Сказки страны Ямато-2

Тюдзё-моногатари

Кружатся за окном осенние листья – алые, золотые, бледно-желтые, - а в памяти моей кружатся воспоминания далеких дней.

Не пристало монахине, удалившейся от мира и посвятившей жизнь свою молитвам и поклонению Будде, возвращаться к тому времени, когда еще принадлежала она суетному миру. Так говорю я себе, думая о прошлом, но не найдет душа моя покоя, пока не расскажу я о том, что довелось мне пережить. Знаю, близится крайний срок моей жизни, а те, о ком поведу я рассказ, уже давно истаяли в дымке погребальных костров: мои слова не принесут им печали.

Можно было бы опасаться, что написанное мною повредит их детям и внукам, опорочит память тех, кто когда-то достиг высочайших почестей и титулов, но что в том мне – простой монахине, мечтающей лишь освободиться от всего земного, очистить память и достичь берега Чистой земли. Пока не запишу я повесть о делах далеких дней, не успокоится моя душа. Потому приступаю к рассказу, и повествую о том, что случилось, простыми словами, и да будет милосердная Каннон свидетелем, что ни на йоту не отступила я от правды.

Матушка моя, принадлежавшая к знатному, но сраженному ударами судьбы роду, была удостоена милостивого внимания Пятого принца, так что после ее смерти отец забрал меня в свой дом и воспитывал вместе с детьми от госпожи Северных покоев. Когда же его вторая дочь – Нака-но-кими - поступила на службу во дворец, я, в числе других дам, сопровождала ее.

Принц уделял большое внимание воспитанию своих дочерей, неудивительно, что Нака-но-кими обладала чувствительной натурой, прекрасно играла на музыкальных инструментах, умела слагала приличествующие случаи стихотворения-вака и писать изысканные письма; не было ей равных и в умении составлять ароматы, особенно хорошо удавались госпоже запахи «за сто шагов»; в ее шкатулке не было ни одного неумелого образца почерка или картинок; ширмы и веера были расписаны известными художниками, а наряды искусно подобраны по цвету в согласии с сезонами года; в покоях прислуживали миловидные девочки и известные своей утонченностью дамы. Потому она очень быстро покорила сердце государя и вскоре родила сына, который и был назначен наследным принцем. Нака-но-кими получила звание нёго и поселилась во дворце Кокидэн. Государь обожал дитя, любовь же его к матери был столь велика, что какие бы празднества ни устраивались за Стокаменными стенами – стихотворные состязания, закрывание рифм, музыкальные вечера или сопоставление картин, - проводил их в покоях нёго, не расставаясь с ней ни днем, ни ночью.

Другие дамы, проживающие по дворце, чувствовали себя обиженными и нередко намекали, что подобная страсть может привести государство к бедствиям, как уже бывало в давние годы в Китае, однако государь, хоть и испытывал к ним жалость, и старался по мере сил оказывать им внимание, не мог преодолеть своей любви к дочери Пятого принца. Положение ее было столь высоко, покровительство государя – столь велико, что только и оставалось им сетовать на злосчастную судьбу и потихоньку страдать.

Среди прислуживающих нёго дам не было ни одной недостойной. Подобно пышным глициниям, окружали они цветущую сливу – свою госпожу. Она же старалась оказывать всем равное благорасположение, потихоньку, дабы не обидеть остальных, выделяя лишь меня и бывшую при ней с детства дочь кормилицы, называемую Тюдзё.

Эта Тюдзё, с юных лет находясь при госпоже, пользовалась ее полным доверием и была воспитана куда лучше, чем можно было предполагать в особе столь невысокого ранга.

Государь всегда был милостив к прислуживающим Нака-но-кими дамам, с некоторыми даже обменивался письмами – впрочем, вполне невинными, - однако и он не остался равнодушным к прелестям дочери кормилицы и нередко удостаивал ее отдельного разговора, обменивался с ней мыслями о сложенных стихотворениях и написанных картинах.

Госпожа нёго, разумеется, не могла испытывать ревности к толь незначительной особе, да и увлечение государя не выходило за границы дозволенного, однако, когда почетный правитель Кии начал писать к этой особе, сетуя, как водится, на ее жестокость и нечувствительность, - посоветовала дочери кормилицы связать с ним свою судьбу.

Тюдзё, хоть и опечаленная тем, что придется ей расстаться с госпожой, не могла не оценить ее заботливости, и вскоре правитель Кии начал посещать ее. Спустя же три месяца он получил новое назначение в провинции и принялся собираться в путь, желая взять с собой и супругу, к которой испытывал самые нежные чувства.

Государь, узнав о том, принял, пожалуй, неподобающее его положению участие в судьбе Тюдзё, и прислал в ее покои утварь, одежду и прочие необходимые в пути вещи, войдя во все ее нужды и позаботившись о таких мелочах, что дамам госпожи нёго стало неловко. Однако, зная, какую искреннюю привязанность испытывает Нака-но-кими к подруге детских лет, также принялись помогать Тюдзё собираться в путь.

Был выбран благоприятный день, и уже с самого утра дамы обменивались памятными подарками и стихотворными посланиями. Госпожа нёго пригласила дочь кормилицы в свои покои и без посредниц поговорила с ней через занавес. Тюдзё, смущенная оказанной честью, не могла сдержать слез, да и присутствующие при этом дамы были растроганы.

Вскоре Тюдзё вернулась в свои покои, где ее прислужницы и слуги правителя Кии хлопотали, собирая то и это.

На какое-то время они оставили дочь кормилицы одну, и она прилегла отдохнуть за пологом, чувствуя себя нездоровой: причиной тому было ее необычное состояние.

Когда же наступил вечер и супруг Тюдзё прислал за ней кареты, дамы никак не могли добудиться ее. Войдя за полог, они с ужасом и содроганием обнаружили, что их госпожа мертва: шея ее была туго перетянута изящным шнурком – тем самым, которым было завязано послание государя, присланное вместе с необходимыми в дороге вещами. Само письмо, которое Тюдхё, видимо, перечитывала перед отъездом, - весьма трогательное и полное слов внимания и заботы, - лежало рядом.

Голоса передовых смешались с криками и стенаниями дам. О случившемся тут же донесли госпоже нёго и государю, бывшему в ее покоях. Не имея возможности самим увидеть следы страшного преступления, они, заливаясь слезами, отправили двух молодых придворных Пятого и Четвертого ранга узнать обо всех деталях ужасного дела и расспросить прислугу.

Горе правителя Кии не поддается описанию. Он страдал так, что, казалось, готов был расстаться с жизнью. Однако нельзя было отменить давно назначенный отъезд, потому несчастный и уехал, обливаясь слезами и утешение находя лишь в милостивом послании государя, который клятвенно пообещал достойно похоронить госпожу Тюдзё и лично проследить за расследованием дела, а, найдя виновного, покарать его, какое бы высокое звание тот ни занимал.

Убийство и само по себе дело ужасное, а тут оно случилось за Стокаменными стенами, в самом императорском дворце. Происшествие неслыханное! Никогда до того дня не случалось ничего подобного в истории страны.

Левый и Правый министры, министр Двора, Пятый принц и прочие высокородные особы день и ночь толпились в покоях государя, желая помочь отыскать виновного и защитить повелителя, если злоумышленник находится поблизости. Высказывались, впрочем, довольно безосновательные предположения, что убийца желал покуситься на госпожу нёго, однако ошибся покоями. Однако, хотя ничего достойного внимания в этих мыслях не было – покои Тюдзё находились через две галереи от покоев Нака-но-кими, в комнатах было множество слуг, занятых приготовлениями к отъезду, да и убраны помещения дочери кормилицы были не в пример скромнее покоев нёго, так что ошибка была невозможна. Тем не менее, наша госпожа так перепугалась, что Пятый принц счел за лучшее на время перевезти ее и маленького наследного принца в свой дом и призвать монахов, дабы они день и ночь читали заклинания против злых духов и нечистых помыслов.

Государь же, тоскуя о нёго и горюя о госпоже Тюдзё, преисполнился желанием раскрыть ужасное дело и выделили в помощь тем самым двум придворным также Удайсё и То-но-тюдзё, известных своей храбростью и незаурядными дарованиями.

Очевидно было, что никто из приближенных погибшей не мог стать причиной ее смерти: дамы были в таком отчаянии, что во время похоронной церемонии чуть не выпадали из карет. Слуги правителя Кии также были вне подозрений: все они выросли в доме господина и служили ему с малых лет.

Однако и посторонний не мог проникнуть в покои, да и на саму территорию дворца. Все прислуживающие за Стокаменными стенами, включая низших служанок, убирающих отхожие места, и простых садовников были допрошены со всей строгостью, но даже они не видели никого подозрительного, входящего в покои Тюдзё.

Несмотря на все усилия назначенных чиновников и строжайший указ самого императора, виновника найти так и не удалось.

Возможно, это и послужило причиной того, что дух несчастной женщины, так и не обретший покоя, стал преследовать тех, кто был дорог ему при жизни. Сначала тяжко заболела госпожа нёго: молитвы, охранительные обряды и присутствие в доме Пятого принца известных своей добродетелью и чистотой монахов не помогли, и вот – однажды, незадолго до полуночи, в самую темную ночь, когда холодный ветер бился о стены, а дубы-касиваги за стенами сада стонали, как демоны-они, Нака-но-кими скончалась.

Невозможно описать горе несчастного отца и печаль государя.

Но смерть госпожи нёго стала лишь началом череды зловещих предзнаменований, омрачивших правление императора.

Хотя покои Нака-но-кими окурили благовониями и провели все полагающиеся обряды очищения, злой дух перешел на ее маленького сына. Больно было смотреть, как крошечное тело невинного младенца изгибалось, как тростник, еще больнее – слушать, как изо рта его вырывался то детский плач, то чужие, взрослые голоса, в одном из которых приближенные дамы узнали голос несчастной Тюдзё. Дух покойной упрекал придворных дам Нака-но-кими в жестокосердии, требовал найти и назвать виновного, молил государя о заступничестве и, несмотря на произносимые монахами молитвы, отказывался перейти на посредника.

Наконец, на третий день после смерти госпожи нёго, дух покинул тело дитяти, но было уже поздно. Младенец, измученный болезнью, не смог пережить перенесенного испытания.

Терзаемая мучительными сомнениями, которыми я не могла ни с кем поделиться, не имея средств – в силу моего низкого положения – снестись с государем и открыть ему правду, понимая, что душа покойной Тюдзё не обретет покоя, я постриглась в монахини, дабы молиться за мою умершую госпожу и за бедную дочь ее кормилицы.

Ныне же, когда мне осталось недолго пребывать в этом мире, могу я доверить этим листам, которые, знаю, никто не прочитает, то, что открылось мне во дворце Кокидэн.

Посещая купальню вместе с Тюдзё, я поняла причину ее нездоровья еще ранее, чем она стала видна внешне, и ее необычное состояние стало для меня очевидным спустя всего лишь несколько дней после того, как она вступила в брак с правителем Кии.

Изящный лиловый шнур, которым была задушена бедная женщина, был точно таким же, каким император перевязывал послания не только к Тюдзё, но и к госпоже нёго.

Как дровосек судьей был (из рассказов ночной стражи)

В давние времена жил в одной деревне торговец Дзёри Танатомо, и были у него жена и единственный сын по имени Дзёри Танатоки.

Отец и мать воспитывали мальчика строго, не дозволяли бездельничать, наняли учителя, надеясь, что сын, когда подрастет, сдаст экзамен в столичном городе и получит чиновничье звание, женится на прекрасной доброй девушке, станет управляющим провинции и будет заботиться о родителях до самой их смерти.

Только не случилось так, как мечталось Дзёри Танатомо и его супруге. Пришло в деревню моровое поветрие, и родители Танатоки в одну неделю скончались.

Схоронил юноша отца с матерью, поплакал, погоревал, а после – как закончился срок траура и ушла страшная болезнь из их деревни в другие края, - решил, как отец, заняться торговлей. Вот тогда-то и пожалел Танатоки, что учился плохо, канонические тексты читал через строчку, ничего не запоминал, а учителю, - чтобы хвалил и перед родителями не позорил, - делал подарки. Да и в торговом деле юноша ничего не понимал, хоть старый Дзёри много раз рассказывал сыну, как и когда надобно выгодно покупать и продавать.

Неудивительно, что вскоре Танатоки проторговался, да так, что кредиторы за долги и лавку, и дом со всем, что в нем было, забрали. Остался юноша без крыши над головой – в потрепанной одежке, да с чашкой для риса, только вовсе пустой.

Пришлось Танатоки пойти в дровосеки – а это, как всем ведомо, дело для тех, кто больше ни на что не способен. Наломается за день, нарубит дров, продаст их за гроши, купит жалкую горсть риса – а на рюмку сакэ уж не хватит, - ляжет спать на соломе в лачуге, что сельчане выделили из жалости, и плачет так, что к утру рукава промокают насквозь, а изголовье уносит волнами – все горюет о своей несчастливой доле.

Наутро поднимется еще до рассвета, соберет немудрящие пожитки – топор, веревки – и снова в лес.

Однажды поздно вечером, когда Танатоки уже собирался вернуться домой, пошел ужасный ливень: гром гремит, молнии сверкают, с небес потоки воды льются. От такого ливня ни под деревом не спрятаться, ни в кустах схорониться. Да и черные тучи вмиг небо закрыли, вокруг тьма кромешная – тропы не найти.

Танатоки дрова бросил, заметался туда-сюда, наконец – при вспышке молнии – углядел старое дуплистое дерево и влез внутрь. Тесно, темно, но хоть на голову не льет.

Дупло оказалось малым да тесным. Скорчился Танатоки, голову к коленям пригнул, локти прижал, пошевельнуться боится. Тут раздался раскат грома – такой, словно все небесное воинство оружием забряцало, - трухлявое дерево затрещало, юноша от испуга дернулся, да и провалился неведомо куда.

Пролетел во тьме до самых корней, а, может, и ниже, ударился о землю и лишился сознания. Долго ли так пролежал – самому неведомо. Очнулся, поднялся, потер ушибы, повздыхал, но ведь не стоять же тут – не пойми где, - ощупал стены, пол и пошел, куда тропа вела.

Трудно было Танатоки брести в полной темноте: то споткнется обо что-то похожее на корень, то шлепнется в грязную вонючую лужу, то схватится за влажную скользкую стену, а из-под руки тут же ускользает нечто мерзкое и жуткое – не то червь, не то хвост каппы. Шел так юноша, шел, бормоча про себя молитвы – какие помнил, - и наконец увидел слабый свет. Обрадовался Танатоки, бросился бегом вперед, на самом выходе из подземного хода поскользнулся, шлепнулся на землю, нос до крови разбил. Присмотрелся – лежит он на краю огромной поляны, посреди нее разложен костер, а возле костра сидят люди, пьют сакэ, веселятся, поют песни, стихи слагают.

- Какое счастье, что я вас встретил! – воскликнул юноша, подбегая к костру. – Пожалуйста, помогите мне, укажите путь домой. Не знаю, куда я попал, и как отсюда выбраться.

Глянул еще раз – и ужаснулся: сидят на поляне оборотни, мясо клоками с костей свисает, у одного руки нет, у другого – ноги, а у иного из брюха кишки наружу вываливаются.

Загомонили оборотни, зашумели:

- Вот и закуска к сакэ подоспела! Сейчас поджарим этого дурня-дровосека, на ломтики нарежем, имбирем намажем, съедим и будем танки про вкусный ужин слагать.

- Нет, нет! – закричал Танатоки. – Не дровосек я! Я сын почтенного торговца Дзёри Танатомо. Отец заботился обо мне, учителя нанял, мечтал, чтобы я выучился, стал чиновником. Лишь дурные поступки, совершенные мною в предыдущих жизней, привели к тому, что настигла меня нужда и принужден я рубить лес.

- Погодите-ка, - остановил один из оборотней – видать, самый старый, уважаемый, судя по тому, что волосы у него на теле вовсе побелели, а на голове не осталось ни волос, ни кожи, - прочих, уже тащивших кто котел, кто ножи, кто горшочки с приправами. – Посмотрите на этого живого. У него все части тела на месте, он – ученый человек, студент. Съесть мы его всегда успеем. Давайте-ка лучше назначим его судьей, пусть решает наши тяжбы, коих накопилось немало за долгие века, что мы тут обитаем.

Обрадовались оборотни, бросили кастрюли-ножи, притащили высокий стул, усадили на него Танатоки, вручили печать и книгу записей о тяжбах.

Бедный юноша сидит, обливается потом, трясется: а ну, как неверно разрешит спор, - сожрут же живьем, на куски разорвут. А оборотни уже ведут первого жалобщика – на один глаз кривого, на половину лица косого, одна нога короче другой.

Делать нечего, приосанился Танатоки, лицо надменное сделал, как судья, что в их деревушку заезжал, - и говорит строгим голосом:

- Изложи свое дело.

Кривой оборотень низко поклонился и начал рассказ:

- Господин судья, при жизни был я бедным крестьянином, жил в ветхой лачуге, а поле такое маленькое было, что и одного моммэ риса не собрать. Смотрел я на бедную жену, на плачущих голодных детишек, - и сердце разрывалось. Дождался я ночи, взял топор и вышел к дороге, что в столичный город ведет. Там как раз купец проезжал, торопился до постоялого двора доехать. Выскочил я на дорогу, зарубил купца, богатую одежду снял, сумку с дорогими специями, пояс с деньгами и мула забрал, да и пошел домой. А утром отправился в ближайший городок продать всё, там меня стражники и взяли. Отволокли к градоправителю, в колодки заковали, пытали, требовали признаться в злодействе, потом казнили. С тех пор нет мне покоя, так и мучаюсь оборотнем, все грызет меня обида на несправедливое наказание.

Танатоки ужаснулся в сердце своем такому злодеянию, но, боясь, как бы для него самого дело не кончилось котлом да костром, важно покивал головой и сказал свой приговор:

- Не совершил ты, бедный человек, никакого злодейства. Тот купец уж наверняка успел и вкусными блюдами полакомиться, и с красивыми танцовщицами и певичками позабавиться, и детям с женой богатое наследство оставить. Твои же родные с голоду помирали, так что и выхода у тебя другого не было, только как убить и ограбить. Потому считаю, что казнили тебя неправедно и дозволяю приходить каждую ночь к дому того купца, пугать его семейство так, чтобы не знали они ни покоя, ни отдыха.

Низко поклонился кривой оборотень судье и, довольный, ушел восвояси. Прочие же оборотни громко восславили мудрость Танатоки и привели следующего просителя: когда пал он ниц, увидел юноша, что у него нет тех частей тела, что пониже спины находятся.

Жалобно заговорил беззадый оборотень:

- Я, господин судья, считай, собрат ваш, из чиновничьего сословия. Состоял при знатном самурае, что с проверкой ездил по провинциям. Записи я вел всегда аккуратно, все свитки в порядке содержал, а начальник мой уж такой гордый и надменный был: ни разу меня не отблагодарил, в должности не повысил, подарки брать не дозволял. Перебивался я еле-еле, едва на простую еду хватало. И вот в одном городе пришел ко мне сам управляющий провинцией. Не побрезговал со мной, ничтожным, риса отведать, сакэ выпить. Целый вечер просидели, беседы вели. Вовсе не заносчивый тот управляющий был: и о жене моей, что с малым сыном в столице осталась, спросил. Подарил шелковых тканей, сотню связок монет, супруге - редкой красоты зеркало и гребень для волос. Взамен же попросил о сущей безделице: не показывать никому донесение своего помощника, потому что помощник тот, как и мой начальник, зазнался очень, почитает себя превыше прочих чиновных людей, от подарков отказывается, самовластно судит, да и место управляющего занять мечтает. Не мог я отказать доброму знатному господину: нашел то донесение, полное клевет и оговоров, да и сжег. Никому я о том не рассказывал, но самурай как-то проведал, повелел помощнику управляющего новую бумагу составить, самого управляющего должности лишил и поместья отобрал, а меня приказал бить палками, а после бросить на постоялом дворе без лекарской помощи, от чего я и умер в тот же день в жестоких мучениях. Очнулся уже здесь, без той части тела, какую в вашем присутствии, почтенный судья, и упомянуть неловко. Не могу теперь ни сесть, ни лечь, да и ходить тяжко – постоянно наперед заваливаюсь.

Про себя Танатоки лишь думал, что заслуженно был наказан беззадый оборотень, но, боясь, как бы для него самого дело не кончилось котлом да костром, важно покивал головой и сказал свой приговор:

- Ты был честным и достойным чиновником, и дела вел праведно, потому что как можно отказать вышестоящему, коли он сам к тебе с просьбой обратился. Несправедливо наказан тебя гордый самурай, жестоко поступил, оставив тебя, избитого, умирать, как собаку, потому отменяю его приговор и дозволяю тебе являться к этому самураю и днем, и ночью, и грызть его за ту часть тела, коей лишен ты сам. А как отгрызешь всю целиком, ступай к местному лекарю, выблюй съеденное, пусть его тебе пришьют взамен утраченного.

Низко поклонился беззадый оборотень судье и, довольный, ушел восвояси. Прочие же оборотни громко восславили мудрость Танатоки и привели следующего просителя – высокого, сильного, волосами заросшего с головы до самого живота. Место же в самом низу живота было голо и лысо, и вместо неназываемой части тела торчал у оборотня мелкий деревянный сучок.

Рухнул на колени оборотень-великан так, что земля затряслась, и закричал-зарычал:

- Я, почтенный судья, простой человек. При жизни был искусным плотником, потому звали меня и в покои знатных господ, и к самому сёгуну, и во дворец императора. Нередко, закончив работу, пробирался я в женские покои, выбирал самую красивую девицу – наложницу ли господина, супругу или простую служаночку, и всячески с ней забавлялся. Мужской силой я был одарен немалой, потому, как видел я, что девица, измученная, лишилась сознания, то искал другую, третью. Так до десяти в ночь дело и доходило. Говорили, что многие женщины потом от боли мучились, лечились долго, а тем, кто в необычном положении был, случалось и дитя скинуть. Император же, наслушавшись таких клевет и оговоров, повелел отрезать мне неназываемую часть тела, насильно меня ею накормить, а после предать позорной смерть – не отрубить голову, а удавить, как низкое и ничтожное существо. После смерти очнулся я в позорном облике волосатого чудовища, лишенного того, что подобает иметь каждому мужчине.

Волосы встали дыбом на голове Танатоки, когда услышал о повесть о злодеяниях оборотня-великана, но, боясь, как бы для него самого дело не кончилось котлом да костром, важно покивал головой и сказал свой приговор:

- Ты был отменным мастером, а что иногда и совершал греховные поступки, так то не велика беда. Не сделал ты ничего, что другие мужчины не делают. Нет ничего стыдного и зазорного в том, чтобы прельститься женской красотой, ибо для того и существуют женщины, чтобы доставлять нам наслаждения. Отменяю я приговор императора, - тут Танатоки сам ужаснулся тому, что помимо воли, произнесли его уста, но продолжал, - и дозволяю тебе являться ко всем облагодетельствованным тобой женщинам и смотреть, не предаются ли они любовным забавам с другими мужчинами. Буде же увидишь их за этим занятием, превращайся в неназываемый орган весь целиком и наслаждайся этими женщинами так, как наслаждался при жизни, доколе не изнемогут они под твоими ласками и не запросят пощады.

Низко поклонился волосатый оборотень судье и, довольный, ушел восвояси. Прочие же оборотни громко восславили мудрость Танатоки и привели следующего просителя, а за ним еще одного, и еще. Так до самого рассвета юноша и вершил суд в согласии как со страхами своими, так и с желаниями оборотней.

Поначалу душа его противилась, болело сердце, но шли часы, и постепенно Танатоки уверился, что произносимые им приговоры – справедливы и праведны.

Как настал рассвет, увели оборотни судью в темную пещеру и пожелали наградить за труды, дав ему в жены самую прекрасную из обитавших в тех краях женщин – гейшу, казненную за то, что полюбила предателя и вместе с ним открыла ворота крепости вражескому войску.

Войдя в почивальню, Танатоки уже готов был увидеть очередное чудище, но на ложе покоилась очаровательная девица не более чем шестнадцати лет. Волосы ее были убраны в высокую прическу, лицо – бело, как лепестки сакуры, глаза – сияющие, как звезды на ночном небе. Охваченный вожделением, юноша бросился на ложе и откинул одеяло. Под ним же не было ничего. Лишь отрубленная голова лежала, опершись на изголовье.

Ахнул Танатоки, бросился к двери, да не добежал – от ужаса разорвалась у него сердечная жила.

К вечеру пришел в себя, ощупал тело и понял, что сам стал оборотнем: кожа складками с груди свисает, на ногах-руках мясо кусками отваливается. А головы совсем нет. Хотел было Танатоки заплакать, да глаз нет, думал было крикнуть, да рта нет.

А оборотни будто ничего и не заметили: по-прежнему величают его «почтенным судьей» и каждый вечер призывают споры и тяжбы решать.

С тех пор, говорят, и пошел обычай – не только в мире оборотней и демонов, но и нашем, человеческом – в судьи безголовых брать.

Дерево-метла

«Рукава мои узки, но тайна наших встреч схоронена в моем сердце». Так писал Тюдзё четвертого ранга Найси-но ками, и – увы, ошибался. Ибо в Стовратной обители даже шпилька для волос – и та не смолчит, что уж говорить о придворных кавалерах и дамах. Целыми днями, - хоть и несут они службу в императорских покоях, развлекаются игрой на бива и кото «со», сочиняют танки, пишут любовные послания, шьют или чем иным занимаются, - не могут удержать языки на привязи. Только и слышно:

- Кто-то под зонтом ночью проник в женские покои...

- Господин Удайсё, поговаривают, частенько пишет к Четвертой дочери Министра Двора. По чину ли ему?..

- Где нынче страж Водопада? Неужто еще отдыхает после пирушки, что лишь на рассвете завершилась?

Важные сановники и высокородные нёго также, хоть и прикрывают лица веером и отворачиваются с негодованием, услышав такое, но и они не в силах сопротивляться искушению и – если не на словах, то в мыслях осудить тех, о ком ведется речь.

Потому, когда в высочайших покоях заговорили о тайной связи между госпожой Найси-но ками и Тюдзё, печально стало на душе у обоих. Тот Тюдзё с юных лет прислуживал во дворце и пользовался полной доверенностью государя. Найси-но ками же приходилась младшей любимой дочерью Левому министру, коий с детства прочил ее во дворец, и, когда достигла она совершенного возраста, отдал на придворную службу. Будучи особой утонченной, невзирая на юные годы, в совершенстве постигшей душу вещей, дочь Левого министра снискала безмерную благосклонность государя, выделявшего ее среди прочих дам, которые втайне досадовали, - и, поскольку при дворе уже была государыня-императрица и положенное число нёго, - милостиво присвоившего ей третий ранг и назначившего на должность Найси-но ками. Когда же обнаружилось, что недомогание дочери Левого министра не совсем обычно, государь безмерно обрадовался, сам распорядился о дополнительных службах в храмах и отправил к госпоже, пребывавшей в доме отца, досточтимых монахов, известных своей святостью и безупречной жизнью.

Почтенные заклинатели и их помощники, устроившись за занавесями, читали молитвы для изгнания злых духов. Найси-но ками же, прислушиваясь к их голосам и стонам посредников, обливалась слезами так, что рукава промокли насквозь, а изголовье уносило волнами. Прислуживающие ей дамы относили печаль госпожи на счет ее болезненного состояния и одаривали монахов, убеждая их не прерывать молитв ни днем, ни ночью.

Многие злые духи давали о себе знать, но все они были случайными гостями в доме Левого министра: покойная кормилица матери госпожи, двоюродный дед самого министра, постригшийся в монахи и также давно скончавшийся, кое-кто из низших слуг, коих не успели перед смертью перевезти в другое место. Ни у кого из них не было важных причин преследовать госпожу Найси-но ками. Ее дамы терялись в догадках: возможно ли, что нежная привязанность государя пробудила злобу в сердце кого-то из придворных дам, чья душа сейчас и преследует бедняжку?

Наконец, когда силы монахов почти иссякли, их хриплые голоса звучали еле слышно, а Найси-но ками лежала, сотрясаясь от рыданий, мучимая приступами тошноты, дух явил себя и перешел на служанку-посредницу.

- Кто ты и почему преследуешь госпожу? – строго вопросил почтенный содзу, в то время как его помощники и прочие монахи продолжали творить молитвы.

Грубые черты лица молодой девушки разгладились, голос ее изменился, стал нежным и еле слышным.

- Ах, все не то! Не мучайте меня, прекратите молитвы, иначе я не смогу говорить...

Повинуясь приказу почтенного содзу, прочие целители и монахи замолчали.

Дамы за занавесями, казалось, и дышать перестали. Все стихло, лишь слышались стоны и тяжелое дыхание служанки.

- Я не испытываю никакой злобы к госпоже Найси-но ками, лишь печаль, что ее непревзойденная красота еще станет причиной тяжелых бед, - продолжал тот же нежный голос. – Но сердце Тюдзё четвертого ранга принадлежит ей одной, и даже то, что госпожа прислуживает самому государю, не остановило его от бесстыдного поступка. Позабыл он клятвы, которыми обменялись мы, когда еще носил он зеленый наряд куродо. А ведь мы с ним поклялись так быть вместе навеки, чтоб нам в небесах птиц четой неразлучной летать. Так быть вместе навеки, чтоб нам на земле раздвоенною веткой расти, но стоило мне покинуть этот бренный мир, как чувства его переменились в один день, словно не делили мы с ним одно изголовье, не оплакивали вместе явившееся в этот мир и покинувшее нас дитя.

Тут облик девушки-служанки совершенно переменяется и монахи, к своему изумлению, видят прекрасную знатную даму, прикрывающую лицо веером, к груди же она прижимает прелестного младенца.

- Так, - тихонько произносит кто-то из дам, - ходили слухи, что в юные годы Тюдзё вступил в связь с одной из танцовщиц Госети, но в подробностях об этом никто ничего не ведал. Всем казалось, что то было случайное увлечение, наша же госпожа и не думала ревновать. Никто и не догадывался, что та женщина не только покинула этот мир, но душа ее так и не обрела покоя и сейчас преследует Найси-но ками.

- Ах, нет! – продолжал дух. – Я знаю: не мне, ничтожной, ревновать к госпоже. Но слишком сильны силы, оберегающие Тюдзё четвертого ранга, только потому я и пришла сюда. Не в моих силах навредить его неверной душе, но могу я наказать его, лишив сына, как сама я лишилась дочери.

С этими словами дух покинул тело посредницы, бедная же девушка, придя в себя, смущенно оправляла одежды и закрывала лицо рукавом, с недоумением глядя вокруг и не понимая, как она оказалась перед занавесами, в окружении монахов.

Левый министр же, услышав признание духа, в полной растерянности стоял перед занавесом, думая лишь о том, сколько людей слышали неосторожные слова умершей.Сумеют ли они сохранить тайну еще нерожденного дитяти, или дойдет она до государя, а имя любимой дочери станет достоянием молвы, а ее будущее будет разрушено. Погруженный в свои мысли, он едва услышал, как засуетились дамы, как монахи снова начали возглашать молитвы, однако тщетно. Не прошло и нескольких минут, как дыхание госпожи Найси-но ками прервалось, и послышались громкие рыдания.

Не помня себя от горя, министр, позабыв о приличиях, отодвинул занавес и увидел дочь. Казалось бы, сейчас облик ее должен был вызвать неприязнь, но нет: тяжелой волной струились за изголовьем длинные волосы, лицо было спокойно. Как живая, лежала Найси-но ками, но на глазах меняющиеся черты не оставляли сомнений – все было кончено.

Монахи разбили уже ненужные алтари и покинули дом, из которого слышались громкие рыдания. Тут к Северным воротам подъехала карета Тюдзё четвертого ранга, но некому было доложить о его прибытии: слуги метались по двору и галереям, дамы в полном беспамятстве лежали ничком, что же до самого Левого министра и его супруги, - они словно остолбенели, не в силах поверить в случившееся.

Посреди двора увидел Тюдзё прекрасную женщину в наряде танцовщицы Госети, разукрашенном синими узорами, - и ужас проник в его сердце. Женщина же взмахнула рукавом, словно собираясь начать танец, и руки ее превратились в тонкие ветви, волосы – в листья, а стройное тело – в ствол дерева.

Тюдзё так торопливо выскочил из кареты, что ближние слуги даже не успели помочь ему, - поспешил к дереву, но оно отступало все дальше и дальше: вот оно уже за оградой, вот – в саду, а теперь – едва виднеется по ту сторону пруда. Оглянулся юноша, а позади него – еще одно такое же дерево, только вокруг ствола повязан белый пояс, тот самый, что тайно послал Тюдзё возлюбленной, узнав о ее необычном положении.

Снова оглянулся Тюдзё – а первое дерево уж вдалеке, едва виднеется за туманной дымкой. Моргнул – а второе уже рядом с первым стоит, едва ветвями машет, печалится.

Говорят, что после того ужасного дня никто в столице ничего не слышал больше о Тюдзё четвертого ранга и не встречался с ним. Придворные кавалеры и дамы шептались, что, не снеся позора и горя, боясь показаться на глаза государю, коего он так постыдно обманул, постригся в монахи и укрылся в отдаленном горном монастыре.

Слуги из дома Левого министра, бывшие во дворе, и прислуга самого Тюдзё говорили, что видели, как два дерева-метлы увели юношу за собой: одно впереди – манило, другое – позади, словно просило поспешить. Но кто ж поверит грубым, невежественным простолюдинам!

Записки из кельи (последний лист)

При каком же государе это было? При деде ли нынешнего императора или того раньше, не скажу. Зимний снегопад сменил осенний туман, запорошил память, укрыл белым покрывалом минувшие дни и годы, словно и не было их. Как волосы красавицы длиной в тысячу сяку – мой жизненный путь. Оборачиваюсь, думая увидеть блестящую волну на шлейфе мо цвета астра-сион, - а вижу черноту монашеского наряда. Так суждено богами: в старости с трудом вспоминать день вчерашний, смутно – зрелые годы, и ярче всего – дни детства и юности. Как знать, не потому ли так хорошо помню я их, что и несмышленой девочкой, и – позднее - проникшей в душу вещей женщиной видела вещи недостойные, постыдные. Никогда не была я подвержена греху осуждения и злословия, несовместимого с моим положением и воспитанием, потому долго и молчала о тех давних делах.

Не поведала бы и сейчас, когда бы не знала ответ загадки, заданной мне неведомо кем. Восстановлю цепь событий, как они случились – у меня на глазах, ничего не прибавляя и не убавляя. И пусть никто больше не дерзал называть грязь чистым снегом, а увядшую траву – цветущей хризантемой.

Матушка моя, хоть и происходила из простого рода, обладала чувствительной душой и получила воспитание, более подходящее знатной девице, чем особе без всякой опоры в жизни. Неудивительно, что, прослышав о ее достоинствах, некий чиновник четвертого ранга начал писать к ней и вступил с матушкой в тайную связь. Матушка была особой нежной, слабой, беспомощной – словом, идеальной возлюбленной, - потому-то чиновник и проводил в ее доме больше ночей, чем пристало. А надо сказать, что госпожой Северных покоев того чиновника была высокородная дама, дочь принца Сикибукё. Разумеется, столь ничтожная соперница не могла возбудить в сердце ее ни ревности, ни ненависти, потому-то, когда вскоре после моего рождения матушка умерла, госпожа Северных покоев приняла меня в дом и воспитала вместе со своей единственной, нежно взлелеянной дочерью.

С ранних лет видела я, как потакали отец и мать прихотям избалованной девицы, как склонялись перед ее капризами и своеволием, втайне вздыхая. Нужно ли говорить, что юная госпожа Аэва выросла вовсе не такой, какой должна быть дочь почтенных, благородных родителей.

Она знала все правила сложения пятистиший и умела при случае написать изящный ответ на письмо поклонника, прекрасно играла на бива и кото, смешивала благовония так, словно сам Дзиммё поделился с ней секретным рецептом, обладала тонким вкусом в выборе нарядов и сочетании цветов.

Но я, живя с ней в одном доме, видела и другое. Вместе с братьями она изучила все положенные науки, писала китайскими знаками, умела составлять предсказания и гороскопы и, что самое диковинное, не стыдилась показывать свою ученость перед мужчинами.

Мужчины же, о том не ведая, почитали ее чувствительной особой, постигшей суть вещей, и повсюду говорили о душевной тонкости и красоте дочери наместника. Наконец, слухи о достоинствах госпожи Аэва дошли до столицы. Левый министр прислал нашему отцу милостивое письмо, в котором от имени императора приглашал юную особу во дворец, обещая ей звание, сообразное ее достоинствам, высокому происхождению и красоте.

Пока почтенный чиновник раздумывал, советовался с супругой и сыновьями, госпожа Аэва, проявив редкую бесчувственность и дерзость, собралась, и с ближайшими прислужницами, в числе коих была и я, отправилась в столицу всего лишь на трех повозках.

Не имея возможности остановить дерзкую, отец с матерью отправили вслед еще кареты, юных девочек-служанок и все потребные в пути и во дворце вещи.

В Стовратной обители придворные, Левый министр и сам император уже ждали юную красавицу. Казалось бы, ее поведение и дошедшие до чиновников высокого ранга слухи должны были показать, какая совершена ошибка. Следовало, вероятно, во избежание скандала и дабы не опозорить уважаемого наместника, дать юной даме приличную должность в одном из дворцовых управлений. Однако случилось иное. На следующий же день после нашего приезда император призвал госпожу Аэва прислуживать в его покоях. И призывал ее потом часто – и днем, и вечером.

Принц Весенних покоев, наслышанный о чрезмерно преувеличенных достоинствах новой придворной дамы, будучи юношей легкомысленным, склонным к забавам и приключениям, начал писать к ней. Женщина чувствительная, постигшая суть вещей, облагодетельствованная самим императором, нашла бы способ уклониться от такого внимания. Но тут госпожа Аэва проявила свой ветреный нрав и, отвечая принцу полными намеков нежными письмами, изысканными пятистишьями, посылая то корень аира, то цветущую глицинию, совершенно пленила его юное сердце. Высокородного же поклонника, желавшего навещать ее тайно, томила обещаниями, вынуждая бодрствовать на галерее в течение ста ночей, от чего тот и скончался.

Когда же уважаемый всеми ученый муж, произведя изыскания в древних свитках, открыл, что все стихи госпожи Аэва - ни что иное, как переписанные копии из старых собраний, - она лишь рассмеялась, капнула водой на свитки и все бывшие там записи исчезли.

Все мы – и дамы, и простые служанки - полагали, что император наконец явит свой гнев и справедливость, но он, узнав о случившемся, только рассмеялся и повелел госпоже Аэва написать заклинание, дабы прекратить жесточайшую засуху, убившую посевы по всей стране Ямато.

Задание это, более приличествующее предсказателю или ученому, чем воспитанной и благонравной особе, не оскорбило юную госпожу, но, напротив, обрадовало. Укрывшись за пологом, она целую ночь писала что-то на нежно-сиреневых листах, потом рвала и снова писала. Наконец, утром, выйдя к дамам и девочкам-служанкам в одном утики, прочитала стихотворение – благозвучное, с изысканными рифмами, но ничем более не примечательное. Свернув лист неподобающим образом и привязав его к стеблю цветка мурасаки – оскорбительная выходка в столь ужасающих обстоятельствах, - госпожа Аэва отправила письмо императору.

И что же? Стоило Левому министру прочитать пятистишье в собрании достойных мужей, как полил такой дождь, какого уже многие месяцы не видела исстрадавшаяся земля.

Я думала, что после случившегося госпожа Аэва лишится высочайшей милости и будет изгнаны в глухую провинцию, в убогое святилище, чтобы там – вдали от столицы, от поэтических турниров, изысканной музыки и танцев, - провождать дни свои, сочиняя заклинания для бедных крестьян и рыбаков, - потому и провела ночь, рыдая так, что мои рукава промокли до нитки, а изголовье было унесено бурной волной.

Но опасения мои были напрасны. Не иначе, демоны они помогали госпоже Аэва, коли даже после такого она не лишилась милости императора, принца Весенних покоев и Левого министра. Напротив, по вечерам на нашей галерее собирались знатные юноши, высокородные министры и придворные второго и третьего рангов. И счастливыми почитали себя они, коли госпожа отвечала на их шутку или подыгрывала на кото нежным песням, звучавшим в ее честь.

Не довольствуясь теми, кто оказывал ее самые изысканные знаки внимания, госпожа вступала в союзы с неподобающими особами – помощником начальника Левой стражи, писцом из министерской канцелярии, кухонным мальчишкой, странствующим актером. Поистине, сладострастие ее не знало пределов, но все сходило ей с рук.

На праздничное шествие в честь новой жрицы Исэ госпожа Аэва явилась в пестро разукрашенной карете с поднятыми занавесями. Сопровождавший же ее Саммэ-но-тюдзё, казалось, был совсем не смущен. Он весело смеялся, глядя, как его возлюбленная показывает всем проезжающим лицо, не прикрытое ни рукавом, ни веером, а весенний ветер словно случайно поднимает края ее шелковых одежд, под которыми виднеется одно лишь полупрозрачное утики.

После того праздника я поняла, что не смогу больше – сколь ни велика моя верность отцу и воспитавшей меня госпоже Северных покоев… не смогу служить госпоже Аэва. Печалясь и горюя, я не знала, на что решиться: уйти ли от мира или вернуться в дом, ставший мне отчим, но тут почтенный помощник наместника Акаси предложил мне заключить брак с ним. Этот старец, убеленный сединами, с некрасивым загаром, исхудавшим лицом, - по виду и манерам настоящий провинциал - стал спасением от того бесстыдства, которое я воочию наблюдала каждый день.

Узнав о том, госпожа Аэва не огорчилась, ни единой слезинки не упало из ее глаз, ни словом не обмолвилась она о долгих годах, проведенных вместе, словно мой отъезд вовсе не печали ее. В назначенный же день она - с удивительной для такой особы заботой - подарила мне много полезных в дороге вещей, лично вошла во все нужды, позаботилась обо всех мелочах и оделила служанок дарами сообразно званию каждой.

Увы, вскоре после прибытия в Акаси супруг мой скончался, а я приняла решение уйти от мира и поселилась в горной келье. Слухи о причудах и странных выходках госпожи Аэва доходили даже в нашу глушь, потому я, позабыв о собственном спасении, молилась за нее, надеясь, что Милосердный снизойдет к ее безумию и вернет ей скромность и чувствительность, подобающие женщине, коли уж не в силах вернуть разум.

Но и этому не суждено было сбыться. Однажды от паломников услышала я, что госпожа Аэва покинула дворец и скитается по пустынным местам в обличье нищенки. Слезы потекли по моим щекам, и я принялась расспрашивать, верно ли известие, но и сами паломники о том не ведали.

Кто говорил, что госпожа была слишком горда, чтобы жить в Стовратной обители и носить звание первой красавицы, когда красота ее уже поблекла. Другой спорил, что охватило ее раскаяние за неподобающее поведение и намерена она принять постриг. Третий возражал, что придворным дамам и матери-императрице не достало сил терпеть выходки этой докучной особы, ведущей себя так, как постыдилась бы самая последняя служительница, самая грязная крестьянка. Четвертый поведал историю, как юный придворный пятого ранга, страдая и тоскуя от безнадежной любви, бросился в воды быстрой реки. Несчастный отец юноши обвинил в его смерти госпожу Аэва, потому и должна была она покинуть дворец и столицу.

Так спорили они, а я прислушивалась к их речам, сидя за занавесом, гадала – где истина, где слухи, и не знала, чему верить, как внезапно задул ветер, закружились в воздухе алые листья, посыпались на землю сосновые иглы. Казалось, всего миг миновал – и вот ветер стих.

На песке же причудливым узором змеились строчки, написанные знакомым мне почерком.

花の色は

うつりにけりな

いたづらに

わが身世にふる

ながめせしまに

То был знак, посланный богами. Но даже мне, постигшей суть вещей, не дано его разгадать.

Сокровище и Морской Дракон

Побережье было диким и пустынным. Ничто здесь не радовало взоров. Грозно шумело море, выбрасывало на берег грязные водоросли и почерневшие от воды куски дерева. По краям бухты громоздились скалы, похожие на демонов они. Корявые, изломанные деревья, казалось, и весной не покрываются цветами и листьями, так и стоят, тянут голые ветки к тяжелым тучам, проливающимся на землю печальным дождем.

Не было возле дома ни сада, ни пруда с водопадом. Даже глицинии на полуразвалившейся изгороди не росли. Да и сам дом был сколочен из грубых досок, а расставленные внутри ширмы и занавеси расписаны рисунками, рядом с которыми мазня деревенского художника показалась бы верхом изящества и тонкого вкуса.

Жилище, где принужден был остановиться опальный вельможа, было невелико и не устроено как подобает. Галерея, отделяющая лучшие комнаты от помещений для слуг, была столь узка и мала, что даже низшие челядинцы нередко могли видеть лицо господина.

Немногие приближенные, последовавшие за господином в ссылку, страдали, видя вельможу в столь неподходящей обстановке и печалились едва ли не больше самого изгнанника. Он же, хоть и томили его тоска по оставленным в столице родным и близким, занимался каллиграфией, рисовал окрестные пейзажи, сочинял стихи, письма и заметки-дзуйхицу. Немало времени проводил и в молитвах.

Однажды вечером, вознеся молитвы Будде Амиде, вельможа, не в силах уснуть, поднял штору и залюбовался полной луной. Тихо шелестели волны обычно грозного моря, о чем-то перешептывались в ветвях деревьев птицы с неведомыми именами. Всё вокруг было исполнено печального очарования. Вдруг изгнанник услышал тихий голос.

В море жемчуга

Собирает рыбачка.

Волны над нею,

Под нею – Морской дракон…

Веревка, держи!

Так прекрасен и нежен был голос, произнесший песню, такая печаль звучала в каждой строке, что столичный житель невольно заслушался, очарованный.

- Кто может сочинять стихи в этом диком месте? – невольно произнес он.

- Господин, - обеспокоились приближенные, - здесь нет никого, знакомого с правилами стихосложения. Невдалеке от нас – только бедная рыбацкая деревня. И море – злое, жестокое, опасное. Видно, в волнах его и погибла женщина, чей голос мы слышали. Лишенная полагающегося погребения и церемоний седьмого и сорок девятого дня, обратилась она в юрэя и бродит по берегу, смущая вас. Удалитесь отсюда, господин, и мы закроем двери, опустим решетки и завтра же пригласим монахов для молитв и заклинаний.

Вельможа остался глух к уговорам приближенных и до самого утра просидел возле поднятой шторы, перебирая струны бива, в надежде еще раз услышать женский голос. Но вокруг царила тишина, даже цикады молчали и море не шумело, словно и они, тоскуя, ждали новых песен.

Едва занялся день, как изгнанник призвал к себе управляющего имениями, расположенными неподалеку, чтобы расспросить его об окрестных домах, где есть дамы.

- Нет, господин, здесь нет поместий ни правителей провинции, ни их приближенных. Места наши дики и пустынны, как вы сами изволите видеть. Рядом лишь рыбачьи деревушки, да ближе к горам – монастырь и крестьянские поселения.

Услышав это, приближенные столичного вельможи уверились, что ночью все они стали жертвами наваждения, насланного призраком-юрэем. Но господин не согласился с ними.

- Это был голос живого существа. Прекрасной, утонченной женщины. Кто еще способен сложить стихи и прочитать их при полной луне.

Управляющий, не смея вмешаться в беседу, мял свою шапку и переступал с ноги на ногу, и вельможа повелел рассказать всё, что тому известно.

- Есть здесь одна женщина, любительница стихов. Говорят, она умеет слагать и китайские, и японские стихи к случаю или в ответ. Говорят еще, что отец-простолюдин так любил дочь, что не пожалел последних денег, дабы обучить ее всему, что приличествует знатной даме. Она обладает красивым почерком, искусна в игре на кото и бива, умеет шить изысканные наряды и составлять ароматы. Да простит меня высокородный господин, но слышал я, что она еще знакома с китайскими сочинениями и умеет толковать их.

- Да это выдумки! Пустые сплетни! Такое и придворных дамы, и принцессы стали бы скрывать! – зашумела свита.

- Кто же она? – улыбнувшись, спросил вельможа.

Видно было, что таланты и красота таинственной особы не оставили его равнодушным.

- Она дочь простого рыбака. И сама рыбачка-ама. Самая искусная в наших краях. Умеет глубоко нырять и надолго затаивать дыхание. Они с мужем собирают каждый день больше жемчуга, чем все прочие жители деревни.

Вельможа прикрыл лицо веером, не желая, чтобы приближенные заметили его смущение, но все они, будучи натурами тонко чувствующими и благовоспитанными, сделали вид, что ничего не случилось, и тут же заговорили о другом.

Не в силах поверить, что простая рыбачка-ама может обладать такими, не приличествующими ее званию достоинствами, изгнанник потихоньку отправил самых верных слуг разузнать, не скрывается ли где-то поблизости дама знатного рода. Спустя несколько дней те вернулись, сообщив, что обошли все окрестности, но не отыскали ни уединенных домов, ни монашеских хижин. Однако рыбачку видели и хором восхищались ее прекрасными манерами, красотой и изысканностью.

Огорченный тем, что увлекся, пусть и мимолетно, столь неподходящей особой, вельможа снова погрузился в тоску и все чаще проводил время перед статуей Будды с четками или вспоминал об оставшейся в столице супруге.

Беспрерывные дожди, холодные ветры и бурное море усугубляли отчаяние изгнанника. Казалось, что здесь, на пустынным побережье, и суждено ему окончить свои дни.

В тот вечер, когда страдания и печаль его достигли предела, разразился ураган. Шумели и ломались деревья, ливень был такой, что и на расстоянии вытянутой руки невозможно было ничего разглядеть, грохотал гром, словно великанам-дайдороботи вздумалось поиграть в мяч. Волны вздымались выше высоких гор, подкатывались к самой галерее, которая наконец рухнула и загорелась от удара молнии.

Слуги бестолково метались по комнатам, а утомленный изгнанник укрылся в молельне, где и погрузился в беспокойный сон. Во сне явился ему Морской Дракон – повелитель подводного царства. Оставляя на полу лужи воды, тряся обросшей водорослями головой, бродил он по разоренному жилищу, заглядывал за ширмы и занавеси, словно искал кого-то.

- Сокровище! Мое сокровище! – бормотал Дракон. – Я найду тебя!

«Говорят, Морской Дракон любит всё красивое! – испугался вельможа. – Наверняка он пришел за мной».

Не зная, куда спрятаться от чудовища, изгнанник заметался во сне, ударился головой о вазу с цветами и очнулся.

Все также грохотал гром, завывал ветер, кричали и рыдали челядинцы и приближенные, шумело бурное море. И сквозь все эти звуки вельможа слышал громкое «шлеп-шлеп», словно кто-то в мокрых гэта грузно ступал по деревянному полу. Шаги становились все тише и тише, удаляясь. Наконец совсем стихли.

«Хвала Будде Амиде! Он не нашел меня!» - обрадовался вельможа.

Вскоре закончилась и буря. Гладким стеклом лежало под первыми лучами солнца море, даже легкий ветерок не шевелил разбросанные по берегу водоросли, отломанные ветки и остовы разбитых рыбачьих шлюпок.

Со стороны деревни доносились громкие рыдания. К полуразрушенному дому подошли три старика в оборванной и грязной одежде.

Они низко кланялись и говорили что-то на своем странном наречии, не внятном образованным столичным жителям.

Явился и управляющий. Он привел с собой крестьян, которые привезли на телегах доски и нужные для починки дома инструменты.

Двор наполнился грубыми голосами, криками, грохотом, словно снова началась буря началась.

Не зная, куда спрятаться, вельможа прошел в самую дальнюю комнату и лег, накрыв голову платьем.

Один из приближенных подошел к ложу и, покашляв, почтительно замер поодаль.

Изгнанник поднял голову.

- Управляющий просит великодушно извинить его, господин. Но эти люди, из деревни… Нынче ночью у них унесло в море и разбило несколько лодок. Рухнуло три дома. Управляющий просит вашего дозволения выдать им самое необходимое из хранилищ.

- Их испытания не сравнятся с тем, что довелось пережить мне, да и выпрашивать милостыню – занятие недостойное, но что взять с этих дикарей. Пусть управляющий распорядится.

Слуга поклонился и удалился, но вскоре вернулся.

- Они не уходят, господин. Ведут странные, безумные речи.

- Что им еще надо? – вельможа был раздосадован такой бесцеремонностью со стороны ничтожных рыбаков, лишь волею случая оказавшихся в неприличной близости к нему.

- Они рассказывают невероятное, господин. Будто бы ночью из моря вышел повелитель глубин, прошел по деревне, срывая крыши с домов и вырывая с корнем деревья…

«Значит, это не привиделось мне! Морской Дракон действительно выходил на берег. Меня спасло чудо!»

- …Он сорвал и крышу с дома, где жила красавица рыбачка, увидел, что там никого нет, и в ярости принялся плеваться огнем и выпускать из рукавов высоченные волны. Женщина же с мужем были на берегу, покрепче привязывали свою лодку, но, услышав шум, прибежали в деревню. Тогда Морской Дракон ударил лапой мужчину, так что он упал замертво. Потом черное облако окутало повелителя глубин, а когда мрак рассеялся, Дракон и женщина исчезли. И буря стихла…

- Господин, господин! – нарушая чин, в комнату поспешно вошел еще один слуга. – Прибыл гонец из столицы. Он привез указ государя императора о вашем возвращении. С гонцом прибыли кареты, свита и несколько повозок с нарядными одеждами и кушаньями, достойными вас.

Вельможа вскочил. Лицо его разрумянилось, он улыбался.

- Да продлятся дни нашего повелителя! Его милостивый указ напугал Морского Дракона, он принужден был остановить бурю и не успел похитить меня – дивное сокровище. Подайте мне свежую одежду. Я должен сам поблагодарить гонца.

Сановник вышел к разрушенной галерее и первым делом повелел управляющему разогнать крестьян.

- Шум работ и вид этих ничтожных оскорбительны для меня и прибывшего из столицы посланца.

Челядь, взявшись за кнуты, принялась за дело, и скоро во дворе не осталось никого непристойного для взора и слуха.

Лишь три старика из деревни все еще стояли поодаль, низко склонив головы.

- Идите, идите отсюда, - ворчали низшие слуги, подпихивая их в спины, но из уважения к возрасту не поднимая кнута. – Господин уже распорядился дать вам риса для еды и дерева для новых домов и лодок.

Старики, сложив руки, как на молитве, о чем-то просили челядинцев.

- Ну, что им еще надо? Пойди узнай, - молвил вельможа управляющему.

Тот подошел к рыбакам, выслушал их, скривившись, и вернувшись, доложил.

- Так, они говорят: господин милостив и добр. Пусть ему во всем сопутствует удача. Но они так бедны, у них нет денег, а надобно справить погребальную службу по убитому Морским Драконом мужчине и украденной им женщине. Они были красивы и добры, все в деревне любили их. Еще надобно свершить оградительные службы, чтобы повелитель подводного царства больше не гневался. Не подарит ли им господин несколько монет и хоть пару поношенных платьев, чтоб было чем отблагодарить монахов.

- Попрошайки! И лгуны в придачу! Кто поверит в их глупую историю об украденной женщине. Разве простая рыбачка могла прельстить Морского Дракона, если даже я пренебрег ею. Подобное невероятно! Дракон приходил за истинным сокровищем – за мной, а не за этой жалкой особой… Прогоните их!

Слуги, пихая в спины плачущих стариков, вытолкали их со двора.

- Эти рыбаки совсем не знают правил поведения! – недовольно перешептывались приближенные. – Как они смеют рыдать из-за всяких пустяков в такой радостный день!

Вельможа согласно склонил голову.

- Простолюдины, что деревяшки. Нет в них ни душевной тонкости, ни истинных чувств. Они не способны переживать радость или горе, как благородный человек. Какое счастье, что Будда сохранил мою жизнь – истинное сокровище - от Морского Дракона и даровал возможность вернуться в столицу, ко двору императора.

И вельможа почтительно приветствовал подошедшего гонца.

О-гири

О-гири (устар.) – дар (вещь, звание или услуга),

который вручается в знак благодарности

за преданность, помощь и верность.

Все в столице знали, что попечитель высочайшего семейства слаб здоровьем. Последние месяцы он почти не бывал во дворце, передал управление страной Левому министру, но кончина почтенного вельможи - ожидаемое, но от того не менее печальное событие, - наполнила сердца скорбью.

- Император так юн! – перешептывались люди. – Кто будет вести дела?

- Левый министр обладает достоинствами, приличествующими его возрасту и положению, но он еще молод и не сможет заменить отца, - соглашались другие.

Сумятица воцарилась и в Стовратной обители. Прислуживающие императору дамы и кавалеры день и ночь рыдали, рукава их промокли, как водоросли реки Ису. Даже низшие слуги, те, что прибирают на кухне и в отхожих местах, говорили промеж собой о бедах, неминуемо ожидающих страну.

Две луны император не выходил из опочивальни, горюя о попечителе, не допускал к себе придворных дам и навещал лишь госпожу из павильона Павлоний, приходившуюся дочерью покойному, - особу, одаренную чувствительной натурой и проникшую в суть вещей.

Миновала осень, опали алые листья с кленов, задул ветер когараси, выпал первый снег, закончились восьмичасовые чтения в монастырях, но в сердцах всех, знавших почившего вельможу, не угасала скорбь. Когда же было прочитано завещание покойного, доставленное из уединенного горного скита почтенным содзу, слезы полились с новой силой. Попечитель никого не забыл: упомянул сыновей, дочерей, внуков и внучек, детей своей супруги, домочадцев и приближенных. Даже сторожа и старосты, проживавшие в отдаленных поместьях, получили соответствующие положению и рангу подарки.

Повелителю, в благодарность за доверие и оказанные милости, регент оставил памятный дар – о-гири – необычайной красоты драгоценный камень, яркий, как цветок хиганбана, сияющий, как солнце на закате, и прозрачный, как воды горного водопада.

Увидев камень, Левый министр прикрыл лицо рукавом и, с трудом сдерживая слезы, поведал такую историю:

- В те далекие годы, когда страной правил ваш высокородный дед, отец мой совершил необдуманный поступок и принужден был покинуть столицу. Тоскуя по малым детям, друзьям, родным, бродил он по пустынному морскому берегу, писал на песке стихи, вел беседы с соснами и скалами, и горевал дни и ночи. Однажды отцу не спалось, грусть томила сильнее обычного, а струны бива пели так печально, что хотелось броситься в волны. Глядя в окно на затянутое тучами небо, отец опустил глаза и увидел свет на берегу, словно от светильника, стоящего на ветру: свет то становился нестерпимо ярким, то почти терялся во мраке. Разбудив старого управляющего, отец пошел с ним к морю, тревожась: вдруг какому-то бедняге-рыбаку нужна помощь. Но пустынен был берег. Лишь в волнах прибоя, полускрытый песком, лежал этот камень. Отец долго искал, кому вернуть драгоценность, потихоньку расспрашивал о живущих в той местности, вызнавал, не разбилась ли чья-то лодка неподалеку, - но всё тщетно. Полагая, что хозяин камня рано или поздно объявится, отец, уже получив помилование, не взял драгоценность с собой в столицу, а оставил тому самому преданному слуге, принявшему постриг и оставшемуся жить на пустынном морском берегу.

Много лет миновало с той поры, а владелец камня так и не нашелся. Чувствуя, что срок его жизни подходит к крайнему пределу, завещал отец камень тому, кому принадлежит вся прекрасная страна Ямато, тому, кого опекал он долгие годы, - нашему повелителю.

- Какая чудесная, необычная история, – восхитился император. - Не замешаны ли в ней духи или оборотни?

- Отец опасался того же, - сказал Левый министр. – Потому и оставил камень там, где нашел, под охраной почтенного содзу. За столь долгий срок нечисть наверняка изыскала бы способ вернуть сокровище. Но никто не тревожил монахов, уединенно живущих у моря.

- Не должно отвергать такого о-гири, хоть и высока его цена, - молвил император и повелел укрыть камень в императорской сокровищнице.

Одна луна сменяла другую, вслед за весной приходило лето, а за ним – осень. Так, всему приходит предел, – закончился и срок траура по попечителю высочайшего семейства.

Император, хоть и продолжал горевать по усопшему, уступил просьбам придворных и повелел устроить праздник опавшей листвы. К тому же из-за траура не было достойным образом отмечено рождение принца, и госпожа из павильона Павлоний чувствовала себя обиженной.

Придворные астрологи и гадальщики выбрали благоприятный день, и придворные, и слуги принялись хлопотать, готовя наряды и украшая экипажи.

Лучшие музыканты и танцоры столицы заперлись в домах и совершенствовали свое искусство под руководством умелых наставников. Молодые куродо и стражники упражнялись в стрельбе из лука, а придворные дамы, отчаявшись разузнать темы для стихотворного состязания, перечитывали собрания лучших песен и моногатари страны Ямато.

Всё было готово и в саду божественных источников: возвели помосты для гостей, расчистили пруд, нарядили лодки, - но в вечер перед праздником на столицу обрушился ураган, которым заправлял холодный северный ветер. Всю ночь лил ледяной дождь, а наутро все цветы были размётаны по саду, деревья выломаны с корнем, плетеные изгороди превратились в лохмотья, с павильона сорвало крышу, а ручей вышел из берегов и разрушил плотину возле водопада. Дворцовые служители сбились с ног, пытаясь в малый срок исправить причиненный ущерб.

Все беспокоились, не зная, состоится ли празднество, но император приказал отправить экипажи за сановниками и придворными дамами, пребывавшими в своих домах. Оставив дела, они принарядились и поспешили в сад божественных источников.

Многие дороги были не расчищены, потому не все придворные смогли прибыть на праздник вовремя, однако император повелел не начинать соревнований, пока не соберутся опоздавшие. Дамы и кавалеры были тронуты вниманием повелителя.

Да император и сам прибыл позднее положенного, до последней минуты обсуждая с Правым и Левым министром, какую помощь оказать семействам, оставшимся без крова и самого необходимого, сколько хранилищ с рисом и тканями открыть, чтобы оделить нуждающихся. Когда же повелитель, поддерживаемый под руки сыновьями Левого министра, уже садился в экипаж, перед галереей показался грязный и запыхавшийся монах-хидзири, доставивший послание от почтенного содзу, бывшего хранителя драгоценного камня.

Взяв у гонца письмо, служители поднесли его императору, но тот покачал головой.

- Почтенный содзу никогда не стал бы писать мне без веской причины. Читать его письмо в экипаже, впопыхах, – неуважение к ушедшему от мира и самому Будде. Передайте письмо госпоже найси-но-ками: пусть она напомнит мне о нем, когда вернусь. Позаботьтесь также о господине хидзири, проводите в покои, подобающие его рангу, чтобы он мог сменить одежду, умыться и отдохнуть. Я непременно побеседую с ним позднее.

На небе уже появился тонкий серпик луны, когда наконец начался праздник.

На площадку перед собравшимися выехали верхами молодые придворные четвертого, пятого и шестого рангов в охотничьих костюмах. Дамы разглядывали стрелков, перешептывались: «Как хорош сын хранителя водопада!», «А это кто же?! Неужели племянник бывшего правителя Хитати?!», - а молодые люди, искоса поглядывая на выбегающие из-под ширм разноцветные края рукавов, делали вид, будто ничего и не замечают.

Все лучники были превосходны – стрелы их летели точно в цели, но лучше всех оказался никому не известный юноша в синей одежде, с лицом, скрытым лентами шляпы.

- Кто это? Ах, кто же это? – снова зашептались дамы, гадая, тот ли, а, может, этот, но так и не смогли узнать доподлинно.

Заинтересованный, император послал победителю полный женский наряд, рассчитывая разглядеть стрелка, когда тот будет исполнять благодарственный танец. Но юноша так искусно прикрывал лицо веером, так изящно сторонился расставленных перед галереей факелов, что ни повелитель, ни придворные не сумели рассмотреть его.

Когда соревнования стрелков закончились, совсем стемнело. Госпожа из павильона Павлоний огорчилась, что придется отменить танцы, но государь, желая порадовать супругу, приказал вынести во двор светильники. Скоро в саду божественных источников стало светло, будто днем.

Прелестные танцовщицы – дочери правителей провинций и чиновников четвертого и пятого рангов, - исполняли предписанные осенние танцы. Девушки старались показать свое мастерство, потому что прошел слух, что самые искусные останутся во дворце прислуживать маленькому принцу.

Придворные и гости были потрясены, когда музыканты заиграли «Рощу ив и цветов», и на площадку перед помостом вышла прекрасная девушка в алом платье, с ветками клена в руках. Исполненный ею полузабытый танец был исполнен такого очарования, а держалась девушка так скромно и в то же время изящно, что, казалось, не живым человеком, а спустившейся из Заоблачной обители богиней. Даже неподобающий наряд не испортил впечатления. Когда же танец закончился, а девушка, склонившись перед императором, замерла, почтительно сложив руки, никто не сумел удержать слез. Госпожа из павильона Павлоний послала придворную даму с дарами, повелев пригласить танцовщицу за ширму – неслыханная милость для особы столь низкого ранга, - но дама и слуга, несший подарки, не смогли никого найти в саду. Девушка словно растворилась в темноте.

Огорченный император пригласил приближенных перейти во внутренние покои - подкрепиться рисом и овощами, а затем заняться стихосложением на предложенные осенние темы. Предполагалось, как обычно, разделить поэтов на левых и правых, но Левый министр привез нескольких знатоков китайской поэзии, потому было решено, что состязание состоится между придворными мастерами и учеными.

Необычность турнира вызвала всеобщее любопытство. Каждый желал попасть в команду правых, но император отобрал лишь достойнейших, разрешив прочим разместиться на внешней галерее.

Тихо, соблюдая очередность, подходили вельможи и ученые к столику, на котором лежали листки, выбирали, качали головами, зачитывали тему судьям и императору и возвращались на свои места, чтобы обдумать стихотворение. В тот вечер среди танка и сэдоку не было ни одного заурядного, с пустыми рифмами, недостойными слогами и строками-передышками. Трудна была задача судей, долго спорили они, восхваляя то одно, то другое, выбирая среди прекрасных самое лучшее.

Наконец молодой чиновник шестого ранга звучным голосом прочитал сэдоку победителя. Казалось, самые простые слоги в нем звучали изысканно и нежно, проливались дождем, завывали ураганом, вспыхивали сосновой иголкой, кружащейся на ветру в лучах солнца, переливались радугой в капле росы.

Отзвучал последний слог, но долго никто не мог вымолвить ни слова: любая похвала казалась излишней и неуклюжей.

- Воистину, - молвил император, - я счастливейший из правителей! В мое царствование родился и явился свету поэт небывалого таланта. Назовите же его имя. Ему, и только ему поручу я собрать мириады листьев лучших стихов.

- Простите, ваше величество, но лист не подписан, - склонив голову, ответил судья.

- Это нарушение правил, - нахмурился Левый министр. – Обычно в таких случаях победа присуждается другому. Впрочем, я склонен полагать, что автор стихотворения сидит среди приглашенных мной ученых, а многие из них впервые попали в Стовратную обитель и могут не знать всех тонкостей поэтического этикета.

- Стыдно признаться, но среди нас нет того, кто способен сочинить такое прекрасное сэдоку, - один из знатоков склонился перед вельможей. – Никому из нас это не под силу… Так, однако в третьем ряду я вижу пустой подлокотник, возле него оставлены тушечница и листок с темой. Возможно, там сидел молодой человек, только закончивший обучение. Узнав, что ему удалось обойти в состязании старейших и мудрейших, он смутился и потихоньку покинул свое место.

- Как можно уйти без позволения императора? – покачал головой Левый министр. – Воистину, этот прекрасный поэт должен быть очень дурно воспитан.

- Я готов извинить его ради великого дара, - милостиво произнес повелитель. – Узнайте же, кто он и откуда?

Ученые зашептались, вспоминая, кто сидел позади прочих, но не смогли вспомнить ничего, кроме того, что гость был одет в темно-серую одежду и выглядел очень старым – борода его и волосы были совсем белыми, - держался скромно, сидел сгорбившись, так что лица его никто не разглядел.

Огорченный император не пожелал присуждать первый приз никому другому и, вручив полагающиеся подарки вельможам и ученым, удалился в опочивальню, однако не прошел за полог с госпожой из павильона Павлоний, а остался сидеть возле поднятой решетки, любуясь узким серпиком луны и перебирая струны кото со.

Видя, что повелитель расстроен, госпожа поднялась и вместе с несколькими дамами, наделенными чувствительной душой, вышла к императору.

- Не могу поверить, что боги столь неблагосклонны ко мне, - жалуется повелитель, глядя на свою прелестную супругу. – Сначала суждено было мне потерять покровителя, близкого с детских лет, - вашего батюшку, - долгие луны печаль о нем жила в моем сердце. Когда же случилось счастливое событие и окончился траур, жестокий ураган чуть не разрушил столицу и не помешал празднику. Так, и те, кто заслужил сегодня почет и милости, исчезли бесследно, и никто не знает, где искать их.

Госпожа ощутила укол ревности, вспомнив прелестную танцовщицу, но, как полагается разумной супруге, ответила мило и спокойно, словно ничего не случилось.

- Полагаю, неизвестные победители принадлежат к семейству, недавно вернувшемуся из провинции, иначе мы бы знали, кто они.

- Долгая жизнь вдали от столицы превращает чиновников в невежественных мужланов, а женщин – в простушек, лишенных чувствительности, - заметила найси-но-ками.

- Так, верно, - согласилась госпожа из павильона Павлоний. – Но вдруг все они принадлежат к высокородному семейству, из-за какого-то несчастья или разорения переехавшего в провинцию. Ведь и мой благородный отец три года вынужден был провести на морском берегу, что не помешало ему, вернувшись, занять высокий пост и дать полагающееся образование и воспитание детям.

При этих словах император с нежностью посмотрел на супругу, а придворные дамы заулыбались: всем было ведомо, что дочь попечителя высочайшего престола занимает особое место в сердце повелителя.

- Ваши слова о батюшке напомнили мне о письме, присланном почтенным содзу, - заметил император. – Как я мог забыть о нем!

Госпожа найси-но-ками поспешно сходила за письмом. Пододвинув жаровню, император сам принялся за чтение, что было нелегко. Строки, написанные дрожащей старческой рукой, брели по бумаге, словно птичьи следы, путались, наезжали одна на другую.

- Похоже, почтенный монах нездоров, - сказал император, показывая письмо супруге. – Видно, ему понадобилось собрать последние силы, чтобы написать письмо.

- Надеюсь, Будда дарует ему еще долгие годы в этом мире, - печально промолвила госпожа, прикрывая лицо веером, чтобы скрыть слезы.

- Надобно отправить гонцов в горные храмы, попросить монахов свершить оградительные службы. Уважаемый содзу не только долгие годы верно служил вашему батюшке, но и приходится вам родственником, не так ли?

- О да! Он дядя моей покойной матушки, - вздохнула императрица. – Но как же нам разобрать письмо?

- Раз мы с вами оба плохо понимаем истинные знаки, попросим прочитать госпожу найси-но-ками, - шутливо произнес император, желая утешить госпожу.

Найси-но-ками взяла письмо и медленно, водя шпилькой по столбцам, принялась разбирать его.

… если бы не чувствовал я, что жизнь моя подходит к крайнему пределу, не рискнул бы обеспокоить императора напоминанием о моей ничтожной особе… долгие годы хранил тайну… Господин мой не сказал всей правды даже домочадцам… Потому-то я и принял постриг, чтобы отмолить свершенный нами обоими грех… На берегу мы нашли умирающего алого дракона, держащего в лапах чудесный камень, подобный цветку хиганбана. Пораженные ужасом, мы застыли на месте, но чудовище, обливаясь слезами, умоляло спасти его. Преодолевая страх и бормоча молитвы, мы перевязали изломанные крылья и пораненные лапы дракона, влили в пасть целебный настой и укрыли ватным одеялом. Мы не знали, что сделать еще, но тут с неба спустились еще два дракона – темно-серый и сверкающе-синий, - подхватили собрата и унесли в небо… хозяин нашел в изголовье волшебный камень и листок невиданной золотой бумаги со словами «о-гири для доброго господина»… видел во сне алого дракона, но не расслышал, что он сказал мне… боюсь, что…

Здесь письмо обрывалось.

Император, всерьез обеспокоившись, приказал немедля призвать монаха-хидзири, доставившего письмо. От него-то и узнали, что почтенный содзу скончался позапрошлой ночью, велел не сообщать об этом повелителю и госпоже, но доставить письмо как можно скорее.

Хидзири спешил что есть сил, но ураган разрушил мосты, пришлось искать брод, да и там вода поднялся выше обычного, и бедный гонец, потеряв на переправе мула, чуть не лишился жизни сам, потому и смог привезти послание перед самым праздником.

- Не драконы ли наслали на столицу ужасный ветер и страшные тучи? – молвил император. – Возможно, они сочли, что я – не оказавший им никакой услуги, - не имею права владеть сокровищем.

- Если так, - еле слышно прошептала госпожа, - надо вернуть его. Не сделав этого, мы навлечем на страну неисчислимые бедствия.

- Прошу простить меня, неразумную, - сказала найси-но-ками, опуская голову и от смущения пряча лицо за прядями волос, - но думается мне, что драконы явились на праздник алых листьев и самим своим появлением сказали государю, что он по праву владеет бесценным о-гири.

- О чем ты говоришь? – изумилась госпожа из павильона Павлоний.

- Разве не в синее, алое и серое были одеты победители сегодняшних состязаний? Будь на то их воля, они могли бы сжечь и дворец, и столицу, и забрать то, что принадлежит им. Но они явились в достойном обличье и принесли на праздник высокое искусство и красоту, недоступные нашему миру.

Все согласились с мудрыми словами найси-но-ками, но все же император опасался теперь держать драгоценность в сокровищнице и повелел построить за рекой хранилище для чудесного камня, а рядом возвести храм Трех Драконов, и строго-настрого наказал прислужникам и стражникам отдать о-гири, если за ним явятся юноша в синем, девушка в алом и старик в сером наряде.

Ибо всем известно, как непостоянны небожители, и никому не ведомо, когда сочтут они, что долг уплачен.

Сказка о Китаро-дровосеке

В давние годы жил один дровосек, звали его Китаро. Родители его давно умерли, а как был Китаро с детства человеком нелюдимым и застенчивым, да и стыдился своей бедности, то построил себе хижину возле опушки леса и поселился там в одиночестве.

Тосковал он по отцу и матери, печалился, хоть и верил, что родители ныне возродились в одном цветке лотоса. Часто видел во снах любимую жену, детишек, но, просыпаясь с тяжелым вздохом, радовался, что не надо ему кормить других, беспокоиться о грядущем дне, о пропитании семьи.

Скромного же заработка хватало лишь на него одного.

А как не любил он выходить из леса и спускаться в деревни, что стояли по берегу реки, крестьяне сами приходили к нему за дровами и хворостом, меняли их на рис, сушеную рыбу, овощи с огородов, да изредка – на простую одежду или несколько мелких монет, которые Китаро складывал в резную деревянную шкатулку, потому как торговать ему в лесу было не с кем и незачем.

В свободные же часы, коих немного случалось у дровосека, любил он вырезать из дерева занятные вещицы: шкатулку, на крышке которой у подножия высокой горы бежит-журчит река; ступы, изукрашенные картинами жизни умерших в далеких краях; химороги для заклинателей, а то и целые тории – для монахов, что приходили к лесу из монастырей.

Больше же всего любил Китаро вырезать из стволов деревьев людей: толстопузых бонз, крестьян, согнувшихся под тяжестью мешков, прекрасных танцовщиц и отважных воинов.

И если прочие поделки дровосек менял на еду или монеты, то с теми, кого звал он «живыми мокуздоо» (хоть и не мокудзоо то были, но другого слова не знал Китаро), он не пожелал бы расстаться ни за какие сокровища. Так и стояли они, словно духи-хранители хижины дровосека: кто впереди, кто сбоку, а кто чуть позади, на самой границе леса.

Каждое утро Китаро здоровался с ними, отправляясь за дровами, по вечерам, возвращаясь домой, как бы ни устал и ни проголодался, - приветствовал их простенькими песнями, какие сам сочинял, не считая слогов и перекладывая слова весной – на зимний мотив, а зимой – на осенний, и не думая о том.

Когда же спрашивали дровосека, не пора ли ему обзавестись семьей, он только усмехался и отвечал, кивая на своих мокудзоо, что и не мокудзоо вовсе:

- И так семья велика. Больше не прокормлю.

Так, спокойно, текли его дни, складывались в недели, месяцы, годы. Приходили и уходили покупатели из деревень, из монастырей. Редко-редко заглядывал проезжий гость, привлеченный слухами о дровосеке – искусном резчике, - покупал шкатулку, основу для ширмы, четки или еще какую малость, восхищался расставленными возле дома фигурами, просил продать ту или другую, получал отказ и, качая головой, уходил своей дорогой.

Китаро уж смирился, что суждено ему всю жизнь прожить одному, все реже вспоминал отца с матерью, все реже приходили к нему в снах милая жена и детишки – трое шаловливых мальчиков и нежная девочка.

Только с каждым прожитым годом прибавлялось вокруг хижины дровосека деревянных людей: старушка с посохом, странствующий монах, торговец с тележкой, запряженной осликом, детишки, играющие в камешки.

Однажды пасмурным утром вышел Китаро, как водится, из хижины, и отправился в лес за дровами. Уж до зимы недолго осталось. Скоро, скоро, поспешат крестьяне из окрестных деревень и монахи из монастырей за дровами, так надобно побольше заготовить, чтобы всем было тепло долгими холодными вечерами, чтобы не плакали замерзшие детишки в домах бедняков, не стыли руки у паломников, творящих молитвы.

Далеко забрался Китаро, много дров нарубил. А как приспело время домой возвращаться, подул ветер, нагнал тучи. Хлынул из них ледяной дождь, посыпался град.

Понял дровосек, что не добраться ему с тяжелой поклажей домой, надобно дождь переждать. Хотел под деревом спрятаться, да листья все уж облетели – одни голые ветви торчат, под ними не схоронишься. Думал в дупло забраться, да не нашлось подходящего. Опечалился Китаро: видать, придется под ледяным дождем идти, а после и одежду, и дрова сушить. Неладно вышло, да делать нечего.

Пошел по знакомой тропинке к опушке, дрова все же не бросил – жалко трудов своих да крестьян с монахами, - бредет, голову в плечи втянул. А дождь с градом все сильнее припустились: по плечам бьет, под ворот забирается, по лицу хлещет.

Смотрит Китаро: чуть в стороне огонек мерцает. Может, в охотничьем домике или в жилище паломников.

Свернул дровосек на узкую тропку, пошел на свет и вскоре вышел к хижине, что под деревьями укрылась. Не будь того огонька, нипочем бы ее не разглядеть.

Сложил Китаро дрова возле входа, постучался.

Открылась дверь: стоит на пороге старенькая, дряхлая старушка, приветливо улыбается. Лицо у нее сморщенное, как засохший на ветке юдзу, волосы седые, в рту всего два зуба осталось.

- Здравствуй, здравствуй, они-сан. Вижу, застигло тебя ненастье вдали от дома. Входи поскорее, пережди непогоду.

Китаро поклонился старушке и вошел в дом. Комнатка в хижине всего одна, маленькая, огонь в очаге еле теплится, окна деревянными ставнями заложены, а бумаги-то и нет вовсе. В углу сложенная ширма стоит, да такая старая и грязная, что не разглядеть, какой рисунок на ней был.

- Как же вы, почтенная, одна в лесу живете? Трудно вам, наверное, приходится?

- Да не живу я здесь, они-сан. В монастырь шла, помолиться, поклониться, давние обеты выполнить. Еще прошлым летом собиралась, да старая я, сам видишь. Напала на меня лихорадка, думала, уж не оправлюсь. Но смилостивился Будда, не дал старухе раньше срока помереть. Только вот оправилась, и сразу в путь поспешила. Не хотела до весны ждать: знаю, близок крайний срок моей жизни. В дороге застиг меня дождь, вот я здесь и остановилась передохнуть. А тут и ты, они-сан, пожаловал. Вот и посидим вместе, поговорим, хоть тебе, я думаю, такая старуха скучной покажется.

- Ну что вы, бабушка, нисколько вы не скучная. Долгую жизнь прожили, много повидали. А я-то, кроме леса да дров, и не знаю ничего. После смерти матушки и отца даже в деревню ни разу не спускался... Давайте, бабушка, огонь поярче разведем, чаю попьем. У меня рисовые колобки и вяленая рыба припасены. Работал целый день, поесть - и то недосуг было.

Согрели они воды в котелке, старушка чай заварила, перекусили.

За окном ветер шумит да дождь поливает, а в домике тепло, уютно.

Китаро и не заметил, как сморило его. Прислонился к стенке и задремал.

Спит дровосек и чудится ему, что старушка тихонько со своего места встала, отошла в угол комнаты, скинула кожу, как старую одежку, на ширму повесила, и обернулась не человеком, а страшным чудищем. Тело красное, мышцы вокруг рук и ног, как веревки перевиваются, на безгубом лице только белые глазищи и зубы острые, хищные сверкают, а вместо волос на голове змеи шевелятся.

Покопалось чудище в дорожном мешке, вытащило новую кожу, натянуло на себя и превратилось в прекрасную девушку: волосы черные на три сяку подола длиннее, носик маленький, брови тонкие, на щеках нежный румянец.

Прикрыла девушка лицо рукавом, будто в смущении, и пошла к Китаро. Идет мелкими шажками, улыбается дровосеку. Подошла близко-близко, склонилась над ним, улыбнулась, рукой по щеке погладила и нежно поцеловала.

Закружилась у Китаро голова, почувствовал он на губах вкус пепла и мертвечины, - а подняться, оттолкнуть ёкая не может. Руки и ноги словно каменные, не шевелятся, не слушаются.

Тут громыхнул гром, словно сам Райдзин-сама в ладоши хлопнул, сверкнула молния, осветила ярким светом все вокруг.

Распахнулась дверь хижины. Стоит на пороге воин в доспехах, с мечом в руке. Прыгнул он к чудищу, схватил за длинные волосы и отшвырнул в сторону.

Следом за воином вбежали в домик пузатые бонзы и странствующие монахи, прекрасные танцовщицы и детишки с камешками в руках, крестьяне с мешками, старушка с посохом.

Бросились они к ёкаю, принялись ее бить, щипать, пинать.

Кричит чудище, вырывается, зубами щелкает, когтями машет, но со всеми разом справиться не может. Бонзы пузами давят, крестьяне мешками охаживают, старушка посохом лупит, детишки издали камешками кидаются, да по самым чувствительным местам, а танцовщицы шпильками в глаза и уши тыувют.

Уж и руки, и ноги ёкаю оторвали, и тело на части разорвали, одна голова осталась. Глазами лупает, зубы растит, все норовит до Китаро дотянуться.

Поднял тут воин меч и разрубил голову напополам. Вспыхнула она синим огнем и пеплом обратилась. Только две кожи – старухи и юной красавицы – на полу валяются.

Вошел хижину торговец, взял Китаро на руки, из домика вынес и на тележку положил. Умного ослика и понукать не пришлось: пошел потихоньку, чтобы очарованного дровосека не потревожить.

Крестьяне в мешки дрова собрали, монахам и бонзам по вязанке выдали, детишки хворост прихватили и следом заторопились.

Открыл Китаро глаза: лежит он в своем доме, на кровати. Тихо вокруг, только легкий ветер деревья колышет, да птицы поют.

Вышел из дома, посмотрел вокруг. Стоят его живые мокудзоо, что не мокудзоо вовсе, где и раньше стояли, не шевелятся.

Покачал головой дровосек, усмехнулся: верно, и впрямь задремал он в хижине паломников, вот ему страшный сон и привиделся. А что не помнит, как домой добрался, как дрова не бросил, так с устатку и не такое позабыть можно.

Подул ветер, разогнал тучи, блеснул первый луч солнца.

И увидел Китаро, что с меча воина на землю капают красные капли, а у одного из монахов в плече осколок острого зуба торчит.

Говорят, после того дня дровосек принял первые пять обетов, но так и остался в своем доме, что возле самой опушки, жить. Каждый день, как и прежде, ходил в лес за дровами и хворостом, а в свободные часы вырезал из дерева занятные вещицы.

Только вот людей, кого звал «живыми мокудзоо», больше не делал. А когда его о том спрашивали, отвечал:

- И так семья велика. Больше не прокормлю.

Рассказы, позабытые в Удзи

***

Помните историю о несчастном почтенном принце, что был нездоров и цвет лица имел зеленоватый, так что все над ним насмехались, пока император не запретил.

Но один молодой тюдзё не удержался и однажды молвил «зеленолицый», потому и принужден был устроить пир для остальных. Однако и во время пира этот придворный не оставил своей язвительности и вышутил пожилого принца, нарядив слуг в зеленые наряды и приказав подать на стол блюда зеленого цвета на зеленых крышках от шкатулок.

Говорят, даже император так развеселился, что более замечаний шутникам не делал. Бедный же принц, страдая от болезни и непристойных замечаний за спиной, горевал и в конце концов постригся в монахи и удалился в горную келью, где вскоре и скончался.

Молодой тюдзё же, о том услышав, опечалился. Не думал он, что простая шутка доведет старика до смерти, да и опасался гнева императора, коему принц приходился дядей по отцу.

А потому обратился к самым почтенным монахам, каких только мог сыскать, и попросил переписать Лотосовую сутру сто раз в память усопшего. Монахи немедля принялись за дело, сам же придворный шутник отправился в паломничество в горный монастырь, где и скончался принц.

Так, одевшись в простые одежды, взяв лишь малое число спутников, добрался тюдзё до деревянной кельи, что лепилась к краю нависшей над пропастью скалы.

В слезах упал юноша на пороге кельи, умоляя покойного простить ему неуместную шутку.

Скрипнула дверь, зашумел клен, осыпались алые листья. И возник перед тюдзё призрак высотой в десять сяку, в сияющих одеждах, прекрасный обликом.

- За то, что терпел я поношения и не уронил высокого сана своего, отвечая насмешникам, - сказал призрак, - суждено мне было возродиться в Чистой Земле. Не хотел я покидать ее и возвращаться в этот мир, но ты так рыдал и стенал, что в сердце моем родилась жалость. Не мог я оставить тебя в такой беспримерной печали. Потому и спустился к тебе, чтобы сказать: не было и нет в душе моей злобы и обиды на тебя. Возвращайся в столицу, не мучай себя виною. Но впредь остерегись смеяться над больным и старым.

С этими словами призрак принца-монаха исчез.

Тюдзё же, очнувшись, осознал всю глубину своего прегрешения. Не вернулся юноша в столицу, но, сняв дорогие одежды, поднес их настоятелю монастыря, чтобы тот принял у него обет, и остался жить в одинокой келье на краю скалы.

***

Давно это было. Завелся однажды в лесу страшный тигр. Огромный, как демон-они, сильный, как тэнгу. Пожрал всех оленей в лесу, всех коров и быков на пастбищах, а голода так и не утолил. Вот он за людей и принялся.

Крестьяне чего только не делали: и факелами тигра пугали, и с топорами ночами сторожили, и в столицу гонца послали, чтобы прислали к ним самолучших охотников, метких стрелков. Только тигру всё нипочем: сожрал и лучников с луками, и тех, кто с топорами да факелами супротив него выходил.

Горюют крестьяне, каждое утро то женщины, то мужчины не досчитываются. Уж не знают, как детей оберечь.

И вот пришел в те места странствующий монах. Видит: никто рис не собирает, скотину в поля не выгоняет, - только сидят все да плачут горько.

- Что случилось у вас, добрый поселяне? Почему вы все дела забросили, сидите возле домов да рыдаете? – спрашивает монах.

- Завелся в наших лесах страшный тигр. И лесных зверей пожрал, и скотину нашу. Теперь за нас принялся. А мы люди бедные – никуда от своих домов да полей уйти не можем. Вот и ждем смерть каждый день да час.

- Не плачьте. Помогу я вам тигра победить.

- Да как же ты, монах, что оружия в руках держать не умеет, поможешь? Этот тигр уже и столичных лучников-охотников переловил да съел.

- Уж как-нибудь да помогу, - усмехнулся монах. – Вы по домам разойдитесь, заприте двери покрепче, а я тут, на площади, стеречь буду.

Сделали крестьяне, как им было велено.

А монах остался на улице. Расстелил циновку, поставил малую статую Будды да молиться принялся.

Посреди ночи явился огромный в деревню огромный тигр: глаза алым огнем горят, языком землю скребет, а от рыка его все запоры попадали да двери распахнулись.

Крестьяне пуще прежнего заплакали, застонали, под циновки попрятались. Только монах сидит посреди улицы, молится.

Удивился тигр, хвостом стукнул – аж заборы зашатались.

- Разве ты не боишься меня, нищий молитвослов?

- Боюсь, ваше превосходительство, ой как боюсь. Только куда мне, бедному странствующему монаху, от вас спрятаться. Вот и решил я про себя: не самая то страшная смерть – быть съеденный таким прекрасным, могучим тигром. Всё лучше, чем от болезни да от старости помереть.

- Хорошо, ох хорошо говоришь, - облизнулся тигр. – Ну раз сам того желаешь, так и быть, съем тебя. А то эти деревенские – жесткие да костлявые. А у монахов, слыхал я, мясо нежное, травами пахнет.

- Вот и ладно, - соглашается монах. – Только уж дозвольте мне молитву дочитать, в грехах покаяться. Начал-то я еще до вашего прихода, уважаемый тигр. Но негодный я монах, грешил много. Надо бы уж во всех проступках признаться.

- Ну признавайся, я подожду.

И тигр уселся рядом с монахом на циновку.

Страшно тому было, словами не передать, только он молитвы не оставлял, покаяние творил, Будде служил.

Час прошел – молится монах. Рассвет наступил – молится монах. Новый день к закату склонился – молится монах.

Сидят крестьяне по домам, слово вымолвить боятся. И тигр сидит, ждет.

А монах все молится.

День да ночь молился, другой день да ночь в грехах каялся, уж и третьи сутки прошли, а монах все сидит на циновке – молитву творит.

Тигр устал, голову на лапы положил, задремал. Тут-то монах выхватил из-за пояса палочки для еды и ткнул тигру в точку «ци» на горле. Захлестала кровь, захрипел тигр и помер.

Вышли крестьяне из своих домов: хвалят монаха, славят, подарки дарят.

Только не взял он ничего, кроме кувшина чистой воды – после нечистой крови омыться.

А потом пропал, как и не было. Только циновка поношенная лежит, а на ней малая статуя Будды стоит.

В том месте деревенские храм построили. И посейчас стоит. Чтимое место.

***

Один стражник припозднился с выездом из дворца. На коня сел – а уж темно, да и тучи собираются.

Поехал он как мог быстро, но на полдороге к дому начался дождь, да такой сильный, что и под деревом не укроешься.

Видит стражник: стоит домишко ветхий, за шторами светильник горит, рядом вроде женщина сидит.

Неловко было стражнику в поздний час в одинокой женщине стучаться, да что поделаешь: дождь все сильнее и сильнее припускает. Постучал.

Женщина сама дверь отворила, гостя впустила, коня под навес отвела и вернулась.

- Простите меня, господин, бедно я живу. Даже угостить нечем.

- Это вы меня простите, уважаемая. Если б не дождь, не посмел бы к вам зайти так бесцеремонно.

Сел стражник возле огня – хоть одежды просушить. А возле очага лежит огромный валун. Стражник облокотился на него, от нечего делать стал кинжалом ковырять. Глядь – что-то блеснуло!

- Откуда в доме такой огромный камень, уважаемая?

- Плохая здесь земля, господин, вся камнями завалена. Не будь темно да сыро, вы бы сами увидели: во дворе от булыжников не пройти. А этот – самый огромный – тут лежал, когда муж дом строил. Не было у него денег нанять людей вывезти, так и остался.

- Я с радостью помогу вам, уважаемая. Завтра же пришлю слуг и повозку, заберем ваш камень.

- Ах, добрый господин! – обрадовалась женщина. – Уж так я вам признательна. Жаль вот, нечем отблагодарить.

- Ну что вы, что вы, пустяки. Я вижу, вы одна живете, да и небогаты. Вот, возьмите в подарок верхнюю одежду. Подсушится – и носите на здоровье в холода.

Несчастная от такого счастья аж расплакалась. Стражник смотрит, а у нее и веера нет, лицо прикрыть перед посторонним. Подарил ей свой.

Тут и дождь кончился. Они и попрощались.

Наутро стражник, как обещал, прислал людей забрать камень. А женщине еще риса и ваты на одеяло дал. Уж она так радовалась, так радовалась, чуть слугам кланяться не начала.

А стражник забрал тот камень, да и отколупывал от него понемногу. Продавал чистое золото, покупал землю, поместья. Прекрасный дом построил: ширмы в нем лучшими художниками и каллиграфами расписаны, посуда, полог, одежды, шкафчики – изящнее и дороже не найти.

Стал стражник подумывать женой обзавестись: теперь и детям будет что оставить. Уже и красавицу из достойной семьи присмотрел, и счастливый день назначен.

В вечер перед свадьбой пошел стражник к камню – отколупнуть немного золота, да гостям подарки купить, - а камень, что в темном сарае лежал, возьми и в воздух поднимись. Повисел, повисел так, да и грохнулся вниз. Стражнику голову проломил. А сам снова в воздух взмыл и полетел к домику, где раньше лежал.

Опустился возле очага и замер, ровно никуда и не девался. Смотрит хозяйка, а бок-то у камня порезанный, а из щелей золото блестит.

Только тогда поняла бедная женщина, какое сокровище у нее бесчестный человек на одежду да пару мешочков риса выменять хотел.

***

Жила однажды знатная дама. При всей душевной тонкости и изысканном воспитании обладала она одним пороком, впрочем, весьма невинным. Не могла она стерпеть, чтобы чей-то наряд или прическа были лучше, чем ее.

Потому-то и заказывала у самых лучших красильщиков модные ткани; служанки в ее доме день и ночь трудились, шили для госпожи наряды, серебряники украшали изящными накладками шпильки для волос и пояса, а вышивальщицы расшивали серебряными нитями и жемчугом обшлага рукавов, шлейфы, накидки.

Прослышав о достоинствах этой дамы, император однажды пригласил ее прислуживать ему ночью. Она вымыла волосы, расчесалась, начернила зубы, набелила лицо, надела лучший наряд и в положенное время вышла в галерею, чтобы следовать в покои повелителя.

Так случилось, что нерасторопная служанка не до конца задвинула ширму, потому-то в галерею и влетела ворона. Увидев идущую красавицу – с блестящими волосами, белым лицом, в сверкающем поясе, расшитом серебряными бабочками и цветами шлейфе, ворона схватила женщину за плечи и потащила обретенное сокровище в свое гнездо.

Бедняжка кричала, вырывалась, рыдала. Волосы ее растрепались, платье пришло в беспорядок. Со всех концов двора набежали стражники с мечами и луками. Но что могли они сделать? Невозможно подстрелить нахальную птицу, не задев бедной женщины.

Так они все и бегали и суетились, а ворона несла красавицу все дальше и дальше. Но слишком тяжела была ноша, в украшенной серебряными нитями одежды, в поясе с серебряными накладками, с драгоценными шпильками в волосах. Не удержала ворона женщину и выронила, аккурат возле императорских покоев, откуда низшая служанка как раз выносила отхожий горшок.

Посмотрел император на прибывшую к нему красавицу, прикрыл лицо веером, да и позвал другую даму. Может и не столь изящную, но зато без горшка на голове.