину – утонченную, нежную, покорную воле мужчины. Буду же я молить Будду, чтобы ты наконец встретил ту, о которой мечтаешь.

- О нет, почтенный, о столь многом я не прошу. Помолись лишь о том, чтобы душа моя обрела покой.

С этими словами бывший правитель Хитати низко склонился перед гостем и покинул его.

Монах же, растревоженный рассказом хозяина, долго сидел один и вздыхал, глядя сквозь поднятую решетку на светлеющее небо. Потом же, когда занялся рассвет, поднялся и вышел на галерею. И увидел сад.

В пожелтевшей траве журчал ручеек, алые листья клена бесшумно ложились на деревянные доски настила. Возле невысокой горки росла молодая ива – стройная, нежная, как девушка в наряде весенних цветов.

Огляделся почтенный содзу вокруг и увидел, что в саду словно собраны цветы всех времен года. Вон там, на пригорке цветет пышным цветом мальва-аои, поодаль, у беседки, колышется под легким ветерком шафран–суэцумухана. Возле пруда словно кто-то забыл лиловую накидку, затканную звездами, – там цветет воробейник-мурасаки и посконник-фудзибакама. А у галереи, рядом с цветущей сливой, грустно клонит стебель керрия-ямабуки.

Старый монах смотрел на прекрасный сад, на летящие по ветру лепестки, на восходящее солнце, вздыхал и думал, что никакие молитвы не вернут покой в душу бывшего правителя Хитати. Ибо он сам решился ее погубить.

Буддийская легенда

Я стою на монастырской стене и смотрю, как все ниже спускаются тяжелые, свинцово-серые тучи. Их раздобревшие, переполненные дождем и снегом тела подобны жирным, уродливым телесам демонов, повелевающих Тьмой и Миром Мертвых. Тучи накрывают вершину горы, пряча в темном, плотном тумане вечные снега и сверкающие золотом башни храма; укутывают тяжелыми, удушающими одеялами жилище монахов, дом собраний, маленькие пагоды и сад для медитаций. Сквозь ночную темноту, пришедшую раньше, чем скрылось за горизонтом солнце, проблескивают злобные оскалы молний. Откуда-то издалека суровый северный ветер приносит глухие, бухающие раскаты грома.

Сегодня к нам на гору придет гроза – такая, какой давно уже не бывало в этих краях – злобная, как вырвавшиеся на свободу чудовища и грехи человеческие; опаснейшая, чем лавина, сходящая с горы; страшнейшая, чем внезапный весенний разлив всегда тихой ласковой речушки. Гроза, несущая на своих крыльях колючие осколки льда, градины размером с кулак и леденящий, промораживающий до костей дождь. Смертоносная гроза, убивающая всех, кто рискнет встретиться с ней на горной тропе или в открытом поле; всех, кто не успел укрыться под надежной крышей родного дома, кто не добрался до гостеприимного монастырского подворья.

И монахов, и юных послушников, и сторожевых собак, и бредущих по скалистым дорогам паломников, – ждет долгая опасная ночь.

Все монахи собрались в храме и возносят молитвы Будде: чтобы избавил он их от страха, дал сил и мужества выполнить свой долг; чтобы укрыл полой своего плаща всех путешествующих и странствующих, дозволил им пережить грозу.

И только я стою на монастырской стене, смотрю на темные тучи, сверкающие злобными очами демонов, и вспоминаю.

Помню, как в далеких северных горах помогал я монахам иной веры, но столь же милосердным и добросердечным, как люди моего монастыря; как очищали мы от завалов путь к храму Святого Бернарда. И вместе с нами трудились огромные собаки, разрывая могучими лапами завалы, вытаскивая обмерших путников, погребенных под снегом и льдом. А потом псы Господни согревали несчастных своими телами и, дружелюбно облизывая теплыми языками и ткнув рыже-белой мордой в лицо, побуждали бедняг выпить толику крепкого вина и взобраться на лохматую спину. И так, на спине собаки, что сильнее коня и выносливее мула, добраться до ворот монастыря, где можно было прийти в себя и согреться.

Помню, как после страшной бури, что разрушила мост через горную речку и изломала деревья в нашем саду, беседовал с я путешественником из города, что построен не на прочной земле, но на насыпях и берегах, возведенных на топях и болотах; на суше, отвоеванной людьми у бурного моря. Дивился тот странник и нашим обычаям, и нашим нарядам, и нашему языку. И обещал, вернувшись, написать книгу о них.

Узнал я позднее от других путешествующих, приходивших в монастырь, что в той книге (а она воистину была написана), упомянул Марко и обо мне: рассказал о наших беседах, о нашей дружбе; о том, как вместе мы работали в саду, сажая новые деревца взамен погибших, как расчищали завалы и восстанавливали мост, чтобы новые и новые паломники могли придти к Будде с молитвами и бедами своими.

Помню, как в давние-давние годы встречался я с великим Философом, что постиг все секреты природы земной и небесной. Тогда, после страшного землетрясения в Аттике, я с сотоварищами, и он – с учениками и добровольными помощниками – помогали восстанавливать храмы и дворцы; излечивали раненых и утешали сирот. А после, в оливковой роще, слушая доносящийся издалека шум бурного, все еще сердящегося на людей моря, мы пили густое темно-синее вино и говорили о тайнах природы и загадках звезд. И пусть различными были мысли наши, и не сходились наши пути, в одном были мы едины: сила духа человеческого превыше самых высоких гор, прочнее самых крепких стен. Ибо вся жизнь человека с мига его рождения – всего лишь постоянная борьба со смертью. Но, ведя этот обреченный на поражение бой, человек находит в душе своей силы, чтобы открывать секреты натуры; растить детей; сажать деревья; радоваться каждому новому дню, создавать прекраснейшие статуи и строить храмы – во имя тех, кто придет следом.

Много еще иных историй помню я, ибо бесконечно долог мой век, и уже не в первый раз спускаюсь я по сверкающей небесной лестнице в маленький монастырь, что притулился на высоком склоне горы, возле самой границы вечных снегов. Спускаюсь сквозь черные тучи, вопреки воле злых ветров, которыми повелевают темные демоны, - каждый раз, когда людям этого мира грозит беда.

***

- Трудная ночь ждет нас сегодня, - шепчет старик-настоятель. - Давно не приходило к нам такой страшной грозы. Словно все демоны Мира Мертвых сошли на землю, дабы погубить множество людей. Но, во имя высшего милосердия, должны мы найти силы, чтобы отыскать тех, кому требуется помочь. Верю я, братья, мы сумеем выполнить свой долг, как бы ни был он труден и тяжек. И да пребудет с нами благословение Будды.

Монахи, вооруженные тростями, скалолазными кошками и лопатами, чтобы пробираться через завалы, с закрытыми светильниками в руках (да не погасит их ветер!), - выстраиваются в цепочку. По бокам их встают огромные псы – добровольные помощники и надежные друзья, - рыжие, черные, пепельно-серые. Те, в чьих телах вернулись на землю души почивших монахов. Те, кого наградил Будда очами духа, ибо белые пятнышки под глазами собак - это вторая пара очей, чтобы могли звери-спасатели лучше видеть в темноте слабые огоньки еще живых душ, нуждающихся в помощи.

Увидев, что все готовы, я спрыгиваю со стены и становлюсь во главе колонны монахов и собак.

Тонкая, прерывистая оранжевая ниточка, сияющая на белом снегу ярче, чем сверкают молнии на черном небе, - вытягивается из ворот монастыря и движется навстречу свинцово-черным тучам, несущим лед и дождь во чревах своих; навстречу сшибающему с ног ветру; навстречу ярости духов.

И впереди всех, раздвигая грудью тьму и грозным рычанием прогоняя демонов, идет огромный белоснежных пёс – священная собака Будды Милосердного.

* Легенды говорят, что, оседлав белого тибетского мастифа, Будда спускается с небес на землю к тем, кто молит о помощи.

Красная сосна

Это было самое удивительное и прекрасное дерево на Земле – волшебное порождение мыслей демонов, богов и людей. Подобного ему не могли создать ни природа, ни умелые руки садовника, ни даже самые смелые и безудержные фантазии творцов миров и вселенных – писателей и поэтов.

Ствол дерева темно-красного цвета хранил на себе отпечатки бесконечного количества лап и рук всех, кто проходил мимо, покидая мир живых. Ибо гласит легенда: если на границе ты прикоснешься к Красной Сосне, в оставленной реальности всегда будет кто-то, кто сохранит память о тебе в сердце своем.

Бронзовые, золотистые, алые, вишневые сосновые иглы устилали траву на многие лиги вокруг. Ибо сказано в преданиях: когда душа уходит в мир мертвых и пересекает границу, с Красной Сосны падает одна иголка. А когда на свет появляются новые души – на могучих ветвях вырастают новые иголки.

Это невозможно. И, тем не менее, это случилось. Я – Красная Сосна, изначальное Древо Границ Миров, утратила свою душу.

На самом деле никакой границы не существует. Есть только поле с выгоревшей травой, низкий горизонт – всегда одного и того же серовато-желтого цвета, и призрачные очертания высокого замка у подножия последней горы. Настолько далекого, что он кажется миражом или порождением сна, но не творением рук человеческих.

Здесь нет дня и ночи, нет дождей, ветров, снегопадов, здесь не слышны голоса птиц и звуки шагов. С самого начала времен здесь стоит полная тишина. И я тоже обитаю здесь с самого начала времен.

Туман. Откуда ему здесь взяться? На границе миров воздух всегда ясен и прозрачен. Так было с начала времен, так должно быть.

Но сейчас плотная сероватая дымка заволакивает все вокруг. И я уже не вижу душ, проходящих мимо. И они не видят меня. В этой липкой полумгле уже не слышно мыслей и чувств, не слышно призывов о помощи, просьб указать дорогу. Души блуждают в тумане, пытаясь отыскать дорогу к замку повелителя Мира Мертвых. Но им не суждено добраться до порога замка, где на троне восседает владыка Янь-ван.

И моя душа странствует где-то далеко, так далеко, что не может откликнуться на зов тела. А без души я – всего лишь бесполезный кусок древесины, пусть и уходящий корнями в центр Земли и достигающий кроной до Верхних Небес – обиталища богов.

Без души я не могу быть Привратником, проводником человеческих и звериных душ. Я снова и снова призываю ее, но она не слышит меня, затерявшись в лабиринтах пространств и времен.

Я – единственное наделенное душой существо в этих местах, пограничный столб, умеющий думать, сопереживать и мысленно общаться с теми, кто проходит мимо.

Увидев меня, они всегда понимают, что именно здесь – конец долгого пути. Но понять и принять – совершенно разные вещи.

Животным свойственна изначальная мудрость детей природы: они всего лишь на несколько мгновений останавливаются возле меня, чтобы в последний раз бросить взгляд на пройденный путь. А затем бегут дальше.

Но вот люди… люди частенько часами смотрят назад, не в силах отвести взора; они рыдают, упав на блеклую траву, и цепляются руками за тонкие стебли так сильно, словно это гранитные камни; они просят меня спрятать их от демонов Вечной Ночи, как будто от них можно укрыться.

Иногда, правда, мимо проходят и те, кому не страшно вступить на порог замка. Это или буддистские монахи, постигшие тщету плотского мира и знающие, что ждет их в мире том. Или закоренелые негодяи, которые и при жизни не верили в воздаяние после смерти, да и сейчас думают, что их силы и наглости, так же как в мире людей, достаточно для победы в новой реальности.

Этот сон был настолько четким и ярким, что казался даже более реальным, чем вчерашний легкий дождик или сумбурный рассказ соседа о ссорах с женой.

Все было настоящим: пожелтевшая трава, слегка коловшая пальцы босых ног; полупрозрачная лисица, пробежавшая мимо и задевшая его по ноге мягким, пушистым хвостом; молодая женщина в белом платье, со страшными ранами на руках и груди – кровь, капавшая из ран, падала на тропинку и слегка дымилась.

Мир, окружавший его, был до ужаса реальным и живым. Но чего-то не хватало. Не сразу он понял: в этом странном месте полностью отсутствовали звуки. Тишина была настолько полной, что хотелось остановиться и заорать изо всех сил – чтобы проверить, не оглох ли. Он так и сделал. Точнее, попытался, потому что, даже открыв рот, понял, что не может издать ни звука.

Ничего не оставалось, как идти дальше. Не вполне понятно куда, но единственным ориентиром в пустынной степи была огромная сосна, настолько огромная, что вершины ее не разглядеть даже издали. Ни солнца, ни луны, ни звезд не видно на желтовато-сером небе. Дерево само излучало странный, коричневато-красный свет, который – чем ближе он подходил – разделялся на отдельные лучики золотистого, темно-бордового, шоколадного, охряного, оранжевого и другие оттенки, которым трудно подобрать имена.

Из-за неправдоподобно-огромных размеров дерева сложно понять, далеко или близко оно находится. Но путь к нему оказался недолгим.

Он остановился возле высоченной сосны, окруженной сиянием, и приложил руку к стволу, с трудом найдя небольшой кусочек ровной поверхности: все остальное пространство было усеяно отпечатками человеческих ладоней и лап самых разных животных. Усеяно настолько плотно, что между некоторыми даже иголку не воткнуть. Дотронуться до коры там, где уже находились следы чьих-то рук, не получилось: в тех местах дерево словно окружало силовое поле, удерживавшее руку на расстоянии.

Он начал уже всерьез злиться: почему-то ровно на этом моменте сон всегда заканчивался.

«О боги и демоны! Это же мой сон! Почему я не могу ничего в нем изменить? Так, концентрируемся… Сейчас наконец-то дотронусь до дерева, и что-то изменится».

Кора была теплой, почти живой на ощупь – будто касаешься не дерева, а животного с мягкой шкуркой, слегка ворсистой.

«Верни мою душу, - прозвучал тихий шепот. – Верни мне дар быть проводником людей, животных и иных существ, обитающих в твоем мире».

Он был простым торговцем, но прекрасно понимал, что эти сны что-нибудь да значат. И единственный способ отыскать верное прочтение: отправиться к монахам-толкователям. К тем, что обитают в монастыре на вершине горы. И не важно, что путь составляет целых 20000 ли. Главное, что он существует. А значит, в конце его ждет ответ на вопрос: что такого важного скрывается за сонной дымкой грез.

Путь его лежал через заброшенную деревню, которую десять лет назад сожгли солдаты во время одной из многочисленных войн между правителями соседних провинций. С тех пор здесь обитали неупокоенные души погибших: землепашцев и торговцев, стариков и детей. И когда он на закате вошел в деревню, они окружили его, не давая пройти. Они хватали за полы одежды, тянули в темные глубины покрытого ряской пруда, звали в пустые дома, смотревшие темными провалами окон.

- Зачем, зачем ты пришел сюда? – шептали души. – Что надо тебе в нашем разрушенном обиталище?

- Я иду к монахам, живущим на вершине горы. Только они могут дать мне ответ, что значат мои сны о Красной Сосне.

И души расступились, пропуская его.

Перебираясь через буреломы и завалы мрачного леса, он столкнулся с разбойниками.

- Раз уж ты был настолько безрассуден, чтобы забраться сюда, ты должен заплатить за это, - расхохотался атаман. – Отдай нам свой кошелек и все ценное, что у тебя есть.

- У меня ничего нет.

- Тогда мы просто убьем тебя. Ты будешь умирать долго-долго, и смерть твоя будет мучительной.

- Но я не сделал вам ничего плохого!

- Должен же ты хоть чем-то порадовать нас, раз уже у тебя нет золота и ценных вещей. Кстати, а куда ты шел через лес? Уже много лет никто не рискует забираться в чащу, принадлежащую нам по праву силы.

- Я иду к монахам, живущим на вершине горы. Только они могут дать мне ответ, что значат мои сны о Красной Сосне.

И разбойники отошли от него, давая ему дорогу.

У подножия горы, вершина которой, по преданиям, была покрыта вечными льдами, у нижней границы которых и был построен монастырь, ему повстречался демон Они. Злобное чудовище сидело прямо на узкой тропинке, по обеим сторонам которой зияли бездонные пропасти. Ощерив зубастую пасть, Они расхохотался.

- Глупец! Далеко не каждый сильный духом может пройти здесь. Даже ученики монахов или монахи Первой и Второй ступени не в состоянии зачаровать меня так, чтобы я не заметил их. Что привело сюда простого торговца? Или ты желаешь умереть?!

- Я иду к монахам, живущим на вершине горы. Только они могут дать мне ответ, что значат мои сны о Красной Сосне.

Услышав эти слова, демон Они побледнел и начал съеживаться, словно бумажный фонарик, из которого выпустили воздух. Через несколько минут на тропинке лежала только пустая шкура, грязная и дурно пахнущая.

Он осторожно перешагнул через шкуру и двинулся к вершине горы, где, озаряемый сиянием вечных снегов, возвышался монастырь, построенный из дивного синего камня, отличающего голубым в лучах восходящего солнца, и ультрамарином – на закате.

У резных ворот путника встретил молодой ученик и, низко поклонившись, произнес:

- Добро пожаловать, гость! Настоятель сказал, что ему ведома причина твоего прихода. Он уже очень стар и слаб здоровьем. Давно ни для самых знатных вельмож, ни для прекрасных дам, ни для верующих мирян не нарушает наш Учитель своего уединения. Но тебя он примет. Пойдем же к нему.

В скромной келье на постели лежал настоятель. Рядом с ним собрались старейшие и наиболее уважаемые монахи, но все они расступились, когда послушник ввел гостя.

- Давно уже должен был я перейти за черту, отделяющую мир живых от мира умерших, - прошептал Учитель, когда гость присел на плетеный стул у края кровати. – Но страж миров – Красная Сосна – утратила душу и не может больше выполнять свою работу: служить пограничным столбом двух миров. И неупокоенные создания Земли – люди, животные, демоны - бродят по границе, не в силах найти дорогу в Царство Мертвых. Ведомо мне, что живет в тебе душа волшебного древа-стража. Только приблизившись к нему, коснувшись его, ты сможешь вернуть ему силу, могущество и власть над обоими мирами – все, что дает Красной Сосне душа. Иначе не будет покоя ни мертвым, ни живым на этой земле.

- Но как мне найти дорогу к волшебному дереву? Я – всего лишь простой торговец, не владею ни тайным магическим знанием, ни силой духа, что дается истинным Ищущим Путь.

- Эта сила есть у меня. Я могу стать твоим проводником к границе. Но хочу предупредить тебя: ни я, ни достигшие истинного просветления, ни демоны, ни боги – никто не может сказать, что станет с твоей собственной душой и телом, когда ты коснешься Красной Сосны. Ибо никогда раньше не касалась коры дерева рука живого существа.

- Но разве не слышал я во сне просьбы волшебного дерева, и не сказал ли ты сам, Учитель, сколь важно вернуть Красной Сосне ее душу? Если можешь ты указать мне путь – я готов.

И тогда настоятель взял странница за руку и повелел ему закрыть глаза.

Они шли в непроницаемом тумане, полном шепота и невнятных голосов. И чем ближе подходили они к Изначальной Границе Миров, тем четче в этом шелесте звучали: то плач ребенка, то крик раненого оленя, то рычание погибающего демона, то проклятья умирающего воина, а то – спокойный голос монаха, читающего молитву.

Постепенно туман редел, сквозь серую дымку становилось видным поначалу неяркое, затем все более разгорающееся сияние золотого, оранжевого, темно-багрового, солнечного цветов. И, наконец, все заслонило огромное дерево – казалось, оно было выше самых высоких гор, а на его ветвях отдыхали днем звезды и луна.

Чем ближе он с проводником – старым Учителем – подходил к дереву, тем яснее видел многие души, толпившиеся, бесцельно бродящие, сидящие на границе двух миров. И все они смотрели только на него.

И тогда он подошел к Красной Сосне и коснулся ее рукой. Кора была теплой, почти живой на ощупь – будто касаешься не дерева, а животного с мягкой шкуркой, слегка ворсистой.

Золотой вихрь поднял его на своих крыльях, подхватил и понес. И понял он, что отныне не только душа вернулась в тело дерева-стража границ, но и сам он стал его частью: маленькой иголкой на самой тоненькой веточке, кусочком золотистой коры, отростком корня. Ибо его душа, так же, как и души всех, кто проходил за долгие вечности мимо Красной Сосны, была источником жизни, силы и могущества дерева.

…И тут он проснулся.

Тако-моногатари

Почтенный Унаи давно оставил придворную службу и жил уединенно, воспитывая единственного сына. Много раз говорил он домашним о желании покинуть этот мир, затвориться в горном монастыре и там, в уединенной келье, постигать учение Будды. Одно лишь останавливало бывшего Тёдзё: ждал Унаи, когда юный Тако войдет в возраст и сможет обходиться без отцовской опеки.

И вот наконец этот день настал. Унаи хотел провести церемонию гэмпуку скромно, пригласить лишь нескольких близких друзей, но уже утром начали прибывать гонцы с поздравлениями и подарками – и от министров, и от высших чиновников, и от придворных мудрецов и толкователей священных текстов, и от самого Императора. Принесли письмо и от Принца Весенних покоев, пожелавшего лично переплести волосы юному Тако.

Тронутый до слез высокой честью, почтенный Унаи спешно послал в загородное поместье за всем необходимым для праздника и дарами для гостей.

Так и случилось, что в дом на Второй линии прибыли самые изысканные придворные и мудрейшие сановники, чтобы поздравить отца и сына. Собравшиеся играли на бива и ко, сплетали изящные хокку в цепочки рэнга и придумывали подписи к старинным картинкам. Утих ветер, склонили головы цветы в саду. Даже луна и звезды замерли на небе, восхищаясь.

Когда же небо озарили первые отблески утренней зари, гости разъехались, благодаря почтенного Унаи за прекрасный праздник и дары.

Бывший Тёдзё и его сын сидели на галерее, слушая пение первых кукушек и любуясь розовеющими облаками.

- Сегодня ты стал взрослым, сын, - тихо сказал Унаи. – Теперь я могу со спокойной душой покинуть этот мир, зная, что Левый министр и сам Император не оставят тебя своим попечением. Я же буду молиться о твоем благополучии, и да услышит Всемилостивый мои молитвы.

- Отец, всю мою жизнь ты был рядом, наставлял, учил, заботился обо мне. Сердце мое полно любви к тебе и печали, ибо предстоит нам расстаться, - Тако склонился перед Унаи и закрыл лицо рукавом, пряча слезы. – Не мне отговаривать тебя от решения, поселившегося в твоей душе в те далекие дни, когда умерла моя матушка. Увы, я совсем не помню ее лица, лишь иногда во сне доносится до меня ее голос, поющий колыбельную. Жалея меня – неразумное дитя, - ты никогда не говорил со мной о маме. Сейчас же, прошу, поделись всем, что помнишь. Я сохраню твои слова в своем сердце.

- Это очень печальная история, - вздохнул почтенный Унаи. – Но я не могу отказать тебе в такой день, памятуя о нашей близкой разлуке. Слушай же. Твоя мать была Третьей принцессой, но ради любви ко мне – простому подданному – отказалась от жизни во дворце. Счастливым был наш брак. Хоть и жили мы под одной крышей, но сохранили любовь и уважение друг к другу. Было у нас две дочери, которых мы воспитывали, надеясь, что в будущем они смогут занять высокое положение. Девочки росли красивыми и утонченными, в совершенстве постигли ваби-саби и моно-но аварэ. Когда нынешний Император – тогда еще Принц Весенних покоев, - попросил отдать старшую во дворец, мы, гордясь оказанной честью, решили совершить благодарственное паломничество. Ты был еще совсем мал, поэтому остался дома, с кормилицей. Я же был занят делами управления и не мог покинуть столицу, потому-то твоя матушка и сестры отправились в путь одни, в сопровождении достойной свиты и охраны.

Увы, боги и будды отвернулись от нас. В глухом лесу на караван паломников напали. Окажись злодеи простыми разбойниками, еще была бы надежда, что, увидев знатных, изящных женщин, негодяи сохранят им жизнь, надеясь на богатый выкуп. Но, к несчастью, это были дикие, ужасающие тэнгу, что спустились с высоких гор. Их не прельстить ни деньгами, ни ценными тканями, ни благовониями. Им не нужен выкуп. Лишь человеческая кровь и плоть привлекали чудовищ.

Убив всех мужчин и пожрав их тела, тэнгу побросали изуродованные головы на тропе, где их и нашли монахи, вышедшие поутру навстречу паломникам. Настоятель отправил гонца в столицу, Император снарядил отряд. Две недели отважные воины бродили по лесным тропам, дошли до самого подножия гор, но не нашли ни самих тэнгу, ни женщин и детей, бывших в караване, ни даже их останков. Чудовища вернулись в свои жилища за границей вечных снегов. И никто до сей поры не знает, что случилось с твоей матерью, сестрами, придворными дамами, служанками и прочими паломницами.

Когда я думаю о том, каким ужасающим был их конец, как плакали они, умоляя тэнгу о пощаде, как страдали, видя гибель подруг по несчастью, сердце мое замирает, а слезы катятся из глаз неудержимым потоком.

Теперь ты понимаешь, сын, почему раньше я не рассказывал тебе, что случилось тогда, многие весны назад, и почему так стремился удалиться от мира. Лишь беспокойство о твоем будущем останавливало меня. Теперь же препятствий больше нет.

- Я все понимаю, отец. В сердце моем всегда будет жить благодарность к тебе и память о страданиях сестер и матушки. Обещаю стать достойным слугой Императора, чтобы души их, пребывая за облаками седьмого неба, радовались, а не печалились.

Почтенный Унаи обнял сына и, пожелав ему доброй ночи, удалился в молельню.

Юный Тако ушел за ширмы, улегся, но не спал. Снова и снова вспоминал он рассказ отца, и мнилось мальчику - слышал крики стражников, ужасающий вой злобных тэнгу, плач женщин-паломниц.

Уже взошло солнце, запели птицы, захлопотали по дому служанки, а Тако все лежал, прикрываясь промокшей от слез и росы одеждой, и думал о матери и сестрах. Мальчик не верил, что они могли остаться в живых в логовище злобных тэнгу. Но от одной мысли о том, что где-то в дремучем лесу или в темной пещере по-прежнему томятся их души, не обретшие покоя, - делалось еще страшнее.

Тако тихонько поднялся с ложа, накинул носи и, прихватив несколько праздничных моти, лежавших на подносе, вышел из дома.

Целый день провел мальчик в пути и лишь к вечеру добрался до опушки леса. Тако устал, проголодался, но даже не думал о том, чтобы повернуть обратно. Мысль, что он найдет останки мамы и сестер или встретит бесприютные души и поможет им обрести покой, - придавала ему сил.

Тропа уводила все дальше и дальше, петляла между деревьями – высокими, старыми, страшными. Корявые ветки цеплялись за одежду Тако, норовили выколоть глаза, вырвать волосы. Корни, подобные щупальцам осьминогов или ядовитым змеям, выползали из-под земли, обвивались вокруг лодыжек, дергали за завязки гэта. Кроны деревьев сомкнулись, закрывая слабый свет звезд и молодой луны третьего дня.

Воцарилась тьма - чернее свежерастертой туши и только что покрашенного наряда чиновника второго ранга.

Не было больше ни дороги, ни стволов деревьев, ни колючего кустарника, ни травы. Казалось, неведомое чудище проглотило и лес, и землю, и небо, и весь мир. И теперь, разинув пасть, готовится проглотить самого Тако.

Мальчик остановился, из последних сил сдерживаясь, чтобы не заплакать от страха и усталости.

Тонкий розово-сиреневый луч света лег на тропинку. Тако поднял голову.

Перед ним кружились две бабочки – цвета глицинии и цвета мурасаки. Их тонкие, полупрозрачные крылья сияли, разгоняя мрак вокруг.

Словно зачарованный, смотрел мальчик на бабочек, а те подлетели совсем близко – так, что Тако почувствовал ветерок от трепетания крыльев, - на мгновение присели на подставленную ладошку, а потом снова полетели – куда-то в глубь леса.

Опасаясь встречи с ёкай, способными принимать любые обличья, но в то же время желая узнать, куда зовут бабочки, мальчик двинулся следом.

Спустя короткое время они пришли на поляну, озаренную золотистым светом, хоть не было там ни светильников, ни светлячков, и луна со звездами по-прежнему не проглядывали сквозь пышную листву деревьев.

Посреди поляны стоял необычный пень серого цвета - цвета теней и призраков. Верхняя часть его была окутана серебристой паутиной, корни распластались по земле, словно рассыпавшиеся волосы спящей красавицы. Приглядевшись, мальчик увидел в нижней части пня дупло, напоминавшее раскрытый в отчаянном крике рот; чуть выше – обломок ветви, похожий на нос, и еще выше - два глаза, полускрытые паутиной и обломанными ветками. Из глаз – живых, человеческих – текли слезы. Они сползали по гладкой коре на землю, превращались в капли смолы и, упав на траву, озаряли поляну чудесным золотистым цветом.

Бабочки – цвета глицинии и мурасаки – покружили вокруг пня и, влетев в дупло, исчезли.

Юный Тако понял – хоть никто и не сказал ему об этом, - что нашел место гибели матери и сестер. Мальчик подошел ближе, опустился на колени и почтительно коснулся пальцами волос-корней, нежно провел по щеке-коре, а потом поднял с земли слезинку – капельку смолы - и поцеловал ее.

Словно свеча озарила изнутри старый пень. Глаза наполнились светом любви, а деревянные губы шевельнулись, шепча:

- Мальчик мой, каким ты стал взрослым и красивым! О-ками услышали мои молитвы, позволили еще раз взглянуть тебя.

Юный Тако потянулся обнять маму, но не было у него больше рук, чтобы сделать это, как не было и губ, чтобы произнести слова, которые мальчик столько раз шептал во сне.

Над чудесным пнем, окутанным серебристой паутиной, трепетала бабочка цвета ивы.

***

- Какая красивая и грустная история, кормилица, - маленькая Юкико вздохнула и покрепче прижала к себе тряпичную куклу. – Она случилась на самом деле или это сказка?

- Это было очень-очень давно, милая. Кто ж теперь знает, так оно было или не так.

- А что потом сталось с юным Тако? Он ушел туда, откуда нет возврата, вслед за мамой и сестрой?

- Нет, милая. Границу между мирами живых и мертвых не дано перейти никому, пока не настанет срок. Но если сердце твое полно любви, а помыслы чисты, – может быть, тебе удастся заглянуть за завесу. Говорят, в старинные года некоторые отважные навещали души близких и возвращались обратно. Но сама я не видела таких людей, и не встречала никого, кто бы их видел… А теперь ложись спать, поздно уже, - и кормилица, потеплее укутав девочку, потушила светильник и ушла, задвинув ширму.

Юкико тихонько полежала, прислушиваясь. Дождавшись, когда шаги кормилицы стихнут, выбралась из-под верхних одежд и пробралась к окну. Осторожно раздвинув створки ситоми, девочка выглянула на галерею.

На помосте стоял высокий, крепкий старик. На груди его висела цепочка с кулоном – золотисто-коричневой капелькой смолы, оправленной в серебро.

Старик бережно коснулся губами кулона, потом раскинул руки, словно обнимая ночной сад, деревья, траву, луну, звезды – весь мир.

Бабочка цвета ивы взлетела в темное небо и, покружив над домом, направилась к темнеющему вдалеке лесу.