Сказки старой Земли

Главное сокровище

В некотором царстве, не в нашем государстве жил-был пахарь-хлебороб. Была у него жена, ласкова да нежна, и дочка Марица – что за девица, нельзя надивиться! Подрастала дочка родителям на радость: красотой-прелестью — в мать, умом-мудростью — в отца.

Однажды неведомо откуда пришла в страну зараза — ни чума, ни проказа. Ни малых, ни старых щадить не стала, ни бедных, ни богатых, ни в избах, ни в палатах. Кто заболевал — дня не проживал, некому стало мёртвых хоронить — так быстро земля пустела. Лекари-аптекари с ног сбились, разыскивая лекарство от заразы, — да только всё мало, ничего не помогало. Кто успел в леса-горы убежать — те только и выжили, да и таких было немного.

Как-то раз утром хотел пахарь чуть свет в поле ехать — а встать не может: пробралась зараза в дом — силы ни стало в нём. Позвал он дочку Марицу и сказал:

- Доченька-разумница, мне уже ничем не поможешь, смерть моя близко. Не хочу, чтобы ты, молодая, вместе с нами, стариками, ни за что в землю легла. Бери, дочка, с собой сыра краюшку да хлеба горбушку и убегай отсюда подальше. Найди место, где люди не болеют — сироту пожалеют, там и живи, век одна не сиди — замуж выходи, детей рожай-пеленай да нас с мамой вспоминай. А мы уж никуда не пойдём — здесь всю жизнь прожили-протянули, здесь и умирать останемся.

Заплакала-зарыдала Марица, но спорить не посмела, отца пожалела . Дала ей мать котомку с хлебом и сыром и пустила с миром, а обняться напоследок не позволила — уже очень зараза приставучая. Вышла Марица из родного дома, оглянулась на пороге — да и пошла по дороге куда глаза глядят. В дома не заходила, воду из колодцев не пила, а кончились хлеб и сыр — по лесу бродила, что в лесу находила, тем и питалась, только от человеческого жилья подальше держалась.

Шла она, шла, отощала-обнищала, усталая, голодная, еле ноги переставляет, слёзы по щекам сами катятся. Уже не знала она, куда идёт, как вдруг увидела впереди светлую рощу-дубраву, светлую на славу, а посреди неё — дом на поляне. Красивый дом, да неухоженный: ставни не белены, половики не стелены, дверь облупилась, крыльцо покосилось, окна мутные, в паутине. Зато вокруг дома — красота: стоят дубы, ветками качают-повевают, птицы в ветках поют-заливаются до того высоко, что их еле слышно. Постучала Марица в калитку:

- Хозяин, хозяйка, не прогоните, дайте свежего хлеба, что получу – за всё отплачу.

Выходит ей навстречу хозяин дома — волосы как солома, молодой, да с густой бородой, сам вроде дуба высокий-крепкий:

- Заходи, сиротка, не стой на пороге. Будет тебе и хлеб, и баня, и постель.

Усадил он Марицу за стол, накормил-напоил досыта, баню нагрел-истопил, на лавке перинку постелил. Отдохнула девушка, сил набралась, про своё горе рассказала. Хозяин и говорит:

- Слыхали мы про вашу заразу, да никто не знает, откуда она взялась, как завелась. В нашей стране ни один человек не заболел, а у вас сёла пустые-мёртвые стоят, как после войны. Говорят, неспроста зараза появилась. Знать бы, кто её наслал-накликал...

Марица и говорит:

- Про это я ничего не знаю, а за то, что ты меня, нищенку-сироту, за воротами не бросил, в дом пустил, я тебе помогу. Помощь дороже денег — дай мне совок да веник.

Взялась она чистоту наводить и так в доме убралась, что его и не узнать. Плетень подновила, ставни расписала, пауков выгнала, паутину вымела, всё выстирала, печь побелила, котлы-сковородки отмыла, хлеба напекла, каши наварила. Хоть сейчас гостей зови!

Сидят они с хозяином в чистой комнате за столом, чистой скатертью накрытым, хлеб едят-чай пьют и разговаривают.

- Откуда у тебя такие весёлые деревья-дубы вокруг дома?

Хозяин отвечает:

- Это не простые дубы. Вырос я далеко отсюда, на дальней дорожке, в лесной сторожке. Отец мой лесником был, поставил в дубраве домик, там мы и жили-не тужили, с лесным зверьём дружили. В стороне от нас, где леса потемнее-победнее, всякая дрянь водилась-плодилась— комары, да мухи, да болотные духи, да ядовитые лягухи, ко всем приставали, жизни людям не давали. А к нам в дубраву не совались — опасались дубов. Где дубы — там земля добрая-чистая, никакой нечисти туда хода нет, не отравить её ядом, не жить на ней гадам. Полюбил я те дубы, жизнь без них не мила. А когда пришлось из сторожки уезжать, я с собой мешок желудей увёз. Долго я с ними трудился, потом умылся, но теперь и жёлуди те не простые: где бросишь на землю один жёлудь — тут же вырастет дуб, где бросишь горсть — встанет роща, а где мешок рассыплешь — мига не пройдёт, поднимется дубрава, поселятся в ней олени да кабаны, птицы запоют, орехи созреют. Вырастил я себе лес — и словно бы дома. А ты куда же теперь подашься, без дома, без родни?

Марица и говорит:

- Хочу узнать, что за гадкую заразу на нас принесло, чьих рук это зло. Не шутки ведь — целая страна вымерла! Если кто нарочно на нас такое бедствие напустил, я его найду и за каждого в муках умершего-погибшего спрошу — и за старого, и за малого.

Послушал её хозяин:

- Думаю, далеко тебе идти придётся. Пойду-ка и я с тобой — кто бы это зло ни сотворил, мы его найдём и на суд приведём. Меня Нуром звать, буду тебе другом-попутчиком.

И пошли они вдвоём — Нур с собой мешочек желудей захватил, авось где пригодятся.

Идут, идут, город позади оставили, реку переплыли, гору перевалили, видят — лес густой, сразу видно — не простой. Деревья скрючены, перекручены, кусты как щетина, трава как паутина. На ветках вороны грают, в оврагах лисы лают. Ни ягодки, ни орешка — одни колючки да сухой лишайник.

Задумались путники:

- Разве есть через этакое место прохожая-проезжая дорога? А чтобы кругом обходить — легче обратно вернуться.

Думали, думали, как быть, Нур и говорит:

- Была-не была, попробую вырастить дубок, залезу на верхушку, осмотрюсь-огляжусь вокруг.

Бросил он жёлудь на землю, и где он упал — в тот же миг росток проснулся, к небу потянулся, набухли почки, раскрылись листочки, и вот уже стоит дубок, выше всех здешних деревьев высится-поднимается. Забрался Нур на вершину, туда поглядел, сюда посмотрел, кричит:

- А в лесу-то люди живут! Вижу дымок из трубы.

И пошли они на дымок. Шли-шли, в кустах путались, за траву цеплялись, на кочках оступались, за пеньки запинались. Наконец вышли на полянку — стоит избушка, от старости чёрная, крыша дождём посечённая,крыльцу сто лет в обед,окна и вовсе нет. Однако дым из трубы идёт — значит, не брошенное жильё.

Постучала Марица в дверь:

- Хозяин, хозяйка, примите гостей, а мы вам сто новостей!

Долго никто не отзывался — не открывался,наконец вышел хозяин — чёрный, как галка, прямой, как палка, весь пропечённый-закопчённый:

- Входите, гости, садитесь, да за порог не запнитесь! Дом-то мой весь одряхлел-покосился, нет времени поправить. Накормлю чем могу, уж не обижайтесь.

- Нам разносолов не надо, чем угостишь — тому и рады, — отвечает Нур.

Выставил хозяин на стол какое есть угощение, накормил-напоил гостей, на тёплом сеновале ночевать устроил, а сам всю ночь где-то пропадал. Наутро, как солнце встало-поднялось, спрашивает:

- Ну, гости, где ваши новости? Откуда идёте, что видели?

Рассказала ему Марица, как вся её страна от заразы погибла, а Нур — как сиротка к нему на порог пришла и как они зачинщиков мора искать отправились.

- Видно, тот мор не простой, — говорит хозяин, — это вы верно решили. Зла на земле много, всего не перекорчуешь, но тут и я вам помогу. Только вот дело закончить надо, нельзя на полдороге бросать.

- А что за дело-то?

- Я ведь не всю жизнь тут жил один в лесу, как бирюк. Был и у меня когда-то дом, жена-помощница,детки-непоседки, да прочей родни поди всех вспомяни. Повадились к нам в село ведьмы — прибегали-прилетали, всё курочили, людей морочили. Как налетят — перестаёшь понимать, где право, где лево, где сон, где явь. Думаешь «иду к реке» — а идёшь к лесу, думаешь «там лес» — а вышел в болото. С ума люди сходили, пропадали без следа. И никакого спасения от них не было, нигде не скрыться, ни спрятаться. Велели ведьмы им нести дань — серебро да золото, да хлеб, да мясо, да ткани белёные, да бусы зелёные. А кто не хотел дань платить — насмерть изводили-мучили. Во всём селе я один и уцелел — на промысел-заработок в город ходил, вернулся — вместо дома развалины, в селе ни человека, ни животины не осталось. Не нашёл я никого из своих — ни детишек, ни бабушку с дедом, ни жену любимую. Как я от ненависти тогда не умер — до сих пор не знаю! Видно, сильнее смерти хотелось мне ведьм наказать. Всё счастье-радость мою они погубили, жизнь мою развеяли, ничего любимого у меня на свете не осталось.

Выследил я тогда проклятых ведьм, выведал, как они морок наводят. Угнездились они в лесу, собирали там ночами обманную траву, сушили, трушили, в порошок крошили, а этим порошком сыпали людям в глаза — тут на них морок и падал. Дай-ка, думаю, и я сорву ту обманную траву. В самый тёмный лес за нею полез. Нашёл овраг, где ведьмы траву запасали. Нарвал я той травы, а что с собой не унёс — скосил косой да в реку бросил. Ярость-ненависть моя сильнее страха оказалась — не смогли меня ведьмы мороками напугать. А после того ушёл куда глаза глядели, поселился здесь, в чаще, и стал ту траву сушить-ворошить. Да только не хотел я морок наводить — хотел сделать такое снадобье, чтобы оно мороки разгоняло-рассеивало. Долго старался, с мыслями собирался, наконец вроде получилось. Вот занял последний горшок — калить порошок. Если его вокруг себя рассыпать — все мороки развеются, ложь исчезнет, правда откроется.

- Вот это чудо невиданное! — удивилась Марица. — Но как тебя поблагодарить, чем отдарить? Приютил нас, чужих людей, да ещё от важного дела мы тебя оторвали.

- За те годы, что я здесь одиноким живу, вы первые, кто ко мне заглянул, — говорит хозяин, — как я мог вас не приютить? А помочь мне вы можете просто: я не могу снадобье надолго оставить, за ним присмотр нужен. А вы пока что соберите всякой снеди в дорогу: хлеба краюшку, огурцов кадушку, ягоду мочёную, репу печёную, масло да сало — вроде и немало! Зовут меня Соль, буду вам другом-попутчиком.

Собрались они втроём и пошли через страшный лес до небес — на дорогу выбираться. Идут, идут, холмы миновали, озеро обогнули, смотрят — впереди степь сухая без конца-края, солнце палит, камни калит. Растерялись путники:

- Куда же тут идти? Дорог не видно, жилья тоже. И спросить-то не у кого...

Стоят они, по сторонам озираются, с мыслями собираются. Вдруг слышат — копыта стучат. Посмотрели — кто-то едет. Сперва как точка, потом как мошка,потом как блошка, потом хорошо видно стало — всадник на коне. Подлетел всадник — молодой, быстрый, конь у него норовистый, оба рыжие, как лисы. Всадник говорит:

- Здорово, путники, что невесёлые? Неужели заблудились-потерялись?

- И тебе привет, — отвечает Нур, — а ты неужто здесь дорогу знаешь?

- Дорогу — не дорогу, а если хотите передохнуть, айда ко мне в гости, я тут неподалёку живу. — Спешился он и повёл их по степи.

Долго ли, недолго ли шагали — видят: стоит палатка — на заплатке заплатка. Перед ней таганок, на нём — чугунок, под ним — огонёк. Хозяин говорит:

- Как там наш обед — сгорел или нет? Садитесь, гости дорогие, как давно я людей не видел, человеческой речи не слышал! Кроме коня мне и поговорить не с кем.

Пообедали у него путники, заночевали, с утра умылись холодной водой из ручья, тут и степь уже не такой унылой кажется. Хозяин и говорит:

- Ну, расскажите, не томите: откуда вы, что видели?

Рассказала ему Марица, как её страна от мора-заразы вымерла, как она к Нуру пришла, как они вдвоём отправились зачинщика мора искать, как встретили Соля и его с собой взяли.

- Вот чудеса! Сколько, оказывается, зла на земле, всех гадов рубить — шашка затупится, да ведь с ними нельзя мириться! Я не просто так живу посреди степи, от людей вдалеке: беда-напасть у нас домаслучилась, а как помочь — не знаю.

- Что за беда? — спрашивает Марица.

- Жили мы, как умели, ни у кого советов не спрашивали. Были и богатые, и бедные, и ссоры меж ними случались, и обиды — а как же. Да только чаще миром расходились — как ни обижайся на соседа, а всё же соседушка— почти как дедушка, сто лет твои родичи с его родичами рядом жили. Чтобы кровь лить за обиды — такого у нас не бывало. Да тут занесло к нам ведьму одну. На вид красавица: косы чёрные, лицо белое, глаза горят, говорит — как ручеёк журчит. Только мы сразу её ведьмовское нутро разгадали. Как явилась она — так всё с богачами крутится-милуется, всё возле них, день и ночь им нашёптывает-наговаривает. Вот и дошепталась — начали у них расти ядовитые зубы, как у змеев-гадов. А зачем им зубы? — ясное дело: на нас, на холстину да овчину. Чуть что не по них, зубами хвать человека — и он от яда тут же умирает. А уж гордые стали — куда там прежние времена вспоминать! Уже и на заикнись, что мы, мол, родня. Сразу границу провели: вот мы — белая кость, лучшие из лучших, а вы, дрянь да рвань, сюда и не суйтесь, а то укусим-ужалим.

Тошно стало жить, а больше того тошно, что справедливости в этом нет. Все мы одного корня, одного рода, а вредная ведьма будто черту провела, поделила народ на змеев-гадов ядовитых и тех, кого они ядом травят-губят. Заело меня, выбил я пару зубов у особенно пакостных змеев — посмотреть хотел, как такое бывает. Время провёл не в безделье — сварил особое зелье. Если есть у тебя ядовитые зубы — хоть глоток хлебнув, враз их лишишься, а если нет — вырастут, не успеешь глазом моргнуть. Вот это, думаю, по справедливости: что одним дано для обиды-кровопролития, то и другие себе рано или поздно получат для защиты-обороны. Пришлось мне, правда, из дому уехать, в степи жить, чтобы змеи за мной не явились, зубами не вцепились. Вот, видите, зелья целая бутылка получилась — берегу её пуще глаза, чтобы не прознала какая зараза.

- Что же это за ведьма, — спрашивает Марица, — откуда взялась?

- Эх, мне бы знать — я бы к ней наведался, ей бы тоже выбил ядовитые зубы! А что — может, вместе с вами на её след нападём? Звать меня Кун, буду вам другом-попутчиком.

И пошли они дальше впятером — Марица, Нур, Соль, Кун да его конь. Море переплыли, поля переехали, уже и человеческого жилья вокруг не стало — всё дикие места. Вот как-то видят они впереди лес — деревья до небес, да только деревья эти словно бы кто-то с корнем вырывает, в небо кидает — так и летят вверх корнями, кувыркаются, на землю нескоро опускаются. Такой треск да вой стоит, что хоть беги!

- Что же за великан там лютует-бушует? — думают путники. Пока думали, в лесу всё затихло.

- Давайте, — говорит Нур, — подойдём поближе. Великан-то вроде успокоился, авось не тронет нас.

Подошли они ближе — всё тихо. Ступили на тропинку в лесу — никого. Идут, идут, вдруг видят — поляна, а на поляне — ну и чудища, ну и страшилища! Громадные да отвратные! Одно вроде крылатой кошки, другое — вроде рогатой волчицы. Лежат зверюги на траве рядышком и горько плачут, воем воют — слёзы рекой бегут, всю поляну залили-затопили. А вокруг деревьев, с корнем вырванных, навалено, словно буря прошла.

Долго путники на них смотрели, заговорить не решались. Наконец крылатая кошка подняла свою башку, осмотрелась-огляделась, гостей увидала. Громче прежнего завыла-заныла, хвостом виляет, лапой слёзы утирает:

- Зачем вы пришли, чего тут не видали? Небось, глядите на нас да радуетесь: вот, мол, поделом чудовищам!

- Отчего же нам радоваться, на вас глядя? — удивилась Марица. — Мы вас не знаем, не видали, не слыхали, и о чём вы плачете — догадаться не можем.

Тут и волчица рогатая своими рогами затрясла, поднялась на лапы:

- Тут и знать нечего. Были мы могучими ведьмами-колдуньями, творили что хотели, страха не знали, а теперь вот стали чудищами отвратными, сидим в самой чаще, на люди не показаться — засмеют ведь. Никто нас больше не боится, всякий дразнится — как же нам не плакать?

- Это всё ты виновата, волчья пасть! —говорит кошка, дерево лапой хвать — и давай махать. По рогам волчицу бьёт, а та не отстаёт — другое дерево схватила и кошку по хребту охаживает, да кричит: «Это ты виновата, драная шкура!» Дрались они, дрались, много леса вокруг перепортили. Наконец устали, легли рядышком и опять заплакали.

- Ну что вы рыдаете, —рассердился Соль, —лучше бы рассказали всё порядком! Видел я ведьм, они нисколько на вас не похожи. Как же вас угораздило в таких страшилищ превратиться?

Стали кошка и волчица наперебой рассказывать:

- Было нас три сестры-красавицы, ведьмы одна другой сильнее. Жили мы дружно, дворец себе построили, ведьмовским искусствам учились все вместе. Однажды младшая наша сестрёнка говорит: «Что это мы все одни и те же чары учим? Чем же мы тогда друг от друга отличаемся? Давайте каждая выберет себе чары по душе, да их и станет учить». Так мы и сделали. Старшая сестра — та, которая сейчас в крылатую кошку превратилась, —выбрала чары обмана, зависти, научилась готовить зелья приворотные-отворотные, чтобы между людьми вражда-ссора,обида-ревность не прекращались. Стали её люди звать соблазнительницей, обманщицей, притворщицей. Средняя сестра — сейчас, вон, рогатая волчица — выбрала чары жуткие, научилась страх нагонять, с ума сводить, подчинять и в рабов превращать. Прослыла она жестокой правительницей, перед которой все вокруг — как мошки мелкие, без воли и без разума. Но младшая сестричка хитрее оказалась: она все наши чары выучила, да ещё свои — тысячу способов, как живых жизни лишать. Приходила туда, где старшие сёстры всех стращали-совращали,мучили-морочили, и говорила сладким голосом, что нет теперь другого спасения, кроме смерти. А смерть, мол, добрая, ласковая, от мук избавляет, покой доставляет. И многие к ней спешили, умоляли освободить от непосильных страданий. И стала её власть больше нашей — её ждали, а нас гнали. Тут поняли мы, что младшенькая сестричка нас обманула, да поздно было. Отняла она наши силы, превратила нас в чудовищ, да ещё смеётся: на кого, говорит, похожи были, такими и станете. Вот и стали мы кошкой с крыльями да волчицей с рогами — ни звери, ни птицы, жуткие страшилища. И ничего мы с ней поделать не можем.

- Постойте,— говорит Марица, —раз она всюду смерть посылает, так не она ли мою страну заразу навела?

- Она, кто же ещё, — кивают чудища. —Там её не признали, не обрадовались, вот она и отомстила. Сейчас-то, небось, никого в живых не осталось.

- Я осталась,—отвечает Марица, — и я с неё спрошу за каждого умершего от её поветрия.

- Где тебе! — смеются две сестры. — Она тебя и близко ко дворцу не подпустит — как муху, смахнёт, как букашку, сомнёт!

- Это мы ещё посмотрим, —говорит Нур. — А скажите-ка, отчего в наших лесах столько нечисти, кровопийц да гадов?

- Она, она напустила, —отвечают сёстры. —Нечего, говорит, людям по лесам ходить, охотиться, ягоды собирать, пусть от страха трясутся, в лес не суются.

- Это она от меня научилась, —жалуется рогатая волчица.

- А отчего на мою деревню ведьмы налетели? — спрашивает Соль. — Ни одного человека в живых не оставили, всех запугали-заморочили.

- Это тоже её рук дело, —говорит крылатая кошка. —Я её научила, как морок наводить. Не понравилось ей, что люди там дружно да весело жили, ни ночи, ни дня не боялись, над ведьмами смеялись, данью откупаться не хотели, —вот и решила их проучить.

- А отчего у меня дома богачи себе змеиные зубы поотращивали? —спрашивает Кун. —Не она ли сама надоумила?

- Она, больше некому, —кивают две сестры. —Это уж её собственное колдовство, особо она всякие яды-отравы любит.

- Ну спасибо вам, чудовища, вырастили сестричку, воспитали! —говорит Соль. —Поделом вам страхолюдными тварями по земле ходить, ещё мало вам наказания. А с вашей младшей сестричкой мы сами побеседуем — задолжала она нам, выходит, и должок немал.

- Ох, не одолеть вам её, убьёт она вас всех, моргнуть не успеете, — причитают две сестры.

- А вы за нас не беспокойтесь, не ваше это дело, — говорит Кун сердито. — За себя-то постоять не смогли, колдуньи, тоже мне, так не учите других. Идём, ребята, нечего их слушать.

И пошли они — четверо да конь — прямо в тёмный лес. С виду он страшен и внутри не лучше. Ни птичек не слышно, ни зверей не видно, вместо травы — мшаники да лишайники, деревья стоят — не колышатся, птичьи песни не слышатся, в овраги и заглядывать страшно — темно там и что-то во тьме шевелится.

- Вот что, друзья, —говорит Нур, —в этаком лесу потеряться недолго. Давайте-ка разделим всё, что у нас с собой есть, на четыре части, и каждый себе часть возьмёт, чтобы одному не пропасть, случись что.

Так и сделали: разделили припасы, чудесные жёлуди, порошок от морока, зелье от ядовитых зубов — всё по четырём сумкам разложили.

- Ну, теперь, друзья, осторожно шагаем,путь проверяем, друг друга из виду не теряем!

Так и шли весь день. К ночи в лесу вовсе страшно стало — тени вокруг пляшут, крыльями машут, из-под деревьев будто злые глаза глядят, выследить хотят. Кое-как нашли местечко на поляне, решили там переночевать. Ручей там рядом бежит, только вода в нём мутная, тёмная, никому её пить не захотелось. Под деревьями травка нашлась, да только конь её есть не захотел, остался голодным.

Развели путники костерок, сели, поели:

- Спать всем вместе нельзя — подкрадётся враг незаметно. Давайте по очереди в карауле стоять: сперва Нур, потом Соль, а к утру ближе — Кун. А Марице пусть спится, умаялась девочка, еле ноги передвигает.

Так и сделали. Упала Марица от усталости под дерево, дорожный мешок свой не снимая, и сразу уснула. Сны ей снятся один другого страшнее и всё кажется, что невидимая беда приближается. Ворочалась она, ворочалась, маялась, маялась, да и проснулась. Глядит — костёр погас, все три друга на земле лежат, глаза закрыли. Принялась Марица их будить — не просыпаются, только и видно, что живы, дышат еле-еле. Решила она дров принести да снова костёр развести — а угли уже остыли, запасённый хворост кончился, а идти в тёмную чащу страшно. Пока Марица так металась, друзей разбудить пыталась, видит — кто-то плывет по ручью: тень высокая, выше деревьев, руками размахивает, а рот шире ворот, словно кричит, а слов не слышно. Испугалась Марица, себя не помня, на коня вскочила и понеслась куда глаза глядят. Долго ли, недолго ли ехала — не помнила, остановился конь. Бока ходят, с губ пена падает, ноги дрожат — измучился совсем. Слезла Марица на землю. Огляделась — а лес совсем другой: деревья тонкие, стройные, под ними травка шёлковая, сквозь листья солнышко заглядывает. А посреди поляны стоит дворец — о таких даже в сказках не рассказывают. Стены словно из древесных стволов, крыша — будто сомкнутые ветки, занавески на окошках — как листочки, узоры на ставнях — как лесные цветочки. А на пороге стоит красавица, улыбается, рукой манит:

- Входи, девочка, устала ты по тёмному лесу скакать. И коня своего заводи, мы его в конюшне почистим, помоем, накормим, напоим.

Обрадовалась было Марица, да вовремя вспомнила, что в этом лесу они с друзьями ведьму-младшую сестру встретить ожидали. Поблагодарила она красавицу:

- Спасибо за ласку, только дай мне коня самой в конюшню отвести. Он у меня дикий, норовистый, чужим в руки не даётся.

- Ну, веди.

Повела Марица коня, а сама украдкой руку в мешок сунула, нащупала мешочек с порошком Соля, взяла щепотку и вокруг себя рассыпала. Сразу всё померкло — ни солнца, ни деревьев, не зелёных листочков, ни лесных цветочков. Стоят вокруг голые стволы, стелется под ногами пыльный мох, с сухих сучьев вороны каркают да филины таращатся. И дворец — страшный сруб, чёрный, червями источенный, и конюшня — гнилой сарай, в яслях вместо овса труха, вместо ячменя — жуки-пауки, вместо воды в колоде — гной. Всё поняла Марица, но виду не подала. Привязала коня в стойле, да некрепко — чтобы мог сам отвязаться и убежать. Умный конь труху да жуков не ест, вонючего гноя не пьёт, стоит, голову опустив, словно понимает, в какую беду попал. Марица ему тихо шепчет: «Я тебя не брошу!», —а конь кивает.

Пошла девушка за хозяйкой во дворец, да снова щепотку порошка вокруг бросила. Глядь — а хозяйка-то тоже была мороком окутана, а теперь видится как есть: чёрная змея с девичьей головой да с руками, а вместо волос на голове тоже змеи извиваются, друг друга ужалить пытаются.

Вошли они внутрь, хозяйка и говорит:

- Вот мой тронный зал, садись, поешь со мной.

Снова бросила Марица горстку волшебного порошка — и точно в могиле оказалась. Вместо светлого дворца — гнилой сарай:стены мокрые, влагой сочатся, посреди зала груда земли, сеном засыпанная, по краям — трухлявые пни. Догадалась она, что без чудесного порошка увидела бы стены, обитые шелками, стол, накрытый парчовой скатертью, да кресла, золотом украшенные. На куче земли — куски коры, а на них угощение разложено: гусеницы, черви, пиявки, навоз, гнилая трава, тина болотная. Хозяйка гостью потчует, а Марица украдкой из сумки таскает кусочки хлеба и ест.

- Ну, —говорит хозяйка, —если отдохнула, гостья дорогая, расскажи, откуда идёшь, чего в наших краях ищешь. Может, я тебе и помогу.

- Я иду издалека — ищу страшную ведьму, которая на мою страну заразу напустила, весь народ погубила. Никого в живых не осталось, одна я, может, и уцелела.

- Слышала я про эту ведьму, —говорит змея, —да только её владения далеко, туда тебе ни за что не добраться. Живёт она на острове посреди горючего моря, сторожат её владения огненные драконы да могильные псы, а на остров ведёт мост из человечьих черепов, и кто идёт по тому мосту, того черепа за ноги кусают.

- А не знаешь ли ты, хозяюшка, кто в лесах нечисть разводит — тварей разных,кровопийц заразных?

- Как не знать, знаю — она, проклятая ведьма, неймётся ей, всё думает, как бы напакостить.

- Может, ты знаешь и кто на лесное село колдуний напустил? Всех до последнего человека они с ума свели, мороками заморочили.

- И это её рук дело, —отвечает змея, а у самой гадюки на голове так и шипят. —Не может она видеть, как люди живут-веселятся, её не боятся.

- А кто же научил богатых степняков змеиные зубы отращивать и своим ядом непокорных травить — не она ли?

- И об этом ты слышала, —говорит ведьма, а у самой пальцы от злобы в кулаки сжимаются, глаза со змеиными зрачками жёлтым огнём горят. —Да, и это она удумала, чтобы заставить людей меж собой воевать-враждовать. Только что тебе за дело до этого? Твоих родных всё равно не вернуть, не воскресить — зачем тебе к ведьме? Оставайся здесь, у меня — тут тишина, никто тебя, сироту, не обидит, не обделит, куском не попрекнёт. А я тебе буду вместо старшей сестрицы, научу вошлебству лесному, ремёслам чудесным...

- Знаю я, какова ты сестра, — говорит Марица, встав с гнилого пня. — Видела твоих старших сестриц — кошку да волчицу, видела, что ты с ними сделала. Болтаешь ты ловко, ведьма, но меня не переговоришь. Я вижу и дворец твой, на склеп похожий, и угощение твоё из пиявок да червей, и саму тебя — змеищу пакостную! Говори, зачем ты мою страну под корень извела?

- Ах ты дрянная девчонка, —зашипела змея, —научилась где-то колдовским хитростям и пришла со мной, великой ведьмой, спорить! Вот за это я твою страну и обезлюдила-опаскудила — не хотели там люди со смертью примириться, мне покориться, не желали мной восхищаться, смерть свою любить! Так и со всеми вами будет!

- Не спеши, гадина, —говорит Марица, а сама руку в мешок потихоньку опускает. —Ты, говорят, смерть приносишь, да ещё благодарности за это ждёшь. Ну так зови свою смерть, да порадоваться не забудь!

Змея выползла из-за стола, руки к Марице тянет, шипит злобно:

- А ты, девчонка, глупее, чем я думала: меня зовёшь к ответу, а сама закон гостеприимства нарушаешь. Сперва ела со мной за одним столом, потом меня же грозишь убить?

- Я за твоим столом не ела, —отвечает сирота, —ни куска твоих поганых угощений не попробовала. И конь мой твою тухлятину не ест. Обещала я, что, как тебя встречу, расправлюсь с тобой, — и расправлюсь.

Взвыла ведьма, взмахнула руками — гнилая чёрная крыша начала на голову Марице падать, стены стали сдвигаться, а ведьма отступила наружу и хохочет:

- Погибай тут, глупая девчонка! Не тебе со мной силами мериться!

Взяла Марица горсть чудесных желудей, рассыпала вокруг себя — мига не прошло, поднялись всюду молодые стройные дубы, стволы их всё толще, ветви всё крепче. Разорвали они земляные могильные стены, разметали крышу — солнце осветило поляну, а змея, когда на неё солнечный лучик пал, закричала нечеловеческим голосом, завизжала, под деревья побежала. Шкура её дымится, шелушится, чёрная кровь сочится.

- Ах так?! Тогда я сама тебя убью, мелкая мушка, жалкая лягушка! — кричит змея и кидается на Марицу, распахнув пасть с острыми зубами. На зубах яд блестит, где на землю падёт— земля корчами идёт, где капля на траву попадает — вся трава пропадает.

Схватила Марица покрепче склянку с зельем, которое Кун варил, плеснула прямо в пасть змее — ядовитые зубы у неё исчезли. Но змеища на девушку бросилась, вьётся вокруг Марицы, кольцами изгибается.

- Глупая девчонка! — шипит змея. — Останься со мной, стань как я! Я тебе драгоценный подарок сделаю, такого ты нигде больше не найдёшь.

- Что ты можешь дать, змея подколодная?

- Дам я тебе бессмертие и вечную молодость! — шипит ведьма. — Будешь вечно прекрасной, вечно будешь наслаждаться властью и могуществом!

- Нет уж, — говорит Марица. — Не хватало мне ещё змеищей по земле ползать!

Свистнула тут змея громко, так, что земля закачалась,—и полезли из земли жуткие гады: змеи, сколопендры, пауки, сороконожки — все на Марицу кинулись. Испугалась сирота— нечем ей от чудищ защититься. «Вот и меня смерть нашла», —думает.

Да рано себя похоронила! Откуда ни возьмись, выбегают из чащи три друга — Нур, Соль и Кун, —и бросаются на чудищ. Нур кулаком бьёт, Соль бичом хлещет, Кун шашкой рубит. В мгновение ока очистили полянку, поймали змею-беглянку и отрубили ей голову. Подбежали к Марице, обняли, слёзы ей вытерли:

- Ну не плачь, победили мы всех, нет больше на свете мерзкой ведьмы.

Взяли они по горсти желудей, разбросали повсюду — где была гниль да отрава,поднялась дубрава, в ней олени заскакали, кабаны побежали, птицы запели, цветы зацвели, вся нечисть, что в земле ещё оставалась, погибла.

- Как же вы проснулись, друзья? — спрашивает Марица. — Я уж думала: никогда вас разбудить не удастся!

- Как только ты ведьму зельем облила, её чары кончились, мы проснулись, а где мы — не можем понять. Взяли чудесный порошок, рассыпали вокруг — а мы в двух шагах от её логова! Побежали скорее — и видишь, как вовремя успели. А теперь пойдём-ка отсюда.

- Нет, подождите, — говорит девушка, — у неё тут сокровище спрятано. Негоже ему здесь оставаться.

Пошла она в развалины дворца, где корни дубов уже всю землю подняли, смотрит — на одном дубе на ветке ларец висит. Нур подошёл к дереву, погладил ствол:

- Дуб, дубочек,нагнись-наклонись, дай нам освободить тебя от груза-обузы.

Дуб нагнул ветку, ларец в руки Марице упал.

- Что она в этом ларце хранит? Что за сокровище? — наперебой спрашивают друзья.

- Это бессмертие. Она его украла и в ларец спрятала, чтобы оно никому не досталось.

Идут они назад по лесу, а навстречу им — крылатая кошка да рогатая волчица. Прыгают-скачут, от радости плачут:

- Победили вы змею-сестрицу! Теперь мы будем всеми править, а других ни в грош не ставить! Пришло наше время!

Посмотрели на них герои — рассмеялись:

- Куда вам править, вы себе облик-то женский вернуть не можете. Так и будете с крыльями до рогами бегать, —и ушли.

Вернулись они все по домам. Куна с почётом приняли братья-степняки, он их от кровопийц со змеиными зубами избавил. Соля все лесные жители вышли встречать — вместе со смертью ведьмы исчезла и колдовская трава, и ведьмы из леса поразбежались. Нур вернулся домой и стал повсюду в гнилых, сырых, неприютных местах жёлуди рассыпать — росли там светлые дубравы,а ему прибавлялось славы.

А Марица бессмертие себе не взяла — отдала его народу. Поэтому он бессмертен и вечно молод, никогда он не исчезнет, никогда не прервётся. Вечен её род на земле, и самые чёрные силы его не истребят, потому что главное сокровище принадлежит ему.

Дракон и ласточка

Давным-давно, когда людей на земле было меньше нынешнего, жил-был в одном городке парень, на все руки мастер. Он и плотник, он и кузнец, и по камню резать умел, и по дереву, и мосты строить был обучен, и гати стелить привык, и коней объезжать, и поле пахать. Был он сирота, с детства своим трудом жил, вот и научился всему. Одного только не умел — мечом махать да саблей рубить. Мирное было время, спокойное, мечи затупились, сабли заржавели, сёдла боевые в сараях рассохлись. Про давние битвы-сечи только старые старики рассказывали.

Звали парня Юро, красавец на загляденье, умный да работящий — во всём городке по нём девки сохли. Только строгие отцы заглядываться на него не велели — сирота, ни кола, ни двора, всю жизнь в работе. Этак и дочке любезной, если замуж за него выскочит, придётся рукава засучить да трудиться с утра дотемна. Мало ли других женихов, побогаче?

А Юро об этом не горевал, не торопился осесть на одном месте, везде ходил, за любую работу брался, кому мог — всем помогал, поэтому в городке его любили. Как-то раз приехали купцы столичные, навезли невиданных товаров, такие чудеса показывали, какие и придумать-то нелегко. Тут тебе и ткани тонкие, и сёдла богатые, и кони чистых кровей, и посуда позолоченная, и разные диковины. Смотрел на это Юро и думал: « Умеют же люди такую красоту делать! Вот бы посмотреть, как у них это выходит!»

Стал он расспрашивать купцов, где эти чудеса делаются, купцы его в столицу посылают: там и мастерские, и мастера. «А что, — думает Юро, — схожу-ка я в самом деле в столицу! Людей посмотрю, себя покажу, вернусь — землякам расскажу».

Завернул он в узелок краюшку хлеба да яблочко и пошёл по дороге. Купцы говорили, там и идти-то всего ничего: три дня — и будешь в самой столице.

В первый день хорошо ему было идти, весело: солнце светит, птицы поют-заливаются, ветерок прохладный налетает и не жарко. Заночевал Юро в овражке у ручейка, а утром — снова в путь. Только в этот день хуже прошлого: откуда ни возьмись натянуло тучи, из-под них вихри задувают, по дороге пыль несётся, на дубах вороны кричат. По всему видно — гроза будет.

— Ну, грозы я не боюсь, — решил парень и снова в овражке на ночь устроился. В самую полночь слышит он вой и грохот, на грозу совсем не похожий. Ветер ревёт, деревья до земли клонит, впереди по дороге среди ночи заря разгорелась. С чего бы солнце на западе вставало в неурочный час? Улучил Юро минутку, когда ветер стих, забрался на дерево, посмотрел туда: нет, это не заря, не солнце встаёт, это горит богатая столица! Дым чёрными клубами к облакам поднимается, а за городскими стенами пламя полыхает.

Спрыгнул парень с дерева, подхватил свой узелок и побежал что было мочи по дороге. Да только беги — не беги, делу уже не поможешь. Когда рассвело, увидел Юро на холме вместо города одни развалины. Всё черно от сажи, на пепелище люди плачут, горячие угли раскапывают — не уцелело ли чего из имущества. А по улицам мёртвые лежат — кого камнем зашибло, кто от дыма задохнулся, но больше всего таких, кто заживо сгорел, только кости остались.

Пошёл Юро по городу: где уцелевшее добро собрать поможет, где ребёнка плачущего из подвала достанет, где воды принесёт — угли залить.

— Что у вас случилось, из-за чего такой пожар? — спрашивает. — Неужто каменный город так страшно гореть может?

— То не простой пожар, — отвечают жители, — то драконов огонь. От него и камень, и железо — всё горит. Видел кости на улицах? Это те, кто под драконово дыхание попал.

— Что это за диво такое — дракон? Никогда о таком не слышал. Откуда он взялся?

Стали жители рассказывать:

— Откуда он взялся — сами не знаем, да только теперь он здесь, неподалёку от города поселился. С виду чудище страшное, ящер с крыльями, чешуя чёрная, брюхо жёлтое, глаза красным пламенем горят. На голове у него два рога, на лапах — когти как серпы, длинные да острые. Летает, огнём дышит, кто под это дыхание попадёт — сгорит на месте, как пучок соломы. Прилетело чудище к нашему царю и стало требовать себе жертвы: каждый месяц — по десять молодых парней, по десять девушек, по сто коней и по десять пудов золота. Парни, говорит, будут ему стражей, девушки — жёнами, коней он станет есть, а на золоте спать. Три дня назад он прилетал, царь обещал подумать, два дня назад прилетал — царь сказал, что поразмыслит, а вчера прилетел изверг снова, и царь сказал, что жертв ему не даст, а самого дракона изведёт. Разозлился дракон, разъярился и весь город спалил. А царю сказал, что его самого и город помилует, если дадут ему дань втрое больше, а сроку на раздумья дал месяц. Или, говорит, пусть кто-нибудь из вас выйдет со мною на бой, победит — отступлюсь, проиграет — платите мне дань. Вот такая напасть: что так, что эдак весь город обезлюдеет.

«Странные дела, — думает Юро, — сроду о драконах у нас не слышали, откуда он появился, да почему такой злобный?»

— А куда полетело чудище? — спрашивает.

— Вон туда, за холмы, за лес, там в горах пещера, там он и живёт.

Подумал Юро, поразмыслил: нельзя ведь, чтобы гад чешуйчатый людей тиранил! Найти бы кого-то, кто о драконах хоть чуть знает, да где их найдёшь?

Как бы то ни было, отправился он в путь. День идёт, два идёт — ни дороги, ни жилья человеческого, пусто в холмах. На третий день к вечеру заметил с холма дымок в ложбинке. Пошёл Юро туда, видит — горит на склоне холма костерок, а перед ним сидит старый дедушка, с виду худой, хилый, белая борода до колен. Поставил на таган котелок, варит ужин.

— Садись, — говорит, — со мной, добрый молодец, поешь, а то мне одному многовато каши.

— Спасибо, дедушка, — говорит Юро, — давай и моё яблочко пополам разделим. А откуда ты идёшь? Не с гор ли?

— С гор, с гор, — отвечает старичок. — Я иду по следу дракона. Далеко в горах пробудилось страшилище крылатое, полетело туда, где людей побольше, хочет их мучить и жить припеваючи. Это у драконов в обычае.

— А ты, дедушка, о драконах знаешь? — обрадовался Юро. — Мы-то в наших краях и не слыхали никогда о таком страхе. Кто они такие, откуда берутся?

— Это твари древние, вредные, издавна они людей ненавидят. А отчего так — я тебе расскажу, этого больше никто не знает. Давным-давно, когда на земле только-только люди появились, жить им было тяжко. Не знали они, как дома строить, как пищу на огне варить, как одеваться, чтобы зимой не мёрзнуть. Прятались, как звери, в пещерах, всего боялись, жили недолго — опасна была жизнь. Смотрели они на небо и думали: вот бы те огоньки, что на небе горят, на землю спустить — стало бы теплее, уютнее. Огонь не раз падал с неба, но руками его не удержишь — жжётся, шкурой не поймаешь — прогорит и погаснет. Наконец один человек — самый умный, видно, был — увидел, что с неба снова падает искорка огня, побежал за ней и подставил ей ветку. Огонь сел на ветку, горит, светит и греет, неси его куда хочешь. Понёс его герой домой, в пещеру, но тут его заметил дракон. Тот дракон был нынешнему не чета — это был самый большой, самый древний дракон, он жил под толщей земли, там, где вечное пламя. Оно сродни небесному, но не светит, а только жжёт. Звёздное пламя — молодое, светлое, а пламя земли — старое, горячее, текучее... Ну да не об этом речь. Увидел дракон бегущего героя с огнём и решил его отнять. Не хватало ещё, чтобы люди научились управлять огнём! До этого только драконы умели вдыхать в себя подземный огонь и потом его выдыхать. Погнался дракон за героем, рычит, зубами щёлкает, огнём плюётся, вот-вот догонит. На своё счастье, увидел герой летящую ласточку. «Ласточка, ласточка, не дай небесной искре упасть на землю, отнеси её людям, меня сейчас дракон съест!» Ласточка подхватила ветку и понесла её по воздуху, а дракон прыгнул с горы вниз, прямо на героя, и убил его. А потом полетел за ласточкой. Летел, летел, почти догнал, ударил когтем — поранил птичке грудь, разлилась у неё по перьям кровь. Но ласточка увернулась и полетела дальше. Устал дракон, успел только напоследок схватить храбрую птичку зубами за хвост, вырвал перья посередине и отстал. Поэтому у ласточки красная грудь и хвост вилочкой. А люди получили огонь и зовут его именем погибшего героя.

— А дракон? — спрашивает Юро.

— А дракон с тех пор стал ненавидеть людей и потомкам своим эту ненависть передал.

— Значит, этот дракон, что наш город разрушил, — потомок того, древнего?

— Выходит, так, — отвечает дед. — В прежние времена люди много раз с драконами сражались и знали, что договор с драконом заключать нельзя. О чём бы ни договаривались, дракон рано или поздно сумеет договор обойти или нарушить, и тогда человеку несдобровать!

— Что же нам делать? — огорчился Юро. — И сражаться с чудищем некому, и дать ему, что он просит, нельзя, это ведь будет договор.

— Придётся драться, — говорит дед. — Что значит некому? Думаешь, герои сразу драконоборцами рождались? Этому научиться можно, если умеешь отличать добро от зла, не боишься за себя и на договор с драконом не пойдёшь. Против храбрости и ума у драконов только сила и хитрость, а это оружие ненадёжное...

— Дедушка, — просит Юро, — а как научиться сражаться с драконами?

— Ты, никак, хочешь с ним биться? — хитро улыбается дед. — Раз так, я тебе скажу, что нужно сделать. Но сперва подумай: готов ли ты жизнью рискнуть, боли и смерти не убоявшись, готов ли драконью кровь пролить ради людей?

Задумался Юро, нахмурился. Никогда ещё ему с настоящим врагом сражаться не доводилось, он и драться-то едва умел. А вдруг не хватит у него сил и храбрости против дракона?

Вздохнул он тяжело и сказал честно:

— Не знаю, дедушка, сумею ли с драконом справиться, но надо, чтобы кто-то вышел против него. Если у меня не получится его победить — глядишь, другой найдётся, храбрее и умнее меня...

— Вот это ты правильно говоришь, — одобрил старик. — Ты ещё молодой, жизнью не рисковал, настоящих опасностей не видел, поэтому страх тебе кажется там, где бояться нечего, а где нужно опасаться, тебе не страшно. Но это с опытом придёт, а пока слушай...

Рассказал парню дед, как найти в лесной глуши дом кузнеца — он знает, как сделать подходящее оружие для боя с драконом.

— Найди того кузнеца, а уж он тебе скажет, что дальше делать. А я пойду в столицу — может, чем помогу.

Переночевали они ночь у костра, а утром распрощались и пошли каждый своей дорогой.

Идёт Юро тропинкой, которую дед указал, лес вокруг всё гуще, деревья всё толще, солнце сквозь ветки совсем уже не светит. Жутковато ему, но надо идти: раз решил с драконом воевать — отступать негоже.

Шёл он, шёл до самой ночи, темно вокруг стало, хоть глаз выколи, совсем парень растерялся: не заблудился ли, не сошёл ли с тропинки? Вдруг видит — вдалеке сквозь кусты огонёк проглянул. Пригляделся Юро — не болотный ли светляк, не заманит ли в трясину? Но нет — живой огонёк, тёплый, ровно горит, к себе зовёт. Решился Юро и пошёл на огонёк. Вышел на полянку: стоит перед ним дом рубленый, корьём крытый, а поодаль — совсем низенькая избушка, на крыше у неё не кора, не солома — дёрн зелёный. Ни души не видно, только светится окошко в доме.

Постучал Юро в тесовую дверь, из дома голос:

— Кто таков ночью по лесу ходит? Чего тебе надо?

Теперь Юро уже не страшно — то не чудище лесное, человек говорит. Отвечает парень:

— Я путник прохожий, ищу мастера-кузнеца, по всей стране славного. Говорили мне, что он живёт здесь, в лесу, вдали от людей. Если знаешь его — сделай милость, подскажи, долго ли мне ещё идти?

Открылась перед ним дверь, а на пороге — великан-богатырь, росту такого, что притолока ему низка, плечи шире дверей, борода лопатой, ручищи здоровенные — такими только подковы гнуть и ломы железные узлами вязать.

— Никуда тебе идти не надо, я кузнец. Заходи в дом, садись к столу, да расскажи, как нашёл меня и по какому делу.

Юро всё без утайки рассказал — и про дракона, и про деда, что послал его на поиски. Выслушал его хозяин, покачал головой:

— Нешуточное дело ты затеял! Давно уже в мире драконоборцев не бывало. Да ведь и драконов уж столько веков не видали... Ладно, парень, подумаю, как тебе помочь. Всё вспомню, что про драконов знаю. Отдыхай пока, а с утра начнём работу.

Утром, чуть свет, поднялся Юро и вместе с хозяином принялся горн кузнечный разогревать. Угля натаскал, воды принёс, кузню чисто подмёл. Дело кузнечное Юро было знакомо, кузнец глядел на него да похваливал.

— Знаешь работу — значит, не пропадёшь, как до дела дойдёт.

— А что за дело-то? — спрашивает парень.

— А ты не слыхал? — удивился кузнец. — Кто на дракона идёт, тот должен сам себе оружие сковать. Если другой мастер его сделает — тоже неплохо, но чужими руками сделанное оружие не будет тебе служить так верно, как то, что ты сам из огня вынул. Огонь — наше главное оружие, всё, что мы умеем, нам огнём дано. Без него не было бы у нас ни железа, ни горшков глиняных, ни кирпичей... Через огонь человек с железом роднится. Потому и оружие, и брони себе драконоборцы куют сами. Я тебе только помогу.

— Какое же мне оружие сделать? — задумался Юро. — Я ведь никогда и в руках его не держал.

— Если совет мой примешь — я тебе раскрою один секрет, — говорит кузнец. — Славное оружие — меч, да только против чудовища им биться несподручно. Дракон громадный, ему твой меч — что иголка. Сунешься к нему близко — щёлкнет пастью, только тебя и видели! Сабля хороша, доброй саблей можно дракону голову отрубить. В умелых руках — чудо что за оружие, если всю жизнь ей владеть учился. А ты, парень, не воин, с саблей не управишься. Секира — грозная вещь, да хорошая секира будет тебе тяжела. Это для крепких мужей, а ты, друг, не обижайся, молод ещё, секира с тебя весом будет. Остаётся тебе одно оружие — копьё. Всем хорошо: можно им колоть, можно его бросить — полетит, да и близко врага не подпустит. Ни броня драконья, ни когти его тебе не страшны: достанешь чудище в глаз или в пасть. Скуём тебе копьё, а древко я сам вырежу из лучшего дерева.

На том и порешили. Начал кузнец Юро учить, какие у копий наконечники бывают, как их ковать, как закалять, как затачивать. День прошёл, второй, третий — к вечеру третьего дня сделал себе Юро наконечник какой нужно. Не длинный, ни короткий, не широкий, не узкий, не тяжёлый, не лёгкий — в самый раз. Вырезал кузнец в лесу крепкое молодое деревце, выстрогал, выгладил, наконечник насадил, укрепил намертво.

— Ну вот, теперь оружие у тебя есть, завтра начнём броню ковать.

День прошёл, другой, третий — выковал Юро себе шлем, железный пояс и щит. Украшать-отделывать броню некогда — дракон вот-вот вернётся в город, так и остались и шлем, и щит гладкими да блестящими.

— Гляди, — наставляет парня кузнец, — в пламя драконье не лезь — от него и металл горит, и камень не спасает. Крутись-вертись, прыгай-бегай, только бы пламя тебя не коснулось! И в драконью чешую зря копьём не тычь — не пробьёшь. Целься туда, где нет чешуи. Ну, идём, после работы нужно отдохнуть как положено!

Собрали они ужин, тут кузнец достаёт из подпола бочонок, а в бочонке что-то плещется:

— Вот, — говорит, — долго я хранил свой запасец, но пришло время откупорить. Выпьем за твой успех и за драконью погибель.

Вышиб кузнец пробку из бочонка — пошёл по дому запах дивный, незнакомый: в нём и мёд, и роса, и рябина, и земляника, и чего только нет! Только вдохнул Юро этот запах — вроде сил прибавилось. Отпил глоток — в голове просветлело, будто и не работал неделю не разгибаясь. Допил ковшик — вдесятеро сильнее себя почувствовал. Кузнец тоже хлебнул и ещё налил волшебного напитка в маленькую баклажку:

— Возьми с собой: мало ли какие труды предстоят, а один глоток тебе сразу силы вернёт. Да зря не трать — теперь такого вина никто уже делать не умеет, моё-то — последнее...

Всю ночь спал Юро как убитый, а наутро разбудил его кузнец раным-рано, только солнце показалось:

— Расстаёмся мы с тобой, сынок, если не навсегда, то надолго. Тебе надо спешить — дракон может и не сдержать слова, напасть раньше времени! Ну а если справишься, победишь мерзкую тварь — не забудь, пошли весточку. Давно я драконоборцев не видал, да и ты как бы не последний...

Обнял Юро кузнеца, как родного отца, поблагодарил за всё — за оружие и за науку и пошёл тропинкой, куда кузнец указал. Лес просветлел, рекой запахло, и на душе у Юро светло, не пришёл ещё страх битвы, не задумывался он, каково будет с чудищем сражаться. В полдень остановился он отдохнуть у ручейка; хорошо у воды, ветерок веет, тень от солнца укрывает, вода чистая, вкусная, зелёная свежая травка по берегу вьётся, а цветы у неё разные — и белые, и розовые, и синие, а рядом с цветами уже и семена поспели... Никогда раньше он такой травки не видел. Сидит Юро, глядит по сторонам — вдруг видит: закачалась от ветерка травка, полетели с неё семена, и где ни упадёт семечко — тут же вырастает травка, завивается, кудрявится, глядь — и уже пригорок весь зелёный, и цветочки раскрываются. Подивился Юро, любопытства ради набрал в карман семян удивительной травки — вдруг пригодятся.

Пошёл он дальше, вышел на речной обрыв — а в небе темным-темно от ласточек. Кружатся тысячи птиц над рекой, над берегом, кричат, плачут, а на обрыве люди с кирками да лопатами, спорят, ругаются, за бороды хватаются. Подошёл Юро:

— Что у вас за беда? Почему птицы так кричат?

Отвечают ему люди:

— Видишь, парень, какое у нас несчастье. Весной начал наш обрыв рушиться, осыпаться, заваливает наши лодки, сети, рыбацкие шалаши. Решили мы обрыв перекопать, всю глину убрать до самого камня. А в обрыве-то ласточки гнёзда устроили, птенцов выводят. Жаль их, безобидных птичек, а что поделать? Как нам ещё лодки спасти?

Тут и птицы слетелись к людям, кричат:

— За то вы хотите наших деток погубить? Мы за тридевять земель сюда летели, чтобы гнёзда свить, птенцов вывести, здесь ведь наш дом, мы всегда рядом с людьми жили, а теперь вы нас так обидеть хотите!

Говорит Юро:

— Погодите, птички! Подождите, добрые люди! Может, я смогу вашему горю помочь? Дайте мне день — я придумаю, как вас всех от беды избавить.

Согласились люди, побросали лопаты, и птицы перестали метаться, в гнёзда вернулись. Взял Юро семена удивительной травки, разбросал по всему обрыву — куда ни упадёт семечко, тут же появляется зелёный росток, тянется, вьётся, а на нём уже и цветочки готовые раскрываются. Не успели оглянуться — заплела травка весь обрыв, перестала осыпаться глина, накрепко связали её корни.

Вылетели ласточки, кричат Юро:

— Спасибо, герой, не забудем мы твоей услуги! Только позови — придём тебе на помощь, где бы ты ни был.

И рыбаки благодарят парня, по плечу хлопают:

— Не по душе нам было губить ласточек — говорят ведь, что в старину ласточка людям огонь принесла. У нас их всюду почитают. Если тебе какая помощь понадобится — зови, что сможем — сделаем.

Передохнул у них Юро и пошёл дальше, в город. Как лежал город в развалинах, так и лежит — не ставят люди новых домов, не убирают завалы, не сажают деревьев взамен тех, что дракон спалил. Ждут неминуемой гибели — со дня на день дракон вернётся, и нет им спасения, некому с чудищем бороться. Хоть дадут ему дань, хоть не дадут — всё равно погибать, не сразу, так потом.

Пришёл Юро к царскому дворцу, говорит страже:

— Доложите обо мне царю, я знаю, как с драконом справиться.

Стражники смеются:

— Да кто ты таков, мальчишка? Куда тебе к дракону — тебя комар насмерть заест! Подумаешь, богатырь нашёлся!

Юро бровью не ведёт:

— Доложите обо мне, я сам царю скажу, что да как, пусть он решает, верить мне или нет. С вас-то не убудет, а если я царю полезен окажусь — он и вас не забудет!

Думали стражники, думали, да и решили: худа не будет, если парнишка с царём повидается. Выставит его царь — и поделом, им-то какая забота?

Вот привели Юро в царские палаты: окна там побиты, ковры сгорели, стена вся в трещинах — не пощадил дракон и дворца. Царь спрашивает:

— Что тебе, храбрец? Говори, да быстро — скоро дракон вернётся, мне надо решать, что ему ответить.

Поклонился Юро царю и говорит:

— Помнится, дракон, когда в прошлый раз прилетал, город сжёг и людей погубил, сказал, что возьмёт с вас дань, если никто на бой с ним не выйдет. Так я выйду, дозволь мне, царь-государь!

Царь головой качает:

— Что ты говоришь, опомнись! Перевелись у нас бойцы-удальцы, некому мечом махать, некому секирой колоть, некому из лука стрелять. Привыкли мы к миру да покою, теперь не найти богатыря, который бы на смертный бой вышел.

Юро снова о том же:

— Дозволь мне с драконом биться! У меня и оружие есть, и броня подходящая. Да и про драконов я кое-что разузнал, понимаю, как его сразить, а самому в когти ему не попасть.

Задумался царь, потом говорит:

— Терять нам нечего: если не одолеешь дракона, так и так нам погибать. Попытай счастья — может, и удастся тебе чудище хоть поранить. Будет проклятому урок. Если сладишь с ним, победишь — проси любую награду, ни в чём тебе отказа не будет.

— Вот спасибо, царь-государь, — Юро отвечает, — только уж награду свою я после назову, как с победой вернусь. До тех пор чего зря мечтать...

Вышел царь на крыльцо и объявил: идёт удалец Юро на бой с драконом, если победит его — получит всё, чего ни пожелает. Отвели парню во дворце просторные покои, постелили мягкую перину, стали на стол блюда с угощением ставить. Только отказался Юро от царского гостеприимства:

— Не впрок мне будут ни перины, ни вино, ни угощения. Мне бы в тишине на вольном воздухе отдохнуть.

— Ну, как знаешь, — говорит царь.

Пошёл Юро из города, туда ходит, сюда, всё осматривает, запоминает. Выбрал он место для боя — лучше не придумаешь: поле ровное, ни канавки, ни ямки, а посреди поля — лесок в три деревца да ручеёк воробью напиться. Улёгся Юро под деревом, броню да копьё рядом положил да и уснул спокойно.

Среди ночи слышит — шум, гром, натянуло тучи, из-под них вихри задувают, по дороге пыль несётся, на дубах вороны кричат, словно гроза с громом-молнией пришла. Но не гром это, не молния — это дракон летит, громче грома ревёт, ярче молнии огнём дышит. Опустился дракон перед городскими воротами и зарычал что есть мочи:

— Ну как, человечишки, надумали покориться? Завтра ведите мне тридцать юношей, тридцать девушек и триста коней, да несите тридцать мешков золота! Юноши будут мне охраной, девушки — жёнами, коней стану есть, а на золоте — спать!

Вышел царь на крыльцо и отвечает дракону, как с Юро договорено:

— Погоди требовать добычу — сперва заслужи в бою. Выйдет против тебя удалец-драконоборец: одолеешь его — получишь свою дань, не одолеешь — пеняй на себя. Разрежем твою шкуру на сто кусков, разделим мясо на сто ломтей, выбьем сто зубов, разломаем сто костей — даже памяти от тебя не останется!

Рассвирепел дракон, зарычал, землю когтями роет, хвостом по бокам бьёт:

— Где ваш удалец? Пусть выходит и попробует, что такое драконий огонь!

Увидал Юро дракона — страшно стало: сидит на поле громадное чудище, голова как повозка, зубы в локоть, глаза — в котёл, когти — в лезвие косы. Как против такого выйти — даже подумать смелости не хватает. Тут вспомнил он слова деда, который его к кузнецу отправил: страх кажется там, где бояться нечего, а что опасно — то не пугает. Значит, сам я на себя страху напустил! — думает Юро. Встал он с мягкой травки, надел свой блестящий доспех, повесил на руку щит, взял копьё, а на пояс баклажку с волшебным вином привесил: готов на битву.

Вышел Юро на поле — а дракон над ним потешается:

— Ты, что ли, драться со мной хочешь? Да ты же козявка — одним пальцем тебя раздавлю и не замечу!

— Не хвались шкурой, пока зверя не убил, — Юро говорит. — Может, будет по-твоему, а может, и по-моему. Где твои зубы, где твои когти, где твой драконий огонь? Всё тебе пригодится!

Зарычал дракон, бросился на Юро, тот в сторону, пролетел дракон мимо. Другой раз понёсся дракон — снова удалец ускользнул. Поняло тогда чудище, что без огня ему Юро не одолеть, вдохнуло поглубже и выпустило облако пламени! Только Юро уже в лесочке стоял: лесочек загорелся, а сам он выскочил на поле цел-невредим. Глотнул он волшебного вина из баклажки — сил прибавилось. Больше прежнего рассвирепел дракон, снова пламенем дохнул — упал Юро на дно ручейка, вода высохла, а он живой-здоровый. Снова отпил он старинного вина — силы вернулись. Стал он тогда крутиться-вертеться, от огня уворачиваться, от когтей отскакивать. Видит — в третий раз дракон вдыхает, собирается погнём палить, а скрыться уже негде. Выставил Юро свой блестящий щит и пошёл на врага в открытую: пусть щит на себя огонь принимает, а копьё тем временем свою цель найдёт!

Дохнул дракон в третий раз — заклубилось вокруг Юро жгучее пламя, закрыло его от глаз людских. Люди, кто за битвой смотрел, решили — погиб удалец, плачут, горюют и о смелом драконоборце, и о своей судьбе. А Юро знай бежит вперёд, скрытый огненной тучей: дышать ему нечем, щит от огня раскалился, броня тяжела, копьё в руке дрожит, да отступать некуда: вот уже и драконья голова, ближе не подойти. Вспомнил Юро, что говорил ему кузнец: копьё надо прямо в глаз или в пасть дракону направить, там нет у него защитной чешуи, там копьё легко его пробьёт! Из последних сил размахнулся Юро копьём и всадил его прямо дракону в глотку. Насквозь прошло копьё, пробило дракона сквозь все его поганые потроха. Содрогнулось чудище, заревело, по траве покатилось, чёрной кровью обливаясь, да и упало замертво. А Юро от битвы да от огня так устал, что на ногах не устоял. Драконьим пламенем его опалило, смрадом из драконьей глотки отравило, упал он как мёртвый. А дракон, как подох, развалился на мелкие части. Чешуя песком рассыпалась, кости камнями раскатились, мясо пылью распалось. Осталась от дракона только маленькая мошка, взвилась она в воздух, полетела в город и залетела царю в рот, там и затаилась.

Люди и радуются, и плачут: рады, что чудище погибло, а печалятся, что герой-драконоборец пал, жизнью свою за них отдал. Понесли они Юро в город, в царский дворец, положили там, а сами пошли могилу рыть.

Случилось тогда, что в городе был один рыбак из тех, что Юро на реке встретил. Увидел он, чем битва кончилась, и побежал домой, своим рассказать про такое невиданное дело. Услышали его люди, услышали и ласточки:

— Что если можно героя воскресить, к жизни вернуть? Говорят, находили в древности живую воду: если одну косточку ею полить — живой человек на ноги встаёт.

Полетели ласточки во все концы света — живую воду разыскивать. Всюду побывали, везде поискали — в самом тёмном лесу под белым камнем нашли ручеёк, вокруг которого трава не вянет, цветы не сохнут. Брызнули водой из ручейка на мёртвую бабочку — встрепенулась она, крылышками шевельнула и полетела, брызнули на сухую веточку — стала она деревцем, деревце корни пустило, поднялось, зазеленело. Каждая ласточка набрала в клюв по капле живой воды, полетели они обратно, в город. Влетели в царский дворец, нашли Юро и стали по очереди на него из клюва капельки воды проливать. Куда капля попадёт — там взамен обожжённой кожи новая растёт, раны закрываются. Как закончилась вода — открыл Юро глаза, встал на ноги, сил у него прибавилось, глаза прояснились, память вернулась.

— Неужели победил я дракона? — спрашивает ласточек.

— Победил, да не совсем! — отвечают птички. — Осталась от него одна только мошка, спряталась в рот царю. Не миновать теперь беды — дракон в человечьем обличье живёт!

— Ну, это мы ещё посмотрим, — говорит Юро. Пошёл он к царю, кого ни встретит — все дивятся и радуются, что герой живой-здоровый. Пришёл к царю:

— Победил я чудище, где моя награда?

— Скажи, чего хочешь, — говорит царь.

— Скажу, — Юро отвечает, — только сначала разреши мне, царь-государь, взять перо с твоей шапки.

— Ну возьми, — удивился царь.

Встал Юро рядом с царским троном, взял у царя с шапки перо да пощекотал царю нос. Чихнул царь — мошка из его рта и вылетела.

«Эх, как же я теперь её поймаю! — Юро думает. — Вот бы мне самому стать ласточкой, тогда бы мошке от меня не уйти!»

Только подумал — стали его руки крыльями, ноги — птичьими лапками, нос — острым клювом, взлетел он в небо и погнался за мошкой. Мошка — на улицу, Юро за ней, мошка — в открытое окно, парень не отстаёт. Залетела мошка в дом — там её ласточка и нагнала, ударила и склевала. Тут дракону в самом деле пришёл конец. А драконоборец вернул себе человечий облик и назад отправился.

Весь город Юро встречает, впереди — царь:

— Ну, теперь-то скажи, чего хочешь в награду! Вдоволь у меня и богатства, и земли, и редких диковин, проси чего хочешь.

— Не хочу я ни богатства, ни владений, — говорит Юро, — а хочу, чтобы ты, царь, и все твои подданные поклялись за себя и за потомков своих никогда не заключать договор с драконом. Не будет этого — не будет у драконов и власти над людьми.

И все, кто в той стране жил, поклялись нерушимой клятвой: никогда с драконом не договариваться и сделок не заключать. Потому и теперь, когда драконы повсюду, та страна от них свободна, а драконоборцы её сильнее всех других.

Лида и морской владыка

Давным-давно стояла на морском берегу деревня, жили в ней рыбаки. Жил там и старый рыбак, может, сто лет он каждый день в море выходил, а может, и больше, всё о море знал. Появится на море лёгкая рябь — он уже ждёт урагана, лягут тяжкие тучи там, где море с небом сливается, — знает: будет назавтра ветер, а принесёт с чужого берега запах невиданных деревьев — и то старику знак: будет ясная тихая погода. В самую волну не боялся он на своей лодочке уходить далеко от берега, ни разу без улова не возвращался, сетей не терял, вёсел не топил — удачлив был на диво. И была у старика единственная внучка Лида. Всё умела, что умеет рыбачка: сети плести и чинить, рыбу впрок сушить и вялить, лодку смолить-конопатить, паруса шить да ждать на берегу ушедшего в море с утра до самых сумерек.

Дед внучку своим премудростям учил, да главное повторял что ни день: настанет трудный час — иди к морю, оно нас кормит, оно спасёт и поможет. Пока ты с морем рядом, как-нибудь да устроится жизнь. Это Лида накрепко запомнила, хоть и не было в её жизни очень уж чёрных дней.

Но всему конец приходит — пришёл и последний дедов час. Не стало старого рыбака, осталась его лодка навсегда на берегу, повисли сети навеки на сушилах, упал его парус и больше не поднимется. Лиде самой в море ходить не под силу, как жить дальше? Соседи и хотели бы помочь, да не могут — сами еле кормятся, а идти в город приживалкой по чужим дворам или подаяния просить — нет, этого выросшая у моря не сделает, гордость не позволяет. Загрустила Лида, заплакала, пошла на морской берег, села на перевёрнутую лодку. Сидит, по деду тоскует да по своей жизни, что теперь под уклон пойдёт.

Вечер тихий был, небо ясное, море гладкое, как шёлк, ни ветерка, ни облачка. Вдруг слышит Лида — забурлили морские воды, загудели, огромный вал поднялся до небес и катит на берег. Пена на нём белоснежная, словно конская грива, развевается, буруны кипят, будто крутятся колёса дивной кареты, заходящее солнце волну насквозь просвечивает, и горит она, как серебро. Выкатилась волна на берег, зашипела, отступила — остался на песке красавец-богатырь. Броня на нём серебряная, пояс жемчугом украшен, кудри белоснежные, как пена на волне, глаза синие, как морская глубина. Смотрит Лида — ни слова сказать не может, до того удивляется. А богатырь идёт к ней с ласковой речью:

— Что плачешь, девушка, о чём горюешь? Я твои слёзы за полдня пути увидел, твои вздохи за день пути услышал, приехал узнать, что у тебя за горе?

Встала Лида, отёрла слёзы, оправила платье:

— Не знаю, кто ты, славный богатырь, а за добрые слова спасибо. Не хотела я тревожить твой покой своими слезами да жалобами, только исполнила дедов завет: случится какое горе — иди к морю, оно поможет.

Рассказала Лида про свои несчастья всё без утайки. Выслушал её чудесный богатырь и говорит:

— Не зря, значит, я с другого берега ехал на своей морской колеснице, к тебе торопился. Я владыка морских глубин, все моря-океаны — моё царство. Волны морские — мои дикие кони, ветры над морем — мои посланники, чуда и гады глубинные — мои стада, а корабли, что по волнам плавают, — мои гости. Знаю я, как твоему горю помочь: если исполнишь всё по моему слову, будешь жить безбедно, в почёте и ласке, любовь людскую заслужишь и много жизней спасёшь. Дам я тебе поручение — нетрудное, но и не из самых простых. Согласна?

Кивает Лида: согласна!

— Тогда слушай. Есть на морском берегу страна — всем она хороша: и богата, и красива, и войны её не разоряют, и голод не опустошает, и болезни стороной обходят. Всё, что море может дать людям, я им даю щедро. Один только есть у них обычай, с которым мириться не могу, сил моих нет. Если кто из них совершит какое жестокое дело, такого преступника связывают они и кидают со скалы в море. Не хочу я, чтобы мой дом был причиной смертей людских, морская глубина — не плаха, не лобное место! И без того, бывает, гибнут корабли в волнах, если я недосмотрел, зачем же ещё мертвецов плодить? Прошу тебя, Лида, сделай доброе дело, окажи услугу: отговори ты их от этого отвратного обычая. С морем ты с детства знакома, дед всё, что знал, тебе передал, а я ещё многим премудростям научу. Пойди к князю той страны, стань его советницей, открывай ему морские тайны не скупясь, но с оглядкой — не пошли бы те знания во зло. А когда прослужишь ему довольно, предложит он тебе выбрать награду — ты и скажи: хочу, мол, светлый князь, чтобы людей в морской пучине не казнили. Ничего не бойся, а случится что с тобой — я тебя не брошу, помогу. Возьми вот мой подарок, — подаёт Лиде богатырь жемчужину, такую большую да круглую, какую и в царской короне не увидишь. — Если понадоблюсь — брось её в море, не жалей: я услышу и приду к тебе в тот же час.

Взяла Лида жемчужину, спрятала в холщовый мешочек да повесила на шею на шнурочке: взглянешь — и не скажешь, что в мешочке этакое сокровище запрятано. Дома надела она своё лучшее платье, взяла в дорогу краюшку хлеба, двери поплотнее закрыла и вернулась на берег. Посадил её морской владыка в свою карету, взмахнул рукой — поднялись волны, вспенились, кони морские рванулись и понесли их по волнам в далёкую страну. Впереди кареты, как гонцы, летучие рыбы, по бокам, как стража, белобокие дельфины, а позади, как служилые дворяне, синие да чёрные киты. А морской владыка показывает Лиде свои владения да рассказывает морские тайны-премудрости: о волнах, о ветрах, о течениях и водоворотах, о чудищах морских и прекрасных рыбах, о жемчужинах и каплях смолы, что в морских волнах становятся янтарём. На другом берегу моря отвёл морской владыка Лиду на берег:

— Иди, не забудь ничего и не перепутай. Удачи тебе, а я твоей услуги не забуду!

Пошла Лида в город. Стоит город на самом берегу, высоко над морем, нет у него ни стен, ни башен — некого здесь бояться, здешний князь — самый могучий и сильный, хоть на запад иди, хоть на восток, сильнее и богаче никого не найдёшь. На пристани ступить некуда — столько народу толкается, у причалов корабли стоят — один другого краше, на рынке сто тысяч товаров со всего света, чего ни пожелай — всё найдётся. А поодаль стоит одинокая скала: нет на ней ни деревца, ни кустика, один голый камень. Вот, значит, откуда живых людей в море бросают! Посмотрела Лида на скалу, отвернулась — жутко ей стало.

Княжеский дворец издалека виден: крыши его сияют, шпили блестят, на каждом — свой особый флюгер поворачивается. Если ветер с моря — все флюгеры в море глядят, если с берега — все к берегу смотрят. Пришла Лида ко дворцу, села на ступенечку крыльца, ждёт, что дальше будет.

Долго ли, недолго ли сидела — подошёл к ней служитель:

— Что ты тут, девушка, сидишь? Или пойти некуда?

— Я, добрый человек, издалека, никого здесь не знаю. Может, взял бы меня кто на работу — я всё умею.

— У нас на дворцовой кухне как раз одной кухарки не хватает. Пойдём со мной — если главный повар тебя возьмёт, станешь во дворце работать.

Пошла Лида со служителем на кухню — а кухня та, как целый дом. Очаги стоят высоченные, на них котлы такие, что коня искупать можно, жар от очагов жгучий — не подойти, враз запечёшься, как рыбка в масле. Подошёл главный повар:

— Ты, значит, работать у нас хочешь? Да умеешь ли ты готовить?

— У себя дома кое-как кашеварила, — говорит Лида, глаза потупив, — а вы меня проверьте. Если по вкусу придётся моё простенькое кушанье, возьмите меня, а нет — значит, не судьба.

Дал ей главный повар задачу: приготовить завтрак для княжеской дочки. Княжна капризная была — что ни подадут ей, не ест, отворачивается, морщится да хнычет. Мамки над ней исплакались — не растёт девочка, ничего не кушает.

Лида взяла свежую рыбину, почистила её, как дома научили, все косточки из неё вынула, солью натёрла, сахаром посыпала, улучила минутку, когда с большого очага котёл сняли, завернула рыбку в листья да и сунула в золу. Прежде, чем другой котёл принесли да заново большой огонь раскочегарили, она уже рыбку вынула, остудила, на блюдо положила, золотистый поджаренный бочок зеленью украсила:

— Господин главный повар, подайте княжеской дочке эту рыбку, авось попробует хоть кусочек.

Взял главный повар блюдо, сам понёс в княжеские покои. Увидела девочка рыбу — сморщилась:

— Не буду!

— Попробуй, твоё высочество, хоть кусочек, — уговаривают все мамки. — Не понравится — кошке отдадим.

Взяла девочка один кусочек, попробовала, за вторым потянулась, за третьим, а там и всю рыбку доела. Мамки дивятся, глазам не верят: позавтракала княжеская дочка, ни одной слезинки не проронила. Ещё просит:

— Что за рыбка, ни одной косточки не попалось! Приготовьте мне такую же завтра!

Князь узнал, что его дочка завтрак съела, да добавки попросила, удивился, послал за главным поваром:

— Кто для княжны готовил?

Так и так, говорит главный повар, нанялась во дворец кухаркой девушка, кто такая да откуда — не знаем.

Князь велит:

— Пусть и впредь для дочки она готовит! А из казны выдавайте ей по монете каждый раз, как княжна её стряпню съест.

Стала Лида работать на кухне, готовила для княжны, и девочка всё съедала и добавки просила. Перестала она болеть и плакать по ночам, стала крепкой да румяной, и что ни день, прибавлялись монетки у Лиды у кармане.

На кухне много было молодых пригожих девушек, заходили к ним поболтать и стражники, и слуги: кухарки и лишний кусочек для друзей приберегут, и винцом при случае угостят. Вот однажды слышит Лида разговор двух слуг, которые на рынке рыбу для княжеского стола покупали:

— Завтра велено купить побольше свежей камбалы — приезжает иноземный посол, князь велел пирог с камбалой приготовить.

Выглянула Лида на улицу, посмотрела на небо и на море и говорит:

— Завтра лова не будет — к вечеру буря разгуляется, ни одна лодка от берега отойти не сможет — волны не пустят.

Слуги смеются:

— Да откуда тебе знать, кухарочка? На небе ни одной тучки, солнце светит, море гладкое как шёлк.

— А поспорим! — предлагает Лида. — Если я угадала — принесёте мне с рынка яблочко, а не угадала — я вас пивом угощу.

На том и договорились.

К вечеру налетел с моря ветер, поднял волну, небо тучами затянуло, воет ветер, ставнями хлопает, шляпы с голов срывает. Ни одна рыбацкая лодка не смогла отойти от берега — такой был высокий да суровый прибой. Осталась наутро княжеская кухня без свежей рыбы, пошли слуги на рынок за яблочком для Лиды. А главный повар прослышал, о чём Лида и слуги разговаривали, да потихоньку приготовил всё нужное для пирога с мясом — на случай, если и вправду рыбы не будет. Утром доложил князю — так и так, никак невозможно рыбный пирог изготовить, дозвольте испечь мясной.

— Да всё ли у тебя найдётся для мясного пирога? — беспокоится князь.

— Всё найдётся, ваше высочество, я ведь с вечера всё заготовил, — похваляется главный повар.

Удивился князь:

— Отчего же ты с вечера решил, что рыбы утром не добудешь?

Пришлось главному повару признаваться, что подслушал он разговор кухарки со слугами и решил: а вдруг девушка угадает?

Князь ещё больше удивился, велел привести кухарку:

— Почему ты сказала вчера, что лова не будет?

— Так ведь я у моря росла, — говорит Лида, — дед мой рыбаком был, он меня и научил разным приметам.

Князь выглянул в окно:

— А скажи-ка, какая будет погода завтра и можно ли мне с иноземным послом на рыбалку ехать?

Лида тоже в окно посмотрела:

- Завтра, ваше высочество, погода будет ясная, только ветер очень уж свеж. Не будет рыба клевать, ничего не поймаете.

— Ну, посмотрим, — говорит князь. Лиде велел выдать ещё монетку и отпустил.

На другой день засобирались князь с иноземным послом на рыбалку, а слуги отговаривают:

— Очень уж ветрено, ваше высочество! Лодка-то крепкая, и не такую погоду вынесет, а вот рыбы не наловить — клёва нет.

— Угадала! — дивится князь.

Сделал он Лиду своей советницей, чуть какое дело до моря касается — тотчас её зовёт, совещается с ней. А дел морских у него много: морем страна живёт, морем кормится, морем богатеет. Но Лида не загордилась, не заважничала — как и прежде, с каждым мальчиком-прислужником здоровается, каждую кухарку по имени помнит. Все слуги во дворце её любили, только царедворцы носы воротили да по углам шушукались: вознёс князь простую девушку не по заслугам, а им, родовитым да сановитым, прежнего почёта уж нет!

Потихоньку шло время, прожила Лида во дворце год. Князь слушал её советы, и больше ни один корабль у него в море не пропал: никто не выходил в плаванье в неудачную погоду, никто не попадал в нежданную бурю, не заплывал в коварные водовороты. Да и жителям города, рыбакам и торговцам, Лида в совете не отказывала. Выходить ли на лов рыбы, плыть ли к южным богатым берегам за товаром — все у неё спрашивали и друг другу передавали. Город богател, а в домах моряков не плакали больше жёны и дети — не погибали люди в море.

Как-то раз позвал князь всех своих советников, сановников, царедворцев, позвал и Лиду.

— Много услуг ты мне оказала, мудрая девушка, а я никак тебя не отблагодарил. Скажи, какой награды хочешь, — всё сделаю, если это только в человеческих силах.

— Ничего мне для себя не нужно, — Лида говорит. — У тебя во дворце я жила, ни о чём не печалясь, не беспокоясь о куске хлеба и крыше над головой, это ли не твоя благодарность? Но если твоё высочество хочет непременно меня наградить, то прошу одного: пусть больше в твоей стране не бросают преступников в море с высокой скалы. Морю в тягость быть людской могилой, гневается оно, бушует. К чему сквернить морские воды? Пусть оно радует людей, а не пугает.

Задумался князь:

— Верно, хороша выходит наша благодарность морю за всё, что оно даёт нам! Что ж, это желание я выполнить могу: отныне и навсегда в моей стране никто не будет брошен в море со скалы, какие бы злодейства он ни совершал. На скале поставим маяк, пусть освещает путь кораблям, пусть никто не гибнет у нашего берега от коварства волн и крутого ветра.

Услышали сановники и царедворцы это княжеское решение, и созрел у них злодейский замысел: нашли они, как погубить удачливую девушку. Но не торопятся, выжидают, когда подходящий случай представится.

Вот однажды пришёл в город иноземный корабль, привёз купцов с диковинными товарами. Явились купцы, как положено, в княжеский дворец с подарками. Князь их принял, как дорогих гостей, подарки похвалил и спрашивает:

— Чего желаете, иноземные гости? Чем вас отдарить?

Старший купец говорит:

— О вашей удивительной стране мы много слышали рассказов, вот приехали сами, чтобы убедиться, что она и вправду так чудесна. Говорят, у вашего высочества есть советница, которая знает нрав моря. Пусть она подскажет нам, когда лучше отплывать в дальний путь, чтобы ветер подольше был попутным! Никаких других подарков нам не надо — только бы узнать, в самом ли деле есть такое чудо.

Князь послал спросить у Лиды, в какой день купцам лучше отплывать. Лида ответила посланцу, что надо подождать три дня — будет свежий ветер и сильное волнение, зато потом на долгие недели установится ровный попутный ветер, и купцы приплывут домой быстро и спокойно. А царедворцы подкараулили княжеского посланца, подпоили, серебра ему насыпали полный карман и велели сказать: мол, купцам надо выходить в море завтра же, иначе ветер переменится. Побоялся посланец спорить с сановитыми людьми: гневливы да на расправу скоры! Пошёл сказал, что они велели.

Наутро, ещё до рассвета, купцы подняли паруса и отплыли. Но не дождались и полудня, как налетел шквал, завыл встречный ветер, поднялась крутая волна, корабль перевернулся и затонул. Кое-как спаслись купцы на обломках лодки и вернулись в княжескую столицу. Разгневался князь, велел позвать Лиду:

— Что ты наделала, советница! Никогда ты раньше не ошибалась, а теперь так промахнулась — погубила иноземный корабль со всеми товарами. Вот тебе и чудо!

— Я не ошиблась, ваше высочество, — Лида отвечает, — сказала как есть, что надо подождать с отплытием. Через два дня установился бы ровный ветер, а теперь идёт буря, и я о том предупреждала.

Князь велел позвать своего посланца, и тот повторил, что ему царедворцы сказать велели.

— Если бы ты ошиблась, я не держал бы на тебя зла: всякий может ошибиться, — говорит князь. — Но зачем ты теперь говоришь неправду? За это я тебя накажу!

Выступили тут сановники да царедворцы и говорят:

— Отдай её морю, князь! Пусть её сбросят со скалы, тогда море перестанет гневаться на нас, примет эту жертву и успокоится.

Не хотелось князю нарушать слово, да очень стыдно было перед заморскими купцами. Приказал он отвести Лиду на скалу, связать и бросить вниз.

Повели девушку на скалу, а за ней весь город идёт: кто плачет, кто молит князя отменить приговор, кто проклинает хитрых сановников, что мудрой девушке позавидовали и хитростью её погубили. На самом краю скалы остановилась Лида и говорит стражникам:

— Ребята, мы ведь с вами целый год знакомы, посмотрите на меня — разве я злодейка? Против приказа вам не пойти, знаю, об одном прошу: развяжите мне руки! А бросать меня вниз вам не потребуется — я сама прыгну. Море мне было домом, море станет и могилой.

Развязали её стражники, а Лида вынула из тайной ладанки жемчужину и бросила в волны. Вскипело море, загудело грозно, волна поднялась до самой скалы, и на гребне той волны показалась карета из белой пены, запряжённая белогривыми морскими конями. Сошёл на берег владыка морских глубин, суровым взглядом оглядел князя и его сановников:

— Так-то ты, князь, благодаришь тех, кто тебе верно служит! Где же твоё княжеское слово? Разве ты не обещал, что никого больше со скалы в море не бросишь? Тебя обманули лукавые твои царедворцы, что даром хлеб едят, и ради них ты обещание нарушил. Думал я дать твоей стране благополучие и богатство, всеми дарами наделить, что море вам приносит, но теперь вижу: в негодные руки попали мои дары. Радуйся, князь, что не дал я тебе совершить неправедное дело — убить невинную девушку; она — моя невеста и пришла к тебе по моей просьбе. Ныне я её забираю с собой, в морской дворец, а ты помни своё обещание: не будет больше казней на скале! А если опять своё слово нарушишь — пеняй на себя: станет море твоим врагом, будет тебе наказанием, а не помощником.

С этими словами снял морской владыка Лиду со скалы, посадил в свою серебряную карету и повернул в открытое море. Взвились белогривые пенные кони, забурлила волна — и исчезла карета, как не было. Только горожане да стражники долго вслед ей махали — прощались с Лидой и желали ей счастья. А князь от стыда не знал куда деться; приказал он разузнать, что сановники сотворили, доискался правды и выяснил, что царедворцы его предали и перед морским владыкой выставили нарушителем клятвы. Велел князь посадить их в темницу, да только благость морского владыки этим не вернёшь.

Так и стала его страна беднеть да хиреть, хотя море было всё так же богато и обширно — плыви куда хочешь, нет тебе границ, нет пределов. Обнищало гордое княжество, и только когда рыбаки и моряки скинули наконец князя (не того уже, а совсем другого, много позже), снова узнала страна сытую, привольную жизнь. Хоть и многого требует море от человека, но и даёт немало — умей только взять, да не хватай лишнего.

А Лида и морской владыка жили в океанском подводном дворце долго и счастливо, оберегая корабли на море и сохраняя морские богатства.

Как Умнэчэн за солнцем ходил

Давно-давно это было, когда земля была с меховой коврик, море было с чашку воды. Деревья тогда были тонкие-тонкие, как травинки, реки — узкие-узкие, как ручейки, горы — низенькие-низенькие, как холмики, долины — мелкие-мелкие, как бороздки. Муха летала вместо орла, головастик плавал вместо кита, мышка бегала вместо зайца, лягушка прыгала вместо медведя. Тогда-то в далёком-далёком краю, где зима долгая-долгая, а лето короткое, но жаркое-жаркое, где леса густые-густые, а реки быстрые-быстрые, жили-были люди — оленные хозяева. Оленей у их видимо-невидимо: придут в долину — всю долину покроют, придут на луг — весь луг заполнят. Главное богатство у людей — олени, у оленей — вкусный мох, а у мха — солнце. Не может без него расти ни мшинка, ни травника, а коротким-коротким летом надо всем вырасти, созреть, семена оставить. Не будет солнца — не будет нового мха, чем кормить оленей-оленей, как жить людям-людям?

Оттого люди солнце почитали-почитали, каждое утро с ним здоровались, каждый вечер провожали за горы — прощались. Если девушку с солнышком сравнят — значит, нет её краше и добрее. Если парня солнечным назовут — значит, нет его сильнее и отважнее. На одеждах у людей солнце вышито-вышито, на покрышках чумов солнце нарисовано-нарисовано, бубен для танцев солнечными лучами расписан-расписан, коврик для почётных гостей солнечными кругами расшит-расшит.

Тогда-то на берегу речки Речушки, в долине Долинке жил парень Умнэчэн. Жил он с матерью и младшим братишкой, пас оленей да охотился в лесу. За оленями уйдёт-уйдёт — неделю его нет, на охоту пойдёт-пойдёт — месяц его не видно. Был у него ездовой олень по кличке Белый да охотничий пёс по кличке Чёрный. Скачет Белый по тундре — топот на три дня раздаётся. Лает Чёрный в лесу — лай за четыре дня слышится. Ещё были у него лук по прозванию Звонкий да копьё по прозванию Быстрое. А больше охотнику да оленному хозяину ничего и не надо.

Тогда-то был у людей праздник — день солнца. Лето наступало — солнце летом за горы не пряталось, только чуть темнело-темнело, а солнце на севере светило-светило. Тогда, в самые длинные-длинные дни лета, собирались люди на берегу речки, ставили палатки, разжигали очаги и праздновали-праздновали новое лето, чтобы солнце порадовать. Брались люди за руки, вставали в круг и плясали-плясали с вечера до утра танец солнца — хоровод. Как кружится танец по полянке, так пусть кружится солнце в небе, не угасая, не пропадая, дарит земле мох, его — оленям, а их — людям. Танцуют-танцуют люди, пьют-пьют хмельной напиток, слушают-слушают сказки, состязаются-состязаются в стрельбе, в беге, в скачках на оленях — всем весело, всем радостно, солнце-солнце днём и ночью в небе!

Вот в один год собрались-собрались люди на праздник солнца в долине Долинке, на берегу речки Речушки. С гор два рода приехали, с озёр три рода прибыли, из тундры четыре рода прикочевали, из леса пять родов явились — всем-всем места хватило. Поставили палатки, разожгли очаги, стали песни петь и танец солнца танцевать. Парни между собой состязаются-состязаются: кто быстрее бегает, кто дальше прыгает, кто ловчее аркан бросает и оленей за рога ловит, кто метче стрелами в цель бьёт. Девушки между собой соревнуются-соревнуются: кто звонче поёт, кто быстрее пляшет, кто искуснее вышивает, кто вкуснее мясо варит. Старые-старые люди трубки курят, молодость вспоминают, молодые-молодые люди хмельной напиток пьют, о будущем говорят. Девушки с парнями друг к другу присматриваются-присматриваются, родители их между собой сговариваются— сговариваются — кому по осени свадьбы играть, кто новый чум-чум поставит для любимых детей, кто из своего стада оленей-оленей отделит им на обзаведение. Малые дети в траве кувыркаются-кувыркаются, наперегонки с собаками по лугу бегают-бегают, вдоволь едят— едят сладких оленьих рогов и жирной-жирной сметаны из оленьего молока. Среди них младший брат Умнэчэна самый быстрый-быстрый, самый ловкий-ловкий, взапуски бегает, через кочки прыгает — богатырь-богатырь растёт, старшему брату на смену.

Во всех играх побеждает-побеждает Умнэчэн, во всех состязаниях среди парней он первый. Девушки на него заглядываются, мать не налюбуется: повзрослел-повзрослел сын, самым сильным, самым ловким, самым умелым стал! Смотрит-смотрит на него во все глаза девушка Киливчан. Во всех играх, во всех состязаниях девушек она победила, нет её красивее, искуснее, трудолюбивее. Смотри на неё искоса-искоса и Умнэчэн: никогда он таких девушек не видел — с далёких гор-гор пришла она на праздник и всю долину, словно солнце, осветила-осветила!

День прошёл, солнце-солнце на севере стоит, низко-низко над холмами, на людей смотрит-смотрит, празднику радуется. Тут-то собрались-собрались люди, встали в круг, начали свой танец-танец — до самого утра будут плясать, песни распевать, лето-лето привечать!

Тут с севера налетели-налетели серые тучи, с запада набежали-набежали чёрные тучи. Ветер завыл-завыл, снег полетел-полетел. Темно стало, страшно, солнце-солнце совсем за тучами спряталось. Загремело в тучах, зарычало — опускается в долину Долинку чудище невиданное-невиданное, страшило незнаемое-незнаемое. Голова-то у него как котёл, руки-то как кривые корни, ноги-то как трухлявые пни, а глаз-то посреди лба, а рот-то посреди пуза. Село чудище-чудище, глазом повело, плюнуло, рыгнуло, ветры пустило да как закричит:

— Бэргэ-бэргэ-бэргэдуй! Бойтесь меня, люди, страшитесь — я ведь Харги подземного мира, всем гнилым топям хозяин, всем гадким чудищам владыка! Веселитесь-веселитесь вы тут, на земле, солнце-солнце вас греет, ласкает, а в моей подземной стране темно-темно, холодно-холодно. Ни лучика света, ни капли тепла мне не достаётся. Заберу-заберу я у вас солнце, живите в темноте-темноте, пусть остынет-остынет ваша земля, пусть не родится трава и сладкий мох, пусть падут-падут ваши олени, и сами вы погибайте-погибайте! Бэргэ-бэргэ-бэргэдуй!

Захохотало чудище, загукало, схватило солнце и в тучи поднялось. Бросился было Умнэчэн догнать-догнать Харги подземного мира и солнце вернуть, да мать его за рукав схватила-схватила, за полу шубы поймала-поймала, заплакала, зарыдала:

— Остановись, сыночек, чудище ведь тебя убьёт, погубит! Вон какое оно сильное, грозное, страшное! Куда ты, сыночек-сыночек, против него?

Так и не успел Умнэчэн взять своё копьё прозванию Быстрое, лук по прозванию Звонкий, не смог остановить Харги подземного мира, солнце-солнце отнять. Скрылся злодей в тучах-тучах, убежал и солнце похитил.

Рассердился Умнэчэн, матери говорит:

— Дёло-дёло-дёлонко! Зачем ты меня схватила, остановила? Разве плохо твой сын мечет копьё? Разве плохо стреляет из лука? Посостязались-посостязались бы мы с чудовищем, не дал бы я ему силой-силой наше солнце отнять. Где же теперь его искать, куда он отправился? Дёло-дёло-дёлонко!

Посмотрел Умнэчэн вокруг — потемнела земля. Холодно стало, неуютно, трава-трава поблёкла, мох-мох завял. Дети жмутся к родителям, собаки — к хозяевам. Олени ревут-ревут от страха, мечутся по долине-долине. Очаги погасли, палатки повалились, хмельной напиток прокис. Всё испортил, всё изгадил проклятый Харги: где он появится — там остаётся только гниль да поганые-поганые грибы. Грозно закричал-закричал тогда Умнэчэн:

— Дёло-дёло-дёлонко! Разве для того солнце-солнце каждый день на небо поднимается, чтобы мерзкий-мерзкий Харги подземного мира его хватал, в свою подземную страну уносил? С тех времён, когда земля-земля была с меховой коврик, солнце-солнце нам светило, грело, землю ласкало, мох-мох густо рос, олени-олени быстро плодились, люди-люди безбедно жили! Надо солнце выручать, землю, людей от темноты избавлять. Дёло-дёло-дёлонко!

Поднялся тут на ноги старый-старый дед, его глаза сто зим видели, его ноги сто дорог исходили. Говорит:

— Я в молодые-молодые годы мои славным охотником был — любой след находил, любого зверя догонял. Пойду-пойду за Харги подземного мира, отниму-отниму солнце!

Поклонился Умнэчэн мудрости его и славе:

— Дёло-дёло-дёлонко! Не ходи, дедушка, не бросай стойбище. Людям твоя мудрость нужна, твои советы да наставления. Молодые растут-растут, кто их научит оленя-оленя седлать, собаку-собаку натаскивать, зверя-зверя выслеживать? Если старые молодых учить-учить не будут, прервётся род людской на земле! Дёло-дёло-дёлонко!

Поднялся мужчина в годах, детей у него полный-полный чум, оленей у него полная-полная долина. Говорит:

— Я пятьдесят зим видел, пятьдесят дорог прошёл, ни медведя, ни волка не боюсь, ни стужи, ни жары не страшусь. Пойду-пойду за Харги подземного мира, отниму-отниму солнце!

Поклонился Умнэчэн трудолюбию его и силе:

— Дёло-дёло-дёлонко! Не ходи, отец, у тебя дети-дети. Кто их кормить станет, кто поддержит? Дочки твои скоро-скоро невестами будут, сыновья твои скоро-скоро охотниками будут, каково им без отца оставаться? Жена твоя исплачется-исплачется, дети истоскуются-истоскуются. Дёло-дёло-дёлонко!

Поднялся младший брат Умнэчэна, ростом ему по плечо. Его глаза ещё и десяти зим не видели, его ноги ещё и десяти дорог не прошли. Говорит:

— Я среди мальчиков самый-самый быстрый, самый-самый сильный, самый-самый ловкий. С двадцати шагов оленя арканом ловлю, с тридцати шагов глухаря из лука бью. Пойду-пойду за Харги подземного мира, отниму-отниму солнце!

Поклонился Умнэчэн смелости его и отваге:

— Дёло-дёло-дёлонко! Не ходи, братец, не бросай мать.Ты для неё как солнышко — утром-утром на тебя радуется, вечером-вечером на тебя любуется, ждёт, что ей помощником станешь, будешь на охоту ходить-ходить, оленей пасти-пасти. Дёло-дёло-дёлонко!

Огляделся Умнэчэн вокруг: много на празднике собралось-собралось мужчин, да мало богатырей.

— Дёло-дёло-дёлонко! Видно, придётся мне в поход идти. Добрые люди, на вас оставляю мать мою, братца младшего, моих оленей и мой дом. Пока я по неведомым землям хожу, врага ищу, не дайте хозяйству разрушиться-разрушиться. Пойду-пойду за Харги подземного мира, отниму-отниму солнце! Будете ли ждать меня? Дёло-дёло-дёлонко!

Мать его говорит:

— Буду ждать тебя, сыночек-сыночек, пока глаза мои не ослепнут, руки не ослабнут!

Братец его говорит:

— Буду ждать тебя, брат-брат, пока волосы мои не поседеют, спина моя не согнётся!

Поднялась тут девушка Киливчан и говорит всем на удивление:

— Буду ждать тебя, милый-милый, пока земля стоит и небо не падает!

Взял Умнэчэн своё копьё по прозванию Быстрое, лук по прозванию Звонкий, кликнул оленя своего по кличке Белый, свистнул пса по кличке Чёрный. Поклонился-поклонился матери, обнял-обнял братца, поцеловал-поцеловал красавицу Киливчан, сел верхом на оленя и поехал-поехал следом за Харги подземного мира в северо-западную сторону. Где стоял олень — там его уже нет, где видели богатыря — там уже не видно.

Едет Умнэчэн, куда — сам не знает. Скачет Белый — топот на три дня раздаётся, лает Чёрный — лай за четыре дня слышится. Через реки-реки, через горы-горы, через леса-леса, через луга-луга едет — нигде ни следа Харги подземного мира не видно. То ли поганый-поганый Харги следов не оставляет, то ли хитро прячется.

Долго-долго ехал Умнэчэн, много-много земель проехал. Сколько времени прошло — сам не знает, нет ни восходов, ни закатов, ни зимы, ни лета, лежит земля в темноте, только ветер воет-воет да снег падает-падает. Въехал однажды на гору, смотрит вокруг — что это вдалеке?

— Дёло-дёло-дёлонко! Если это гора-гора — почему вершина не снежная? Если это лес-лес — почему под ветром не колышется? Если это льдина-льдина — почему не блестит? Дёло-дёло-дёлонко!

Подъехал Умнэчэн поближе — а это чум стоит. В высоту такой высокий, что белка-белка за три дня до дымового отверстия не долезет. В ширину такой широкий, что олень-олень за три дня не объедет. Возле чума лыжи в снег воткнуты — Умнэчэну втрое велики, копьё прислонено — Умнэчэну втрое длинно, топор брошен — Умнэчэну втрое тяжёл. Что же за богатырь-богатырь здесь живёт, что за удалец-удалец? Откинул Умнэчэн полог чума, внутрь заглядывает:

— Дёло-дёло-дёлонко! Сначала привет тебе, хозяин-хозяин, потом разговор! Я богатырь из долины Долинки, что на речке Речушке, езжу на олене по кличке Белый, охочусь с собакой по кличке Чёрный. Зовут меня Умнэчэн. Как же твоё светлое-светлое имя, хозяин? Дёло-дёло-дёлонко!

Поднимается с почётного места, что напротив входа, хозяин чума — Умнэчэна втрое выше-выше, толще-толще, крепче-крепче. Не из тёмного он народа, не из жителей подземного мира, не кровью да гнилью питался — светлый он богатырь, на земле рождённый, молоком матери вскормленный. Говорит он Умнэчэну:

— Содо-содо-содоро! Сначала привет тебе, юный богатырь, потом разговор! Я Содоркан-удалец родом с горы Горочки, что у озера Озерка. Будь гостем-гостем моим, мяса поедим, разговоры поведём. Содо-содо-содоро!

Сели два богатыря у огня, мясо-мясо едят, арку-арку хмельную пьют. Видит Умнэчэн — печален-печален хозяин, сердце-сердце его болит, а отчего — понять невозможно. Стал молодой богатырь старого расспрашивать, а тот говорит:

— Содо-содо-содоро! Есть мне отчего печалиться-печалиться, есть отчего горевать-горевать. Жили мы мирно на горе Горочке, что у озера Озерка, оленей своих досыта пасли-пасли, собак своих досыта кормили-кормили. И был у нас олень всем на загляденье: грудь такая широкая — тремя сбруями не охватишь, рога такие раскидистые — тремя арканами не опутаешь, одной ногой шагнёт — речку-речку перешагивает, другой шагнёт — море-море перепрыгнет. Шерсть у него белая-белая, как луна, рога красные-красные, как брусничины. Был тот олень священным-священным: стада наши берёг-охранял, злым духам подойти близко не давал. Оленята наши не умирали, важенки наши не болели, олени-самцы наши не хворали. Богато-богато мы жили, бед-бед не знали, вот и загордились. Приходили к нам соседи из леса Лесочка, просили: дайте нам вашего чудесного оленя хоть на одну луну-луну, хоть на одну неделю-неделю, пусть и наши стада защитит! Не дали мы — жалко стало. Приходили люди с елани Еланочки, просили: дайте нам вашего священного оленя хоть на денёк-денёк, хоть на часок-часок, пусть и наши олени не болеют, не пропадают! Не дали мы — пожадничали.

И вот явился к нам Харги подземного мира — ух и гадкое-гадкое, ух и страшное-страшное существо! Схватил-схватил он нашего оленя, утащил-утащил к себе в подземный мир. Тут наше богатство и кончилось: стада пропадают, люди голодают. Старики-старики и молодые-молодые плачут, горюют: это нам наказание за то, что загордились мы, жадными стали, скупыми, не захотели удачей поделиться. Пошёл я, Содоркан-богатырь, по следам-следам Харги подземного мира, по дорогам-дорогам его страны. Хотел оленя вернуть — да не вышло! Напал на меня Харги, навалился, три дня мы с ним бились-бились, две ночи сражались-сражались, на третью ночь победил он меня, сломал моё копье, расщепил мой лук, самого меня чуть живого оставил. Вот и сижу я с тех пор тут: на Харги идти боязно, домой возвращаться стыдно. Вернуть бы мне оленя — по всей земле-земле бы с ним проехал, в каждое стойбище-стойбище привёл бы его: пусть всем свою удачу дарит! Содо-содо-содоро!

Выслушал-выслушал его Умнэчэн, поклонился отваге его и удали и говорит:

— Дёло-дёло-дёлонко! И у богатыря бывают неудачи, и у меткого стрелка бывают промахи. Нет стыда в том, чтобы бой проиграть, — будет новый бой, будет и победа. Я ведь тоже ищу Харги подземного мира — он у людей солнце отнял-отнял, к себе утащил-утащил. Потому нынче на земле темно, нет ни дня, ни ночи, всё замерзает, всё погибает. Идём вместе, Содоркан-богатырь, вдвоём сподручнее с врагом биться! Дёло-дёло-дёлонко!

Выслушал-выслушал его ушами Содоркан-богатырь, подумал-подумал разумом и согласился:

— Содо-содо-содоро! Идём вместе, юный богатырь, может, и достанется нам удача. Содо-содо-содоро!

Переночевали они ночь, а утром вдвоём в путь отправились. Долго ли едут, недолго ли — не знают: нет ни утра, ни вечера, зиму по снегу не узнаешь, лето по листве не узнаешь. Въехали однажды на гору, смотрят вокруг — что это вдалеке?

— Дёло-дёло-дёлонко! Если это кочка-кочка — почему трава на ней не растёт? Если это камень-камень — почему мох на нём не виден? Если это шишка-шишка — почему белки её не грызут? Если это яйцо-яйцо — почему птенец не вылупился? Дёло-дёло-дёлонко!

Подъехали богатыри поближе — а это чум стоит. В высоту такой маленький, что мышка-мышка перескочит. В ширину такой узенький, что шмель-шмель не пролезет. Возле чума конь стоит — Умнэчэну на ладонь поместится, рядом собака привязана — Умнэчэну на ноготь большого пальца уместится, у входа копьё воткнуто — у Умнэчэна в глазу как соринка потеряется. Что же за богатырь-богатырь здесь живёт, что за воин-воин? Заглянул Умнэчэн в чум и говорит:

— Дёло-дёло-дёлонко! Сначала привет тебе, удалец-удалец, потом разговор! Я богатырь из долины Долинки, что на речке Речушке, езжу на олене по кличке Белый, охочусь с собакой по кличке Чёрный. Зовут меня Умнэчэн, а это мой товарищ — Содоркан-богатырь с горки Горочки, что у озера Озерка. Как же твоё достойное-достойное имя, хозяин? Дёло-дёло-дёлонко!

Выходит из чума удалец — ростом Умнэчэна вдесятеро ниже, в ширину его вдесятеро тоньше; не из тёмного он народа, не из племени топей и трясин, что белого света не видит, — светлый он богатырь, на земле рождённый, под солнцем выросший. Говорит хозяин:

— Нгэнэ-нгэнэ-нгэнэрэ! Сначала привет вам, богатыри, потом разговор! Я Нгэнэкэр-удалец из тундры Тундрочки, что у болота Болотца. Будьте моими гостями-гостями, отведайте моего мяса-мяса, испейте моей хмельной арки-арки! Нгэнэ-нгэнэ-нгэнэрэ!

Сели богатыри, стали едой-едой лакомиться, питьём-питьём запивать.

Видит Умнэчэн — невесел-невесел хозяин, тяжко-тяжко у него на душе. Стал Умнэчэн его расспрашивать, выведывать, что его томит, а тот и говорит:

— Нгэнэ-нгэнэ-нгэнэрэ! Как мне не горевать, как не огорчаться? Жил я со своим родом в тундре Тундрочке, что у болота Болотца, богато и счастливо. Был у нас волшебный бубен-бубен: кто его звуки услышит, под его музыку спляшет — того болезни-болезни не коснутся, старость-старость не согнёт. Потому мы и горя не знали: играли каждый день в волшебный бубен, и не было нам печали. Приходили к нам соседи с переката Перекатика, просили: дайте нам поиграть-поиграть на бубне хоть два дня — пусть и от нас старость и хвори отступят. Не дали мы — заважничали. Приходили соседи с холма Холмика, просили: дайте нам поиграть -поиграть на на бубне хоть один день — пусть он и нас избавит от недугов. Не дали мы — поскупились.

И вот явился-явился к нам Харги подземного мира, бубен украл-украл, к себе унёс-унёс. Одолели нас хвори-хвори, победила немощь-немощь, плохо стало жить. Пошёл я по следу-следу Харги подземного мира, по тропкам-тропкам ему страны. Хотел отнять у него волшебный бубен-бубен — и сам чуть не пропал. Схватились мы с Харги, четыре дня бились-бились, три ночи сражались-сражались — на четвёртую ночь победил он меня, в снег по плечи вогнал, еле живого оставил. Вот с тех пор и сижу-сижу я тут, горюю-горюю: Харги победить удачи нет, домой с позором идти силы нет. Вот бы вернуть наш бубен — я бы всю землю с ним обошёл, весь народ бы поплясал под его музыку, чтобы никто не болел, не хворал. Нгэнэ-нгэнэ-нгэнэрэ!

Выслушал-выслушал его Умнэчэн, поклонился силе его и смелости и говорит:

— Дёло-дёло-дёлонко! И удалец терпит неудачу, и лучший олень спотыкается. Мы ведь сами идём-идём за Харги подземного мира, догоняем-догоняем вора. Украл он у людей солнце, к себе в подземную страну его унёс, и нет теперь ни зимы, ни лета, всюду холодно, всюду темно. А у Содоркана-богатыря похитил Харги священного оленя, того, что стада-стада охранял, оленей-оленей берёг. Идём с нами, Нгэнэкэр-удалец, втроём сподручнее с врагом бороться! Дёло-дёло-дёлонко!

Услышал-услышал его ушами Нгэнэкэр-удалец, поразмыслил-поразмыслил умом и согласился:

— Нгэнэ-нгэнэ-нгэнэрэ! Пойду с вами, храбрые воины, вместе не то что в одиночку. Нгэнэ-нгэнэ-нгэнэрэ!

Переночевали они ночь и пошли дальше. Умнэчэн на олене едет-едет, Содоркан на лыжах бежит-бежит, а Нгэнэкэр на коне скачет-скачет. Горы перед ними — горы переходят-переходят, река перед ними — реку переплывают-переплывают, лес перед ними — через лес пробираются-пробираются. Лай пса по кличке Чёрный на три дня пути разносится, топот оленя по кличке Белый на четыре дня пути слышится.

Долго ли идут, недолго ли — не встречается им человеческого жилья, только снега-снега да топи-топи. Ни зверя-зверя не видно, ни птицы-птицы — все попрятались, все Харги подземного мира боятся. Дальше идут герои, видят — впереди что-то неведомое-неведомое стоит, что-то незнакомое-незнакомое виднеется. Подошли ближе — а это белая берёза-берёза стоит — корни её в три слоя земли уходят, ветви её в девять слоёв неба уходят. Под ветром-ветром она качается, ветки-ветки до земли клонит. Говорит Умнэчэн:

— Дёло-дёло-дёлонко! Что ты за чудесное-чудесное дерево, что за диковинное-диковинное растение? Дёло-дёло-дёлонко!

Качнулась тут берёза, ветки, словно руки, к нему протянула и говорит:

— Чалбан-чалбан-чалбанда! Я не простая берёза-берёза, я дерево трёх миров. Корни-корни мои в три слоя подземного мира проникают, из холодной-холодной подземной реки воду пьют. Ствол-ствол мой в среднем мире, на земле стоит, белую кору-кору мою ветер гладит. Ветви-ветви мои в девяти слоях неба прячутся, тучи-тучи на них отдыхают. Чалбан-чалбан-чалбанда!

Спрашивают берёзу богатыри:

— Что же ты, берёза-берёза, так дрожишь, качаешься, почему так низко ветви склоняешь?

Говорит им берёза:

— Чалбан-чалбан-чалбанда! Качаюсь я оттого, что Харги подземного мира мои корни тревожит. Солнце-солнце он под землю принёс, жарко-жарко мне стало. Спалит он мои корни-корни, высушит холодную реку-реку! Не спастись мне, не убежать — видно, погибать пора настала. Чалбан-чалбан-чалбанда!

Выступил тут Умнэчэн:

— Дёло-дёло-дёлонко! Мы тебя, берёза, спасём-спасём, мы тебя, чудесное дерево, выручим-выручим! Мы ведь идём сражаться с Харги подземного мира: я Умнэчэн из долины Долинки, а это мои товарищи — Содоркан-богатырь с горки Горочки и Нгэнэкэр-удалец из тундры Тундрочки. Расскажи-расскажи нам, где найти Харги подземного мира, подскажи-подскажи, как его одолеть? Дёло-дёло-дёлонко!

Склонилась к ним берёза трёх миров, ветвями своими, как руками ласковыми, обняла:

— Чалбан-чалбан-чалбанда! Смелые вы удальцы-удальцы, отважные молодцы-молодцы! Слушайте же: есть у Харги подземного мира три стража-стража, три охранника-охранника. Днём они не спят, ночью не дремлют, вечно его владения сторожат. Первый страж — шершень-железное жало: кто ни подойдёт, всех он кусает-кусает, всякого жалит-жалит. Второй страж — лось-железные рога: кто ни приблизится, всех он бодает-бодает, каждого топчет-топчет. А третий страж страшнее первых двух — ворон-железный клюв: кто ни явится, всех он клюёт-клюёт, любого долбит-долбит. Если сумеете вы трёх стражей обойти — откроется вам логово Харги подземного мира. Там придётся вам с ним сразиться-сразиться, столкнуться-столкнуться: кто ни бился с ним, кто ни боролся — всех проклятый Харги побеждает-побеждает, всех одолевает-одолевает. Но если победите вы Харги подземного мира — весь мир от зла его избавите, солнце вернёте, мир и покой на землю придут. А победить его можно только одним: что бы ни болтал-болтал он, что бы ни говорил-говорил, верить ему нельзя! Чалбан-чалбан-чалбанда!

Поклонились богатыри берёзе-берёзе, поблагодарили за совет-совет и дальше пошли. Долго ли, недолго ли шли, начали они спускаться в самую пасть земли — во владения Харги подземного мира. На треть пути спустились, слышат — страшный рёв по горам-горам несётся, по долинам-долинам слышится. Пёс по кличке Чёрный к ногам Умнэчэна жмётся, олень по кличке Белый под седлом дрожит. Посмотрели богатыри туда-сюда, видят — летит к ним чёрная точка, сама маленькая, а ревёт-ревёт, воет-воет, словно стая волков. Подлетела — а это шершень-железное жало!

Не испугался Содоркан-удалец, вышел вперёд и говорит:

— Содо-содо-содоро! Сначала привет тебе, шершень-железное жало, потом разговор! Куда ты летишь-летишь, кого хочешь ужалить-ужалить? Содо-содо-содоро!

Шершень ему в ответ:

— Чимэ-чимэ-чимэчин! Вас, непрошенные гости, лечу кусать-кусать, жалить-жалить! Я страж владений Харги подземного мира, я никого к нему не пущу! Чимэ-чимэ-чимэчин!

Говорит тогда Содоркан-удалец:

— Содо-содо-содоро! Ну что ж, раз ты владения-владения Харги охраняешь, землю-землю его стережёшь — укуси сначала меня, если сможешь. Посмотрим, остро ли твоё железное жало! Содо-содо-содоро!

Стал шершень-железное жало Содоркана кусать, жалить, да очень уж тот велик — никак его не прокусишь, не ужалишь. На руке у него кожа толщиной с три оленьих шкуры, на ноге — толщиной в четыре лосиных шкуры, на голове — в пять медвежьих шкур. Бился-бился шершень, вился-вился — не смог Содоркана укусить-укусить, ужалить-ужалить, только жало своё затупил, обломал. Завыл тут шершень, заныл:

— Чимэ-чимэ-чимэчин! Видно, кончилась моя служба у Харги подземного мира — не пощадит он меня! Возьмите меня с собой, богатыри, дайте мне обычное жало — буду я летать-летать по земле, кусать-кусать оленей и людей, тем и буду сыт. Чимэ-чимэ-чимэчин!

— На что ты нам, — отвечают герои, — не нужны нам на земле такие шершни, своих довольно.

И пошли они дальше. Чем глубже спускаются — тем вокруг страшнее: камни-камни холодные, болота-болота вязкие, всюду горы костей навалены, груды черепов раскиданы. На две трети пути спустились, вдруг слышат — содрогается-содрогается земля, трясётся-трясётся всё вокруг. Пёс по кличке Чёрный шерсть на загривке вздыбил, олень по кличке Белый крупной дрожью задрожал. Посмотрели богатыри туда-сюда, видят — скачет к ним громадная гора, и от скока её всё трясётся-трясётся, содрогается-содрогается. Приблизилась гора — а это лось-железные рога!

Не испугался его Нгэнэкэр-молодец, вышел вперёд:

— Нгэнэ-нгэнэ-нгэнэрэ! Сначал привет тебе, лось-железные рога, потом разговор! Куда ты скачешь-скачешь, кого хочешь топтать-топтать? Нгэнэ-нгэнэ-нгэнэрэ!

Лось ему отвечает:

— Бэю-бэю-бэюнэ! Вас, непрошенных гостей, буду я бодать-бодать, топтать-топтать — вы в землю Харги подземного мира явились, я вас не пущу! Бэю-бэю-бэюнэ!

Говорит ему Нгэнэкэр-молодец:

— Нгэнэ-нгэнэ-нгэнэрэ! Раз так — затопчи-затопчи сперва меня, забодай-забодай сначала меня. Посмотрим, остры ли твои железные рога! Нгэнэ-нгэнэ-нгэнэрэ!

Стал лось-железные рога топтать Нгэнэкэра, да уж очень тот мал — куда лось ни ступит, куда ни ударит рогами, всё мимо. Между копыт лося Нгэнэкэр-молодец, как брусничинка, проскальзывает, между его рогов, словно голубичинка, проныривает, между зубов лося, будто клюквинка, проскакивает. Бился-бился лось, бодался-бодался — наконец воткнул в землю свои железные рога и сломал их. Застонал тут лось, заплакал:

— Бэю-бэю-бэюнэ! Видно, не служить мне больше у Харги подземного мира — не нужен я ему без рогов! Возьмите, герои, меня с собой на землю — стану там бегать-бегать, всех топтать-топтать. Бэю-бэю-бэюнэ!

— Вот ещё, — отвечает удальцы, — не нужен ты нам на земле, там своих лосей хватает.

И пошли они своей дорогой. Чем дальше идут — тем страшнее вокруг: серый мох стелется-стелется, чёрный лишайник тянется-тянется, всюду позвонки разбросаны, везде рёбра раскиданы. Последнюю часть пути одолели, вдруг слышат — воздух вокруг гудит-гудит, ветер вокруг стонет-стонет. Пёс по кличке Чёрный зубы оскалил, олень по кличке Белый глазом закосил. Посмотрели удальцы туда-сюда, видят — несётся чёрная туча, гудит-гудит, воет-воет. Приблизилась туча — а это ворон-железный клюв.

Не испугался Умнэчэн, вшел вперёд и говорит:

— Дёло-дёло-дёлонко! Сначала привет тебе, ворон-железный клюв, потом разговор! Кого ты клевать-клевать собрался, кого долбить-долбить примерился?

Отвечает ему ворон-железный клюв:

— Оли-оли-олили! Вас, незваных гостей, буду я клевать-клевать, долбить-долбить, вы явились к Харги подземного мира, я вас не пущу. Оли-оли-олили!

Говорит ему Умнэчэн-богатырь:

— Дёло-дёло-дёлонко! Ну, раз так, начинай — клюй меня! Посмотрим, не слишком ли я твёрд для твоего клюва. Дёло-дёло-дёлонко!

Налетел на него ворон-железный клюв, изготовился ударить-ударить, голову удальцу пробить-пробить, да только Умнэчэн на месте не стоит: вправо повернётся, влево уклонится — вот и пролетает страшная птица мимо. Злится-злится ворон-железный клюв, каркает-каркает, а достать богатыря не может. Но и Умнэчэну несладко: трудно ему уворачиваться, а копьём достать врага не удаётся — ворон-железный клюв тоже быстр на диво. Придумал тогда Умнэчэн уловку: присел-присел на корточки, закрыл-закрыл голову руками, будто испугался ворона-железного клюва и не чает спастись. Поддался ворон-железный клюв на хитрость: летит-летит прямо на удальца, метит-метит ему в голову своим клювом, кричит-кричит страшным голосом. В последний миг прыгнул Умнэчэн вверх, изо всех сил подскочил — промазал ворон-железный клюв, вонзился клювом в землю, затупил его, завязил. Застонал тут ворон, зарыдал:

— Оли-оли-олили! Не видать мне теперь милости от Харги подземного мира — плохо я ему послужил! Возьмите меня с обой на землю, богатыри, буду я летать-летать, всё клевать-клевать, оленятам головы разбивать-разбивать, птенцов из гнёзд воровать-воровать! Оли-оли-олили!

— Ну вот ещё! — говорят герои. — Нужен ты нам — на земле и без тебя воронов довольно.

Пошли она дальше, и с каждым шагом чуют — близко логово Харги подземного мира. Всюду сумрачно-сумрачно, везде муторно-муторно, справа груды гнили лежат, слева кучи падали валяются. Вдруг в темноте видит Умнэчэн — что-то еле-еле светится, что-то едва-едва горит. Удивляется удалец:

— Дёло-дёло-дёлонко! Если это огонь — почему дыма нет? Если это золото — почему блеска нет? Если это льдинка — почему холода нет? Если это светляк — почему крыльев нет? Дёло-дёло-дёлонко!

Подошли три друга поближе: нет, не огонь это, не золото, не льдинка, не светляк — это самый краешек-краешек солнца из подземной ямы виднеется! Спрятал его туда Харги подземного мира, камнем придавил-придавил, землёй завалил-завалил, чтобы не увидел кто, не отнял. Обрадовался Умнэчэн:

— Дёло-дёло-дёлонко! Пришли мы, друзья, в самое тайное-тайное убежище Харги подземного мира, в самое тёмное-тёмное логовище! Тут нам и сразиться с ним, тут и одолеть его. Изготовимся к бою — скоро, видать, и сам хозяин явится! Дёло-дёло-дёлонко!

Только сказал — застучало-застучало вокруг, загремело-загремело, земля затряслась-затряслась, камни задрожали-задрожали. Выходит к ним Харги подземного мира — голова-то у него как котёл, руки-то как кривые корни, ноги-то как трухлявые пни, а глаз-то посреди лба, а рот-то посреди пуза. Вышло чудище, глазом повело, плюнуло, рыгнуло, ветры пустило да как закричит:

— Бэргэ-бэргэ-бэргэдуй! Это что за букашки-букашки, что за червяки-червяки ко мне пожаловали? Что вам в моём подземном мире надобно? Или пришли вы ко мне с дарами-дарами, с подношениями-подношениями, как к правителю всей земли? Или пришли сразиться-сразиться, схватиться-схватиться, да здесь и головы свои сложить? Ну-ка, отвечайте, кто такие, чего надо? Бэргэ-бэргэ-бэргэдуй!

Отвечает ему Умнэчэн-богатырь:

— Дёло-дёло-дёлонко! Эй ты, Харги подземного мира! И хотел бы сказать тебе «привет», да тошно смотреть на тебя, и хотел бы разговоры поговорить, да мерзко глядеть на тебя. Пришли мы с дарами, с подношениями: дары наши — удары-удары, подношения наши — выстрелы-выстрелы, а других даров ты не заслужил. Ты с горки Горочки волшебного оленя увёл-увёл, ты из тундры Тундрочки чудесный бубен унёс-унёс, ты у всех людей солнце украл-украл — пора тебе отвечать за все твои поганые дела. Отдавай всё, что захватил, или будем с тобой биться-биться, сражаться-сражаться — разрубим твоё тело по кусочку, разольём твою кровь по ложке, раскатим твой костяк по косточке. Или трусишь ты выйти на битву, или боишься выйти на сражение? Дёло-дёло-дёлонко!

Захохотал тут Харги подземного мира, засмеялся — задрожали его кривые ноги, затряслось его огромное брюхо:

— Бэргэ-бэргэ-бэргэдуй! Вот насмешил-насмешил ты меня, козявка, вот позабавил-позабавил! Стану я вас пугаться, буду я вас бояться! Вы ведь мошки-мошки, букашки-букашки, я вас одним пальцем раздавлю, одной ладонью прихлопну! Сразитесь-ка сперва с моими сыновьями, поборитесь-ка сначала с моими детками! Бэргэ-бэргэ-бэргэдуй!

Крикнул Харги подземного мира, свистнул — затряслась земля, задрожала, и выходят на битву два его сына. Отец их страшен, а они ещё страшнее, предок их безобразен — а они ещё безобразнее. Руки-руки у них до земли, носы-носы у них до груди, уши-уши у них до плеч, губы-губы у них до пупа. Засмеялись они, захохотали:

— Эру-эру-эрумэ! Зачем ты, отец, нас позвал, зачем, родитель, нас собрал? Кто же с нами станет биться-биться, кто же с нами будет бороться-бороться? Эти букашки-букашки, эти козявки-козявки? Да мы их одним пальцем раздавим, одной ладонью прихлопнем! Эру-эру-эрумэ!

Вышел тут Нгэнэкэр-удалец и говорит:

— Нгэнэ-нгэнэ-нгэнэрэ! Ну-ка, иди сюда, сопляк, ну-ка, подойди сюда, малец, — я тебя научу, как гостей-гостей встречать, я тебе покажу, как пришедших-пришедших чествовать. Не скажешь ты, что слабый противник тебе попался-попался, не скажешь, что никчёмный соперник тебе встретился-встретился. Будем биться до смерти, будем сражаться до последней крови! Нгэнэ-нгэнэ-нгэнэрэ!

Стали они биться, начали сражаться. Стреляли-стреляли они друг в друга из луков — луки переломились, метали-метали друг в друга копья — копья затупились, рубили-рубили друг друга топорами — топоры иззубрились. Ударит Нгэнэкэр-удалец чудище — гнилая вода выступает, ударит чудовище богатыря — алая кровь выступает. Два дня бились-бились, три дня сражались-сражались, на третий день снёс Нгэнэкэр-удалец голову врагу, отрубил башку противнику. Покатилась-покатилась голова по кочкам, поскакала-поскакала башка по ухабам — глаза всё злобой горят, губы всё угрозы бормочут. Но и сам Нгэнэкэр-удалец изранен, искалечен: кровью полянку залил-залил, еланку испятнал-испятнал. Говорит он друзьям:

— Нгэнэ-нгэнэ-нгэнэрэ! Вот и кончился-кончился мой путь, вот и завершилась— завершилась моя дорога. Не сердитесь, братцы, что с вами дальше не иду, не гневайтесь, товарищи, что за вами больше не следую. Если будете в тундре Тундрочке, что у болота Болотца, передайте-передайте привет от меня, принесети-принесите весточку от меня! А мне пора пришла с землёй-землёй расстаться, время наступило со светом-светом распрощаться. Нгэнэ-нгэнэ-нгэнэрэ!

Говорит ему Умнэчэн-богатырь:

— Дёло-дёло-дёлонко! Не спеши, друг, с землёй расставаться-расставаться, не торопись, брат, со светом прощаться-прощаться! Мы тебя не покинем, мы о тебе не забудем — не умирай, пока не вернёмся мы с победой-победой, а там и спасение тебе найдём. Дёло-дёло-дёлонко!

Увидел это Харги подземного мира, заорал-заорал, закричал-закричал:

— Бэргэ-бэргэ-бэргэдуй! Как посмели вы, козявки-козявки, букашки-букашки, моего сына убить, моего потомка истребить? Иди, мой второй сын, отомсти-отомсти за брата, проучи-проучи наглецов! Бэргэ-бэргэ-бэргэдуй!

Вышел второй сын Харги подземного мира — брат его был уродлив, а он ещё уродливее, родич его был отвратен, а он ещё отвратнее. Вышел и Содоркан-богатырь:

— Содо-содо-содоро! Ну-ка, подойди сюда, недомерок, ну-ка, ступай сюда, недоросток, — я тебе покажу, как гостей-гостей встречать, я тебя научу, как странников-странников привечать! Не скажешь ты, что неумелый враг тебе попался, не скажешь, что слабосильный противник тебе встретился! Будем биться до смерти, будем сражаться до последней крови! Содо-содо-содоро!

Стали они биться, начали сражаться. Кололи-кололи друг друга пальмами — пальмы затупились, резали-резали друг друга ножами — ножи поломались, колотили-колотити друг друга дубинками — дубинки потрескались. Ударит Содоркан-богатырь врага — гнилая вода льётся, ударит его чудовище — красная кровь брызжет. Три дня сражались, четыре дня боролись. На четвёртый день задушил Содоркан-богатырь чудище-чудище, сломал ему толстую шею-шею. Упал-упал враг на землю, повалился-повалился на камни — руки всё в кулаки сжимаются, зубы всё с лязгом кусаются. Но и сам Содоркан-богатырь измучен, истерзан: кровью гольцы забрызгал-забрызгал, сопки затопил-затопил. Говорит он Умнэчэну:

— Содо-содо-содоро! Вот и кончился-кончился мой путь, вот и завершилась— завершилась моя дорога. Не обижайся, друг, что я с тобою дальше не иду, не не бранись, что я за тобою дальше не следую. Если будешь на горке Горочке, что у озера Озерка, передай-передай от меня привет, отнеси-отнеси от меня весточку! А мне пришло время с землёй расставаться-расставаться, наступила пора со светом прощаться-прощаться. Содо-содо-содоро!

Говорит ему Умнэчэн-богатырь:

— Дёло-дёло-дёлонко! Не торопись, соратник, с землёй-землёй расставаться, не спеши, побратим, со светом-светом прощаться! Я тебя не покину, я о тебе не забуду — не умирай, пока не вернусь я с победой, а там и помощь тебе найду. Дёло-дёло-дёлонко!

Увидел это Харги подземного мира, заохал-заохал, застонал-застонал:

— Бэргэ-бэргэ-бэргэдуй! Как посмели вы, козявки-козявки, букашки-букашки, моего сына погубить, моего потомка уничтожить? Теперь я сам пойду биться-биться, я сам начну сражаться-сражаться! Бэргэ-бэргэ-бэргэдуй!

Не испугался его Умнэчэн-богатырь:

— Дёло-дёло-дёлонко! Ты ли не хвалился, что мы твоих сыновей не победим, ты ли не хвастался, что мы твоих потомков не одолеем? Не скажешь ты, что слабый противник тебе попался, не скажешь, что трусливый соперник тебе встретился! Давай померимся-померимся силой, давай испытаем-испытаем удачу! Кто победит — пусть поёт, кто проиграет — пусть рыдает. Дёло-дёло-дёлонко!

Стали они биться-биться, начали сражаться-сражаться. Силён Умнэчэн — но и Харги подземного мира не слабее, хитёр Умнэчэн — но и Харги подземного мира не глупее. Четыре дня они бились-бились, пять ночей они сражались-сражались. Метнул Умнчэн своё копьё по прозванию Быстрое — пробил Харги толстое брюхо, метнул Харги своё чёрное копьё — пробил Умнэчэну широкую грудь. Выстрелил Умнэчэн из своего лука по прозванию Звонкий — прострелил Харги выпученный глаз, выстрелил Харги из своего чёрного лука — пробил Умнэчэну высокий лоб. Тогда заговорил-заговорил Харги подземного мира не по-людски, забормотал-забормотал не по-человечески:

— Бэргэ-бэргэ-бэргэдуй! Есть у меня блестящий нагрудник, он словно зеркало: глянешь в него — всю правду увидишь. Зачем ты бьёшься-бьёшься, за что сражаешься-сражаешься — не нужна никому твоя храбрость. Посмотри-посмотри, удалец, что у тебя дома делается: твоя мать тебя забыла-забыла, добрым словом не поминает-не поминает. Бэргэ-бэргэ-бэргэдуй!

Отвечает ему Умнэчэн-богатырь:

— Дёло-дёло-дёлонко! Не стану я смотреть-смотреть в твой нагрудник, не буду слушать-слушать твои враки! Мать моя меня каждый день вспоминает, каждый час по имени называет — оттого тепло мне в твоей вонючей-вонючей стране, в твоём поганом-поганом владении. Получи-ка молодецкий удар, лови-ка богатырский удар! Дёло-дёло-дёлонко!

От его удара отлетел-отлетел Харги подземного мира, откатился-откатился в сторону. Грудь у него треснула, шея у него хрустнула. Снова говорит Харги подземного мира:

— Бэргэ-бэргэ-бэргэдуй! Есть у меня блестящий щит, он словно зеркало: посмотришь в него — всю правду увидишь. Зачем ты борешься-борешься, за что воюешь-воюешь — не нужна никому твоя смелость. Поглядит-погляди, богатырь, что у тебя в родном доме делается: твой младший брат тебя забыл-забыл, над именем твоим насмехается-насмехается. Бэргэ-бэргэ-бэргэдуй!

Отвечает ему Умнэчэн-богатырь:

— Дёло-дёло-дёлонко! Не дело мне смотреть-смотреть в твой щит, не стоит мне слушать-слушать твоё враньё! Младший брат мой меня что ни день вспоминает, что ни час домой ожидает — оттого не страшно мне в твоём жутком-жутком царстве, в твоём гнусном-гнусном логове. Прими-ка богатырский выстрел, выдержи-ка молодецкий выстрел! Дёло-дёло-дёлонко!

От его выстрела скорчился-скорчился Харги подземного мира, скрючился-скрючился. Рука у него вывернулась, нога у него вывихнулась. В третий раз говорит Харги подземного мира:

— Бэргэ-бэргэ-бэргэдуй! Есть у меня блестящий налобник, он словно зеркало: взглянешь в него — всю правду увидишь. Зачем ты мучаешься-мучаешься, за что страдаешь-страдаешь — не нужна некому твоя отвага. Посмотри-посмотри, молодец, что у тебя дома творится: твоя любимая девушка Киливчан тебя забыла-забыла, бросила-бросила, с другим ушла-ушла. Бэргэ-бэргэ-бэргэдуй!

Отвечает ему Умнэчэн-богатырь:

— Дёло-дёло-дёлонко! Некогда мне смотреть в твой налобник, нет времени слушать твою ложь! Милая моя девушка Киливчан каждый час меня вспоминает, каждую минуту слёзы обо мне проливает — потому не тяжко мне в твоём грязном-грязном мире, в твоём гнилом-гнилом царстве. Испробуй-ка молодецкую силу, изведай-ка богатырскую силу! Дёло-дёло-дёлонко!

От силы его рук завизжал-завизжал Харги подземного мира, заверещал-заверещал. Глаза у него выкатились, язык у него вывалился. Сдавил-сдавил его Умнэчэн, сплющил-сплющил ему грудь. Издох Харги подземного мира, испустил дух. А Умнэчэн-богатырь по косточкам его раскатал, по жилкам разобрал, кровь по капельке разлил, мозги по кусочку разбрызгал, чтобы не осталось в мире ни следа проклятого чудовища.

Вынул-вынул Умнэчэн из зловонной ямы солнце, выпустил-выпустил на свободу. Взошло солнце на востоке, покатилось к западу, небо засветилось, земля засияла. Птицы поют-поют, олени хоркают-хоркают, люди радуются-радуются — солнце вернулось! Поискал Умнэчэн в кладовых-кладовых Харги подземного мира, заглянул в тайники-тайники — нашёл там чудесного оленя, нашёл и волшебный бубен. Стал богатырь на бубне играть-играть, оленя заставил скакать-скакать:

— Дёло-дёло-дёлонко! Ты, волшебный бубен, верни здоровье моим братьям, ты, чудесный олень, верни силу и радость моим товарищам! Победили ведь мы Харги подземного мира, одолели ведь мы чудище — теперь пора домой собираться, время пришло по домам отправляться. Пусть же встанут мои друзья здоровыми, крепче прежнего, пусть встанут сильными, лучше прежнего. Дёло-дёло-дёлонко!

Загудел-загудел волшебный бубен, захоркал-захоркал чудесный олень. Содоркан-молодец и Нгэнэкэр-удалец пришли в себя, открыли глаза — солнце в небе, радость повсюду, сил у них втрое прибавилось, здоровья у них вчетверо прибавилось. Взяли друзья с собой бубен и оленя и пошли из подземного мира домой, на светлую землю, под синее небо.

Шли они, шли — показалась вдали тундра Тундрочка, что у болота Болотца. Говорит Нгэнэкэр-удалец:

— Нгэнэ-нгэнэ-нгэнэрэ! Виден-виден мой дом, видна-видная моя родина — пора нам расставаться, друзья. До самой смерти я вас не забуду, до последнего часа помнить буду. А волшебный бубен-бубен пусть звучит повсюду, пусть играет по всей земле. Нгэнэ-нгэнэ-нгэнэрэ!

Распрощались друзья с удальцом Нгэнэкэром и дальше пошли. Идут, идут — показалась вдали горка Горочка, что у озера Озерка. Говорит тут Содоркан-молодец:

— Содо-содо-содоро! Вижу-вижу родной дом, вижу-вижу милую землю — пора нам прощаться, брат. Сколько проживу — не забуду тебя, сколько протяну — буду помнить тебя. А чудесный олень-олень пусть скачет повсюду, пусть бежит по всей земле. Содо-содо-содоро!

Расстался Умнэчэн с другом и пошёл дальше. Шёл он, шёл, видит — виднеется долина Долинка, что у речки Речушки. Обрадовался Умнэчэн:

— Дёло-дёло-дёлонко! Близко родная земля-земля, недалеко родная страна-страна — вернулся я домой. До самой смерти не забуду друзей моих, до последнего часа буду помнить побратимов моих. Где же мать моя, где мой младший брат, где любимая девушка Киливчан? Дёло-дёло-дёлонко!

Поднялся Умнэчэн на пригорок — а навстречу ему мать торопится, братец младший бежит, девушка Киливчан спешит. А за ними — весь народ: кто песни поёт-поёт, кто славу возглашает-возглашает, кто от радости плачет-плачет.

Видит богатырь: мать его от горя-горя старенькой стала, брат его от тревоги-тревоги печальным стал, девушка Киливчан от скорби-скорби бледной стала. Обнял Умнэчэн родных — мать его от радости стала вновь молодой, младший брат от восторга стал вновь беззаботным, девушка Киливчан от счастья стала вновь красивой.

Стал Умнэчэн-богатырь первым удальцом, лучшим молодцом, а девушка Киливчан-красавица стала ему женой. Три дня народ на свадьбе праздновал-праздновал, четыре дня веселился-веселился. Солнце в небе сияет, дни и ночи друг друга сменяют.

Скачет-скачет по всей земле, бежит-бежит по всем странам чудесный олень, что людей и стада бережёт, злых духов пугает, — скоро и к вам прискачет. Гудит-гудит во всех краях, звенит-звенит во всех землян волшебный бубен, что болезни и старость отгоняет, — скоро и у вас заиграет. Солнце-солнце давно уже в небе горит, и нет ему конца. А решит кто снова солнце украсть-украсть, утащить-утащить — не дадут его люди в обиду, защитят от всех напастей. Солнце ведь — общее.

Повесть о трёх дарах

Велик Творец и благословенны пророки Его!

Не обойди, о мой взыскательный слушатель, вниманием скромную мою повесть о храбром Харшиде, о мудром Симурге, о прекрасной Ахтар и о трёх чудесных дарах. Будь снисходителен к простому моему языку и безыскусному повествованию, ибо не ради игры словес начинаю я эту повесть, но ради правды и красоты мира нынешнего и грядущего. Пусть укрепит она нерешительное сердце, даст утешение в печали и возродит надежду в отчаявшемся. Да будут слова мои во славу Творца и да сгинет тьма от лика Его.

В некоем славном царстве, где вовеки не простирала свои крылья тьма, где сердца не знали злобы, умы — праздности, а руки — лености, жил мудрый и справедливый царь по имени Нешр. Был он прославлен во всех странах подзвёздного мира, но вовсе не тем, что обычно составляет славу государей. Не вёл он жестоких войн — напротив, всюду прекращал он распри и останавливал битвы. Не карал он с беспримерной суровостью за проступки — напротив, капли гнева его растворялись в чаше его милосердия, и часто виновных останавливало от новых преступлений лишь милостивое его внимание. Не издавал он множества новых законов — напротив, держался немногих старинных заповедей, истинность коих неизменна, ибо не застыла она навеки, но живёт и меняется вместе с миром творения.

Всеми достоинствами был отмечен государь Нешр, многими радостям дарила его жизнь, но главным счастьем стал для него сын — царевич по имени Харшид. Рос царевич на радость отцу и всей стране, ибо ни одно достоинство отца не пропало в нём и ни одна его благая черта не утратилась. С юности был царевич отмечен проницательностью ума, умением рук, отвагой сердца и добротой души. Не было для него чужой боли и чужого несчастья — всякое страдание мира слышал он издалека и стремился исцелить.

В царском роду от отца к сыну передавалась одна мудрость: каждый властитель должен знать своё владение, как хозяйка знает свой дом и как хозяин знает свой сад. Потому царь Нешр часто отправлялся в странствия и брал с собою сына. С неизменным вниманием глядел юный царевич на прекрасный край, на сады его и города, на поля и виноградники. Дивными творениями разума была украшена земля: прямые дороги пересекали её во все стороны, соразмерные и красивые дома давали людям приют, прочные мосты соединяли берега бурных рек и глубоких ущелий, горделивые корабли рассекали морские волны. Пойми же, о слушатель, как с юных лет родилась в царевиче любовь к творениям искусных рук, беспокойного сердца и изощрённого разума, ибо мир Творца становился лучше и чудеснее, когда его преображали руки любимых Его детей.

Завязка же моей повести, о мой снисходительный слушатель, такова. Как-то раз, осматривая свою страну и проезжая через маленький городок, царевич Харшид отстал от свиты и заблудился. Сколько ни кружил он по узким улочкам, сколько ни сворачивал то направо, то налево, но не мог выехать на дорогу. Все переулки казались ему одинаковыми, все ворота — похожими друг на друга, все дома — неразличимыми. Утомившись, сошёл царевич с коня, напоил его у колодца и присел на его край, ибо день был жарким и солнце заливало возлюбленную землю своим теплом. Но знаешь ли ты, о просвещённый слушатель, что означает в тех краях сесть на край колодца? Старинная примета говорит: кто сделал так — того ждёт чудесная встреча, но лишь одна, если упустить её — более она никогда не повторится.

И в тот же миг из дома вышла юная девушка. Ступала она легко, как мотылёк, смотрела застенчиво, как оленёнок, а говорила звонко, как горихвостка. Поднесла она царевичу кувшин холодного молока и спросила, почему знатный господин сидит в одиночестве у колодца.

— Милая девушка, — молвил Харшид, — я отстал от моей свиты и никак не могу найти дорогу, вот и решил дать отдых коню.

— Молодой господин, — отвечала девушка, — я покажу тебе, как выехать на дорогу, хотя меня и снедает жгучий стыд. Не гневайся, что я не приглашаю тебя отдохнуть в моём доме: мать моя — суровая женщина и не желает, чтобы под нашу крышу входили мужчины. Пусть же позор нарушенного закона гостеприимства падёт на мою голову — это легче, чем вынести гнев моей матери.

Когда она сказала всё это, щёки её горели от стыда, а на ресницах дрожали слезинки смущения.

— Милая девушка, — отвечал ей царевич, — не плачь и не огорчайся: мне нужно спешить, догнать мою свиту, и я не смогу остаться твоим гостем даже одну минуту. Если ты покажешь мне дорогу, то большего я и желать не могу. Скажи только, как тебя зовут?

— Я Ахтар, — молвила девушка, — а мою мать зовут Мехдот. Отец мой давно умер, и мы живём вдвоём с матерью.

— Скажи, о Ахтар, — спросил тогда царевич, — как нам увидеться снова?

— О нет, — сказала девушка, — этого не будет. Мать моя не позволит нам больше встретиться: она не хочет, чтобы мужчины видели меня или говорили со мной, что уж говорить о тех, кто хотел бы взять меня в жёны! Видно, суждено мне навсегда оставаться под крышей материнского дома.

Ахтар показала царевичу, как выехать на дорогу, и поскорее убежала в дом, чтобы не вызвать гнева своей суровой матери.

А надобно тебе знать, о мой проницательный слушатель, что не напрасно Мехдот скрывала свою прекрасную дочь от взоров юношей и зрелых мужчин. Давным-давно, когда Ахтар только появилась на свет, Мехдот сговорилась с ужасным существом, обитавшим в горах далеко на западе. То был чудовищный дэв, служивший силам тьмы. Тьма наделила его многими дарами: знал он и сильное колдовство, и прельстительную ложь, и в глубине его тёмной души жило одно лишь чувство — себялюбие. Ты, о мой чистый сердцем слушатель, вероятно, встречал таких людей; в чудовище же порок себялюбия был стократ сильнее, чем в любом человеке подзвёздного мира. Отверг он дары Творца, не признал Его закона и жил сам по себе, лишь изредка показываясь в мире и принося в него ненависть, распад и смерть.

Мехдот знала о чудовищном дэве и решила призвать его на помощь, чтобы погубить своего мужа. То был благородный мужчина, наделённый всеми достоинствами; был он добр, щедр, мужествен, умерен в гневе и искренен в радости. Нрав своей упрямой и властолюбивой жены терпел он до тех пор, пока безудержные страсти не повели её по путям тьмы. Тогда излился на неё гнев мужа, тяжкий без жестокости и суровый без ненависти, — и Мехдот притворилась укрощённой, но затаила злобу на супруга. С помощью дэва овладела она тёмным колдовством и призвала на мужа безвременную смерть. В награду же за помощь она пообещала отдать чудовищу свою дочь, когда та достигнет возраста брака. Страшилась Мехдот, что просить Ахтар в жёны явится какой-нибудь богатый, знатный и могущественный человек, которому она не сможет отказать. Потому и не переступал порога её дома ни пылкий юноша, ни зрелый мужчина, потому берегла она дочь от всякого чужого взгляда, чтобы не прошла молва о её красоте и кротости.

Вернёмся теперь, о мой терпеливый слушатель, к царевичу Харшиду. В молчании, задумчивый, ехал он среди друзей, и все заметили в нём перемену. Будто не слышал он весёлых шуток, будто не замечал удалых забав, которыми развлекались его спутники, будто позабыл все песни, что они пели в дороге. Никто из друзей не смел подступиться к нему с вопросами, и лишь царь-отец заговорил с ним:

— Что тревожит тебя, сын мой, что за печаль поселилась в твоём сердце? Не узнал ли ты грустной вести о ком-то из друзей или родни? Не огорчила ли тебя какая-то неудача? Не встретился ли тебе порок, который ты не можешь покарать? Больно мне смотреть на твою грусть, и тревоги за любимое дитя начинают вить гнёзда в моей душе.

Улыбнулся Харшид, но не было в его улыбке радости:

— Причина моей печали так мала, что не стоит твоего внимания, причина моей грусти так незначительна, что ни к чему ей тревожить твоё сердце. Что значит она в сравнении с бедами и страданиями подзвёздного мира? И всё же нынешняя моя боль кажется мне самой сильной во вселенной, затмевая солнце, закрывая луну.

— Что же причиняет эту боль? Знаю я, что мой сын не испытывает страха, не ведает слабости, не привержен пороку, — разве что чёрное колдовство одолело тебя?

— Нет, отец, — отвечал Харшид, — никто не причинил мне зла. Я встретил девушку, ласковую, как утро в горах, нежную, как лепесток жасмина, красивую, как форель в ручье. Но её суровая мать не желает видеть в своём доме мужчин, чтобы никто не разлучил её с дочерью. Сердце моё плачет и хочет вернуться назад, чтобы ещё хоть раз увидеть ту девушку, но разум говорит, что это едва ли возможно.

Словно тяжкий камень свалился с души царя, рассмеялся он и сказал:

— Разве вода не промывает себе русло в камне? Разве упорством и твёрдостью намерений нельзя растопить даже каменное сердце? Не печалься, сын мой, а возьми подобающую свиту и поезжай к матери девушки. Скромными, учтивыми словами склони к себе её слух, вырази ей почтение, проси помочь в утешении растревоженной души. Мало есть в подзвёздном мире женщин, которые устояли бы перед просьбами юного сердца, томимого любовью. Если эта женщина — не злой дух в человеческом обличье, она будет покорена твоей настойчивостью и благородством. Езжай, сын, и не сдавайся, преследуй цель упрямо, не отступая.

Удивительно ли, о мой добросердечный слушатель, что царевич с лёгким сердцем последовал отцовскому совету. Взяв с собой лучших, самых преданных друзей, отправился он к дому Мехдот. Весь город вышел посмотреть на отряд молодых, красивых, благородных мужчин, все гадали, в какой же дом направляются они, под чей кров войдут, обрадовав хозяев.

Мехдот издали увидела царевича со свитой и поняла, что на этот раз не отделаться ей от гостей. Поняла она, зачем едет Харшид, и в её тёмной душе зародились коварные замыслы: не только не отдаст она дочь сыну царя, но и пресечёт юную ветвь царского рода! Дочь же, устрашась судьбы, которая постигнет царевича, впредь не станет улыбаться ни одному мужчине из страха погубить и его.

Мехдот притворилась любезной, отворила двери своего дома, почтительно приветствовала гостей на пороге:

— Чем заслужила я подобную честь, о высокие господа? Как случилось, что на мой скромный вдовий дом пал ваш высочайший взгляд?

Харшид покинул седло и склонился перед женщиной:

— Мы приехали не оказывать честь, а просить о ней. Смиренно молю я выслушать мою просьбу, и, если она не оскорбит твоих ушей, дай мне знать, о Мехдот, могу ли я надеяться на её исполнение.

Мехдот притворилась, что не понимает, о чём речь. Искренними, проникновенными словами заговорил царевич о своей любви к её дочери, рассказал, как перестал различать день и ночь в постоянных мыслях об Ахтар, как пришёл к её матери в надежде открыть ей сердце и тем решить свою судьбу. Слушала Мехдот, и её злокозненный разум изобретал всё новые подробности страшного замысла.

— Я не смею сомневаться, о сын царя, в чистоте твоих намерений, — сказала женщина, — и не было бы для меня большего счастья, чем видеть свою дочь, бедную сироту, рядом с тобой, о будущее солнце нашей земли. Но к несчастью судьба Ахтар не в моей власти. Ещё когда жив был мой муж, человек скрытный, коварный, исполненный лжи, он обещал отдать дочь в наложницы ужасному чудовищу — дэву, обитающему в западных горах. Что получил он в обмен на страдания дочери, я не знаю, но договор этот не отменить и не разорвать, ибо он скреплён колдовством.

Словно туча набежала на солнце, померкло всё в глазах Харшида. Но твёрдость не покинула его сердца, и он спросил Мехдот:

— О благородная женщина, но разве нельзя выкупить Ахтар у чудовища? Может быть, есть в подзвёздном мире сокровища, которые будут ему дороже девушки? Я принесу их ему, только бы он отступился от своего нечестивого намерения!

А Мехдот только того и ждала. Притворно запечалилась она, закрыла лицо рукой как бы в горе:

— О, чудовище славится своей алчностью! Если и есть в подзвёздном мире то, чем дэв хочет обладать, то наверняка уже присвоил это себе и бессонно охраняет свои богатства. Но, впрочем, слышала я от людей, что где-то скрыты от недостойных глаз три ценнейших дара, которые Творец в дни юности мира принёс на землю и оставил тем, кто поймёт их цену и постигнет, для чего они даны. Дары эти — вечногорящий светильник, вечнозвенящий сантур и вечноцветущий лотос. Я, ничтожная, мало знаю об этих чудесных дарах, но что слышала — то могу рассказать.

И начала Мехдот повествовать о том, что услышала от чудовища. Не раз говорил он, что желал бы завладеть тремя дарами Творца. Но добраться до них может лишь тот, кто чист сердцем, не знается с колдовством и не желает даров для себя. Не раз пытался дэв украсть их, но тщетно; не раз пытался выторговать за сокровища — но не преуспел; не раз требовал отдать их, угрожая силой, — напрасно. Тогда созрел у него замысел побудить какого-нибудь чистого сердцем героя добыть эти дары, а потом заставить отдать их.

— Вечногорящий светильник, — говорила Мехдот, — отовсюду изгоняет тьму, и нет ни одного создания мрака, которое не бежало бы при виде этого небесного огня. Вечнозвенящий сантур пением своих струн прекращает войны и вражду, такчто опьянённые ненавистью приходят в разум и одурманенные яростью обретают спокойствие. Вечноцветущий же лотос — величайшее сокровище из трёх: он возвращает жизнь умершему по чужой злой воле, убитому коварством, погубленному колдовством или ложью. Вот этими тремя дарами, пожалуй, можно было бы заставить дэва отступиться от Ахтар. Но разве может любой из живущих сказать о себе, что он чист сердцем, и не возжелать этих сокровищ для себя?

В смятение пришёл Харшид, но виду не показал. Учтиво распрощался он с Мехдот и пообещал, что не оставит её дочь той злой судьбе, которая ей уготована. Вместе с друзьями уехал он домой и в дороге ничем не проявил смущения и разлада, что бушевали в его душе. Даже царю не рассказал он всего, что слышал в доме вдовы. Не держал царевич в мыслях лгать отцу — но тяжкий груз возложила на него Мехдот, и благородное его сердце, о мой сочувственный слушатель, не велело ему перекладывать этот груз на других.

В тот же день отправился царевич в уединённую горную долину, где часто бывал, когда хотел остаться в одиночестве и поразмыслить. Больше жизни любил он Ахтар и без раздумий отправился бы на край земли, чтобы спасти её от чудовища. Но стоило помыслить о том, что три великих дара Творца попадут в лапы дэва, — и сердце восставало против этого. Не для того оставил их на земле Творец, чтобы ими распоряжались гнусные твари мрака! В отчаянии помышлял Харшид то о смертельном поединке с чудовищем, то о похищении Ахтар, но всё это не принесло бы пользы и лишь умножило бы боль и страдания подзвёздного мира.

Так, в тяжких раздумьях, бродил он по долине, где каждый куст, каждое дерево полны были весенних соков и покрыты нежными цветами. Погружённый в свои мысли, зашёл он в тот конец долины, где никогда раньше не бывал, и увидел вдруг, что цветущие деревья здесь всюду опалены будто бы огнём, трава поникла, а камень почернел от неведомого пламени. Даже самый неробкий, о мой отважный слушатель, невольно почувствовал бы страх перед той злой силой, что изуродовала здешнюю землю и разрушила её красоту.

Увидев подобное разорение, царевич почувствовал гнев и боль. От мыслей от своих страданиях перешёл он к случившейся здесь беде. Огляделся он вокруг — и увидел в горном склоне пещеру, а в ней что-то шевелилось. Выхватив саблю, устремился Харшид к пещере:

— Кто бы ты ни был, назовись! Если ты тот злодей, что учинил здесь такие разрушения, берегись — мой клинок покарает тебя за дикий твой нрав!

И тут, о мой отважный слушатель, из пещеры раздался голос столь мощный и гулкий, что затряслись горы и снег на белках поднялся облаком вверх:

— Остановись, о грозный воин. Выслушай меня, а потом уже решай, достоин ли я удара твоего клинка или твоей помощи. Я — Симург, могучее создание, живу на вершинах гор и летаю в небесах выше любой птицы, обгоняя облака. Как-то раз, пролетая над горной долиной, где не было ничего живого — одни лишь голые камни, обожжённые жестоким огнём, — я увидел внизу своего давнего недруга, громадного дэва. Много зла принёс этот дэв окрестным землям, убивая людей и зверей, сжигая селения, обрушивая мосты и запруживая реки. Я увидел, как это страшное существо идёт к большому горному селу, где играют свадьбу. Надеялся дэв, что убьёт сразу множество людей, ведь они приехали на торжество издалека. Не мог я позволить ему совершить такое злодейство! Как молния с небес, упал я на дэва, ударил его когтями, и начался бой. Долго мы сражались, катаясь по земле и разрушая всё, что попадалось. Наконец я схватил его своими лапами и поднялся в воздух, надеясь залететь повыше и сбросить его на острые скалы. Но пока мы летели над этой долиной, ужасный дэв набрался сил и выдохнул из своей пасти пламя. Это пламя так горячо, что поджигает камни, испаряет реки и растапливает снег на вершинах гор. Огонь опалил мне крылья, и я не выдержал — разжал когти и уронил дэва на склон. Не знаю, жив ли он или разбился насмерть, но, кажется, он уцелел. Я же, теряя перья и истекая кровью, спустился кое-как на противоположный конец долины и забрался в пещеру. Здесь, подумал я, найдёт меня или исцеление, или смерть. Теперь, о юный воин, решай сам: следует ли тебе покарать меня за причинённые твоей земле разрушения или помиловать.

Царевич устыдился, спрятал саблю в ножны и учтиво сказал:

— О могучий Симург, прости мне мои поспешные слова. У кого повернётся язык обвинять тебя, защитника мира, в разоре, причинённом этой земле в ярости битвы? Но коль скоро ты здесь, то ты — мой гость, и мой долг — помочь тебе излечиться. Как это сделать?

Симург ответил на это:

— Раны от огня дэва не заживают от обычных снадобий. Нужно взять молоко сорока коров, плоды сорока персиковых деревьев и сок сорока целебных трав, которые я тебе назову. Из них можно приготовить лекарство, которое ещё способно вернуть меня к жизни. Но поспеши, если можешь, ибо силы мои на исходе.

Царевич Харшид, не медля больше, вскочил на коня и помчался во дворец. Там собрал он лучших лекарей и знатоков целебных трав, созвал пастухов и садовников и велел принести молоко от сорока коров, плоды от сорока персиковых деревьев и собрать сок сорока волшебных трав. Всё собранное погрузили на телеги, захватили громадный котёл, в котором мог бы плавать речной корабль, и повезли на гору к Симургу. В удивительном котле сварили лекари целебное средство, следуя поучениям Симурга. Аромат чудесного лекарства разнёсся по всей долине, и травы, сожжённые огнём дэва, ожили и распрямились, деревья, засохшие от его пламени, вновь зазеленели, старики почувствовали себя молодыми, а дети — взрослыми и сильными. Младенцы же в утробах матерей, вдохнувших этот аромат, родились в положенный срок с огненными глазами, подобные созданиям звёздного огня — помощникам Творца. Симург одним духом выпил снадобье и обрёл прежнюю силу; раны его затянулись, перья вновь отросли, когти вновь заострились.

Встряхнулся Симург, расправил крылья и заклекотал:

— Благодарю вас, добрые люди, чьими стараниями я вернулся к жизни! Не забудьте же, как готовить целебное средство, оно может ещё не раз вам пригодиться. А тебе, царевич, я обязан службой, как того требует старинный закон. Идём же, побеседуем в тишине долины, чтобы никого здесь не потревожить.

Удалившись в тень горделивых самшитов на склоне горы, царевич и Симург расположились там на берегу чистейшей горной реки, дававшей прохладу в знойный день. И Харшид сказал без лукавства, как привык говорить с достойными собеседниками:

— В добрый час встретил я тебе, о могучий Симург! В моей жизни, доселе безоблачной и простой, появилась новая забота, и я нуждаюсь в мудром совете. Мне встретилась девушка, лучше которой нет в подзвёздном мире, но её хочет отнять тот ужасный дэв, с которым ты сражался над долиной. Мать девушки рассказала, что дэв, пожалуй, отступился бы от её дочери в обмен на три великих дара Творца. Сам дэв не может даже приблизиться к этим священным дарам, но если некто чистый сердцем, не возжелав их для себя, принесёт их дэву, лучшая из девушек земли будет свободна. Я отдал бы всё, что имею, ради её счастья, но жертвовать дарами Творца, своими руками отдать их в нечистые лапы дэва — всё во мне восстаёт против этого! Да и вряд ли я могу мечтать прикоснуться к этим дарам — моё сердце полно суеты и слабостей, можно ли считать его чистым?

Симург выслушал его, не перебивая, и сказал:

— Сдаётся мне, что мать твоей избранницы нечестна с тобой! Я чувствую в её словах лукавство и ложь, и это тревожит меня. Но если дэв и в самом деле рвётся завладеть тремя дарами Творца, нужно опередить его. Даже не будь я обязан тебе службой, я пришёл бы тебе на помощь в этом опасном деле. Найдём три дара и проникнем в намерения хитрого дэва!

Ты, верно, знаешь, о мой многознающий слушатель, что симургов обмануть невозможно. Неправду и обман они чуют так же, как человек ощущает несвежий, гнилостный запах.

Услышав слова Симурга, царевич повеселел: тоска отпустила его сердце, и уже не таким безнадёжным стало казаться его дело. Он вернулся в столицу, рассказал обо всём, что с ним случилось, отцу, получи его благословение и собрался в дальний путь. Перед рассветом он вернулся в долину, сел на спину Симурга, тот взмахнул своими сильными крыльями и поднялся в небо. Лететь он решил в те края, где ещё никогда не бывал: в странах, что были ему хорошо известны, никто не слыхал ничего о дарах Творца, — значит, искать их нужно в неведомых землях.

Дни и ночи летел Симург над землёй, пока, наконец, не увидел на высокой горе незнакомый город. Широкие дороги поднимались к нему с равнины, изящные стены служили ему не защитой, но украшением, цветущие сады опоясывали склоны горы.

— Видно, в этом городе живут просвещённые и трудолюбивые люди — там мы можем найти помощь и совет! — сказал Симург и, ударив огромными крыльями, понёсся к горе.

Горожане, увидев Симурга, не выказали ни страха, ни замешательства: навстречу благородным гостям вышли правители города, неся приветственный дар — цветы и вино:

— О тебе, могучий Симург, мы слышали немало — ты защитник справедливости и гроза всех тёмных тварей, которые осмеливаются осквернять собою подзвёздный мир. А ты, о юный царевич, потомок славного Нешра, всегда желанный гость в нашем городе по имени Алмас!

В честь прибывших правители устроили пир. После всех положенных речей Симург завёл разговор о том деле, ради которого они с Харшидом отправились в путь.

— Благородные правители, не доводилось ли вам слышать что-либо о бесценных дарах, которые Творец принёс в подзвёздный мир? Нам стало известно, что мерзкий дэв тянет к ним свои скверные лапы, и мы хотим опередить его!

И правители города с гордостью ответили:

— Мы не только слышали немало об этих чудесных вещах, но видели одну из них! Вечногорящий светильник хранился в нашем городе, и ни одно создание тьмы не приближалось даже к краю долины, над которой возвышается наша гора. Но некие благочестивые мудрецы, опасаясь за судьбу светильника, предложили унести его под гору и спрятать там под надёжной охраной. Сами они скрылись в пещерах вместе с ним и с тех пор несут бессменную стражу в тайном месте, где он отныне хранится. Злые де духи и отвратные создания тьмы уже не страшатся имени нашего города и дерзают приближаться к нему, пугая людей в долинах.

Царевич Харшид спросил:

—Но можно ли посетить это место, если оно укрыто такой тайной?

На это правители молвили:

—Не всякий человек может проникнуть в тайную пещеру и удостоиться видеть дар Творца. Но ты, о благородный сын Нешра, и ты, о непобедимый Симург, — не враги нам и нашей тайне. Завтра мы проводим вас под гору, и вы сами сможете лицезреть величайшее из чудес подзвёздного мира.

Наутро правители сами повели царевича и Симурга непростым и запутанным путём между горных склонов, над пропастями и бурными реками. Никому иному не доверяли они свою бережно хранимую тайну.

Долгим был путь, но наконец путешественники вошли под своды громадной пещеры, такой обширной, что скудный свет факелов не достигал её стен. Там их приветствовали мудрецы — все как один в белых одеяниях, с длинными бородами и во всём похожие друг на друга. Они говорили учтиво и ласково, но могучий Симург хмурился и качал головой, глаза его горели суровым огнём. Харшид не замечал этого: мысль, что скоро он увидит один из даров Творца, поглощала всё его существо, он спешил скорее добраться до пещеры, где он хранится, и хоть мгновение посмотреть на его неземной свет.

Мудрецы повели гостей дальше по туннелям и переходам и наконец впереди засиял луч света столь тёплый и нежный, что вся душа царевича рванулась к нему. В пещеру, где стоял на каменном возвышении светильник, вёл узкий проход, так что Симург не мог подойти ближе и смотрел лишь издали. Чаша из чистого хрусталя, оплетённая чёрной и белой бронзой, на серебряной подставке, хранила в себе словно бы частицу солнца. Очарованный красотой льющегося света, Харшид, не помня себя, подошёл совсем близко к возвышению и не мог оторвать глаз от дара Творца. Однако вскоре он заметил, что мудрецы не пошли за ним, а стоят в отдалении вместе с правителями и Симургом. Царевич смутился и спросил их:

—Не можете ли вы, о достойные мудрецы, вынести на мгновение этот светильник из пещеры, чтобы друг мой Симург тоже мог посмотреть на него поближе? Или, быть может, ваш обычай запрещает вам касаться его?

—Нет, о сын Нешра, — взревел Симург, и грозный голос его отдался тысячей отзвуков в пещерах и переходах. — Не потому не приближаются они к светильнику, что чтут обычай, а потому, что сердца их нечисты! Свет Творца, воплощённый в этом даре, не подпускает их к себе.

—Как?! — вскричали правители города. — Неужели эти достойные, почтенные люди нечисты в своих помыслах? Не напрасно ли мы доверили им это сокровище?

И тогда мудрецы, устрашившись ярости Симурга и гнева правителей, признались:

—Тот из нас, величайший и чистый сердцем, что принёс сюда вечногорящий светильник, давно покинул сей мир и обрёл жизнь истинную. Он держал в своём сердце одно желание — изгнать из этих пещер гнездившийся здесь тёмный ужас, гнусных демонов, нападающих в ночи. Свет Творца и вправду испугал их, они навсегда покинули эти горы, но старый мудрец умер — сердце его не выдержало напряжения борьбы. А мы решили оставить светильник себе — нам ведь передали его по доброй воле чистые сердцем люди, и кто оспорил бы наше право владеть им? Но ни один из нас, воспылав такими мыслями, не смог приблизиться к каменному столу, куда наш вождь поставил светильник. Мы не можем войти в пещеру — чистый свет жжёт нас. Старый подвижник был последним, чьи руки касались священного дара.

Так, о мой справедливый слушатель, алчные мудрецы сами выдали себя.

Харшид загорелся гневом и схватился было за саблю, но так жалки были мудрецы и так смешны в своих белых одеяниях, чья чистота противоречила тьме в их сердцах, что ему не захотелось осквернять чистую сталь. Он взял в руки вечногорящий светильник, вынес его из пещеры и сказал:

—О правители, дар Творца не должен больше оставаться скрытым под землёй. Возможно, он понадобится нам в грядущей битве с тьмой, а до тех времён я не вижу лучшего места для его сохранения, чем ваш город. Берегите его, и пусть нечисть трепещет, как прежде, лишь только услышит имя Алмас. Если же он понадобится в битве, то пусть будет оружием в наших руках!

И царевич отправился назад в город, неся в руках вечногорящий светильник, и все, кто видел его, оставляли свои дела и шли следом, не в силах оторвать глаз от чудесной красоты небесного огня. Так, во главе большой процессии, Харшид и пришёл в Алмас. Он поставил светильник на столе в зале городского совета, и свет его лёг, как яркая зарница, на весь город, и от горных долин бросились врассыпную все тёмные создания, все демоны и злые духи, которые мечтали тайком пробраться в город и всласть питаться там, неся жителям боль и муки.

Правители и все горожане в один голос просили Харшида и Симурга погостить в Алмасе ещё хоть немного, но путники должны были спешить — ведь дэв наверняка скоро прослышит, что один из даров Творца найден. И они, тепло простившись с городом, отправились в путь. Мудрецов же горожане вывели из пещеры и выставили из долины Алмаса, запретив отныне приближаться к ней.

Симург летел тем временем всё дальше и дальше, под крылом его проплывали безлюдные земли — никем не населённые леса, пустынные долины, нехоженные горы. Наконец впереди показался берег моря, а на берегу — большой город. Симург молвил:

—Этого места я не знаю, никогда здесь не бывал. Сюда приходят корабли со всего света — давай спустимся туда! Быть может, здесь мы что-нибудь разузнаем о дарах Творца?

Они опустились на песчаный берег моря близ города, и все, кто был там, в ужасе разбежались. Царевич Харшид был немало удивлён:

—Разве мы так страшны, что один наш вид обращает людей в бегство?

Тут он увидел, как из городских ворот выехал на прекрасном коне правитель или полководец в роскошной броне. Он почтительно приветствовал Симурга и царевича:

—О путешественники, сколь тяжела моя вина! Я принял вас за посланцев нашего врага. Теперь я понимаю, что вижу перед собой знаменитого Симурга, защитника земли, чья доблесть спасла множество людских жизней. Тебя же, о юноша, я не знаю, но уверен, что ты человек благородный и не враг нам. Будьте же моими гостями и не держите зла: постоянная опасность сделала меня подозрительным. Я Шахпур, царь города Мерса и всего здешнего побережья.

Царевич и Симург вошли в город. Царь, спешившись, шёл с ними рядом и показывал свой город. Мерс был и впрямь полон чудес. Широкие каналы вели от моря в глубь суши, так что купеческие корабли подходили по ним прямо к рынку. Изысканные дворцы красовались над морем на высоком утёсе, дома горожан утопали в зелени садов. Широкие площади были украшены статуями величавых воинов и изящных красавиц. Повсюду били фонтаны, и вода в них была такой чистой, что жители набирали её в кувшины или пили, черпая чашками. Шахпур рассказывал гостям, как сделаны все эти чудеса: как хитроумно проложены из-под горы трубы, подводящие в город чистую горную реку, как выбиты каналы в каменном ложе берега, как на скальные террасы привезена плодородная земля, чтобы на ней могли цвести сады. Всюду виден был труд умелых, искусных рук, многие годы украшавших это место. Жизнь здесь, видно, и впрямь была лёгкой и беззаботной. Харшид, бесхитростный и открытый сердцем, в восторге глядел на удивительный город, Симург же снова хмурился и качал головой.

Вечером царь устроил пир в честь почётных гостей. Искусные музыканты играли весёлые мелодии, лёгкие, как газели, танцовщицы плясали сложные танцы, мастера чудес поражали воображение необычайными фокусами. Праздник шёл своим чередом, и все пирующие, кроме Харшида и Симурга, были уже пьяны и веселы; Симург же увидел, что царевич, следуя своей всегдашней сдержанности, не пьёт много вина, а значит, разум его ясен.

—Подойди к окну, о сын Нешра, — сказал ему Симург, — и посмотри вниз.

Харшид сделал так, и его взору открылись тёмные улицы, по которым уже не ходили праздные весёлые горожане. Вместо них туда и сюда шагали грязные, утомлённые работой люди: кто нёс на плечах тяжёлую корзину, кто катил перед собой тачку, кто погонял ломовых лошадей, кто с киркой на плече возвращался с горы. Их потухшие взоры, усталая поступь и понуро опущенные плечи говорили, что жизнь их тяжела и безрадостна.

Гнев и боль наполнили сердце Харшида:

—Кто же эти люди, не знающие радости в счастливом городе?

Он подошёл к пирующему Шахпуру и спросил:

—О царь, почему на улицах твоего города, когда стемнело, появились усталые, измождённые люди, не знающие в жизни ничего, кроме тяжкой работы? Кто они и почему их не видно днём?

Царь отвечал со смехом:

—Это пленные. Когда-то царь соседней страны напал на нас и причинил моей стране ужасные разрушения. Но мы собрали всё наше войско, всех храбрецов, всех умелых бойцов и отразили натиск врага. Многие вражеские воины попали в плен, и, поскольку их царь отказался выкупить их, нам не на что было восстанавливать нашу страну. Тогда мы заставили пленных работать на наших полях и в садах, строить каналы, прокладывать дороги, высекать статуи и ковать оружие. Жителям моего станы больше нет нужды марать руки грязной работой — всю её делают бывшие подданные вражеского царя. Им приказано работать ночами, чтобы не смущать горожан своим унылым видом. Враг не раз пытался снова напасть на нас, но мы уже выучились давать ему отпор!

Симург, услышав это, снова помрачнел, но ни сказал ни слова. Однако Харшид заметил, что его мудрый товарищ затаил гнев. Он не подал виду, что слова царя его не убедили, и продолжил учтиво расспрашивать его:

—Но как же вы защищаете вашу землю? У вас, видно, большое войско?

Шахпур засмеялся и сказал:

—О нет, наша сила — не в войске и не в оружии. Я получил от дозорных сведения, что соседи вновь идут на нас войной. Завтра вы, о благородные гости, увидите, как мы отстаиваем наши рубежи!

Наутро гонцы доложили царю, что вражеская армия уже близко. Тогда царь позвал Харшида и Симурга:

—Смотрите же, как мы одерживаем наши победы!

По его знаку на городскую стену взошёл мальчик с маленькой арфой в руках. Рама её была из розового дерева, струны — серебряные, а колки — из топазов, сапфиров и аметистов. Арфа зазвучала сама собой, нежная, трогательная мелодия понеслась над морским берегом. Услышав эту музыку, армия нападавших остановилась, ряды её расстроились, бойцы мирно расселись на песке, словно пришли сюда на прогулку. Полководец, увидев это, скомандовал отход, и войско повернуло назад.

Изумлённый Харшид спросил Шахпура:

—Неужели это вечнозвенящий сантур — один из даров Творца?

—Да, это так, — молвил Шахпур. — Благодаря этому сантуру мы в безопасности, сколько бы врагов ни пришло под наши стены.

—А кто этот мальчик, который принёс его?

—Это сирота, отданный мне на воспитание. Он чист сердцем и не желает для себя ничего из мирских сокровищ — душа его хочет лишь мира и покоя. Только он один может брать в руки самозвенящий сантур, прочим моим подданным она не даётся.

Слушая этот разговор, Симург погрузился в печаль. Когда наступила ночь, он сказал Харшиду:

—О мой юный друг, я вижу в сердце Шахпура ложь. Мне претит потворствовать обману, поэтому мы должны доподлинно разузнать, что здесь происходит. Сейчас то время, когда пленные выходят на свою ночную работу. Иди, поговори с кем-нибудь из них.

Харшид так и сделал. Спустившись из своих покоев, он вышел на улицу и увидел плотника, несущего длинные доски. Царевич подставил плечо под тяжёлую ношу и учтиво приветствовал плотника.

—Я слышал о царе Нешре и о том, что его сын унаследовал все его достоинства и прибавил к ним свои, — сказал плотник. — Тем удивительнее мне видеть, как ты, о царевич, сидишь за одним столом с насильником и лжецом — царём Шахпуром. Вряд ли найдётся в подзвёздном мире более гнусный негодяй!

—Я ничего не знаю об этом, — ответил Харшид, — но в словах царя скрыта неправда, и я должен понять, в чём она.

—Так слушай, — молвил плотник, опуская на землю свой груз. — Много лет назад царь Шахпур напал на наш родной город Аз, славный своими мастерами — кузнецами, корабелами, ваятелями, ткачами, зодчими. Многих искусных ремесленников он угнал в плен и заставил работать в Мерсе, да ещё издал указ, по которому мы, пленные, не должны были оскорблять своим видом взоры жителей, поэтому работать можем лишь по ночам. Наш царь не раз пытался отбить нас, но в руки Шахпура попал из нашего города вечнозвенящий сантур: старый резчик по камню принёс её с собой, а после его смерти коснуться священного дара мог лишь его внук — мальчик, чьё сердце чисто и бесхитростно. Шахпур обманывает его, говоря, что враги желают разрушить Мерс, поэтому мальчик помогает ему, думая, что защищает город. Он, несчастный, не помнит своих родителей, умерших молодыми, не знает, что родился в рабстве и что его дед был пленником.

Слушал его царевич, и гневом наполнялась его душа.

—Что ж, — молвил он наконец, — ложь выдаёт и губит сама себя. Больше дар Творца не будет служить неправедным делам!

Он учтиво простился с плотником и пошёл во дворец.

Наутро Харшид вновь завёл с Шахпуром разговор о сантуре:

—Я и не думал, что мне доведётся самому увидеть это чудо и услышать его дивный голос. Нельзя ли мне хоть ещё минутку послушать его? При звуках этого чудесного инструмента в сердце нисходит мир, и не ведомый ранее покой наполняет его.

Шахпур улыбнулся и велел позвал мальчика-сироту. Тот пришёл, неся сантур, и покои дворца наполнились звуками светлой и печальной мелодии.

Царевич Харшид подошёл к мальчику и спросил:

—Не позволишь ли мне немного подержать этот сантур?

Шахпур рассмеялся этим словам, но, когда мальчик протянул сантур гостю, тот взял её в руки и сказал:

—Довольно тебе, о дар Творца, оставаться в нечестивых руках. Довольно останавливать поборников справедливости от суда и возмездия! Ты, Шахпур, не только причинил соседям немало бед, но и посмел обманывать этого мальчика, скрывать от него, что он сын и внук невольников, насильно уведённых тобою с родины!

Царь в гневе приказал страже схватить Харшида, но звуки сантура поселили в их сердцах мир и покой, и они не подняли своего оружия.

—Ты не сможешь ни напасть на меня, о вероломный царь, ни приказать другим причинить мне вред. Пусть войско Аза приходит под твои стены, пусть сроет их до основания, а жители твоего города лжецов пусть узнают на себе, какова судьба бездельников и трусов. О благородный Симург, покинем этот омерзительный город, мне стыдно, что я вошёл в его пределы! И тебя, о мальчик, я зову с нами — идём в Аз, в родной город твоего деда, вернём сантур на положенное ему место.

И все трое улетели из Мерса и, пролетев совсем немного, оказались в Азе. Там, лишь заслышав звуки сантура, их приняли с почётом, а когда Симург и Харшид поведали об обмане и хитрости Шахпура, царь ограбленного города собрал большое войско, подступил к стенам Мерса и взял его штурмом. Шахпура повесили на городской стене, пленников освободили, а с жителей Мерса взяли дорогую виру за каждого пленного и втрое больше — за каждого, кто умер на чужбине, не выдержав лишений и тяжкой работы. Отныне обитатели Мерса должны были сами содержать себя и заново привыкать к труду.

Царевича и Симурга звали остаться на пир в честь победы над давним врагом, но Харшид молвил учтиво:

—Мы рады вашей радостью и горды вашей гордостью: возмездие пало на головы возгордившихся и возомнивших себя превыше закона. Будущее Мерса видится мне печальным и унылым, но всякая радость, питаемая чужой кровью, однажды кончится. А путь наш лежит дальше, ибо никому не известно, сколько у нас времени. Вечнозвенящий сантур пусть пребывает, как прежде, в Азе, где чтут закон, но близится великая битва, и в этой битве против сил тьмы она станет оружием в руках праведных.

Но покинем теперь, о мой любознательный слушатель, царевича и Симурга и обратимся к Ахтар. Судьба её вовсе не была беспечальной! Мехдот узнала от дэва, что Харшид встретился с Симургом, исцелил его и отправился с ним в далёкий путь. Она поняла, что вдвоём они найдут себе немало помощников и могут в самом деле отыскать дары Творца раньше дэва. И тогда она решила отправить Ахтар к чудовищу: даже если царевичу удастся отыскать священные дары, он не посмеет ни напасть на дэва, ни удержать сокровища у себя, если девушка будет у его соперника!

Так думала зломысленная Мехдот. Она знала, что дэв не решится прийти за Ахтар в город — слишком много там смелых воинов и опытных командиров, они могут напасть на него и заставят отступить, а он ещё не настолько силён после битвы с Симургом, чтобы биться со всем войском царя Нешра. И вот коварная женщина решила отправить Ахтар навестить родню, живущую в далёком селении. Девушке жизнь в доме матери опостылела, а тревога за царевича точила её душу, как непрестанная боль; она подумала, что в дороге развеется, и тогда легче будет перенести разлуку. Погружённая в мысли о любимом, она не заметила, что мать непривычно добра и ласкова к ней, а иначе непременно бы заподозрила зло!

Вместе с купеческим караваном она отправилась по большой дороге. На первом же ночном привале, в долине у ручья, когда все караванщики спали, дэв прилетел за ней, схватил девушку и взвился в воздух. Караульные подняли тревогу, охрана караванщиков стала стрелять в чудовище, но дэв дохнул пламенем, и многие люди на земле были обожжены, а их имущество сгорело. Дэв же, хохоча, понёсся со своей ношей далеко на север, в заброшенный город Нара.

Некогда это была столица удивительной страны, не знавшей царей и единовластных владык. Ты, о мой просвещённый слушатель, возможно, слышал о ней. В той стране всякий, кто возделывал землю или занимался ремеслом, должен быть уметь держать в руках оружие и в случае нужды по призыву выбранного военачальника выступать на защиту родного дома. Всякий же, кто, войдя в юный возраст, обучился владеть копьём, стрелять из лука, сидеть в седле и грести веслом на корабле, получал место и голос в большом совете, решавшем все дела мира и войны. Женщины не обучались военному делу — это было в той стране не в заводе, как в иных областях, о коих ты, о мой памятливый слушатель, наверняка слыхал. Но всякая женщина, воспитав ребёнка (родного или сироту — всё равно), тоже получала место и голос в большом совете. До самой смерти мужчины — труженики и воины — и женщины — жёны и воспитательницы — были допущены к делам мира и войны. И лишь за великое преступление иных из них могли лишить голоса. Такова была жизнь в далёкой стране, и многие века стояла она нерушимо, неподвластная никакому врагу.

Так было до тех пор, пока некий пришлый народ, гонимый из родных мест войной и голодом, не попросил приюта в той стране. Пришельцы молили принять их под власть Нара и клялись, что будут исполнять её законы, приняв их сердцем и разумом. Жители Нара согласились — им было жаль скитальцев. Однако среди них мало кто пахал землю или знал ремесло — большинство их занималось торговлей. Законы запрещали им иметь голоса в большом совете, и среди торговцев росло недовольство. Силой изменить закон они не могли — жители Нара были добрыми воинами и легко победили бы их. Тогда пришельцы отправили гонцов в соседнюю страну, которая издавна мечтала получить долину Нара, ибо та была богата и плодородна. Враги напали на город, и тогда торговцы ударили в спину защитникам. Нара пала. Так, о мой прямодушный слушатель, работает закон о том, что предательство — страшнейшее преступление, какое только известно в подзвёздном мире.

Впрочем, предатели не успели насладиться плодами своей измены. Враги, войдя в город, разграбили их лавки, растащили их богатства, а самих обратили в рабство. Лишь горстка защитников Нара осталась в подземельях под дворцом большого совета: как ни малы были их силы, они долго ещё сопротивлялись захватчикам, ибо сохранили вечноцветущий лотос — третий из даров Творца. Те из них, кто умирал, сражённый вражеской стрелой, возвращались к жизни, те, кто погибал от ран и болезней, воскресали и с новой силой бросались в бой. Наконец захватчики отступили, решив: голод и жажда погубят отважных героев вернее, чем оружие. Но вечноцветущий лотос хранил их от всех смертей. Не мог он защитить лишь от старости. Понемногу все защитники состарились и умерли, а подземелье так и не досталось врагам: их алчность не давала им подойти близко к священному дару.

Вот туда-то, о мой неравнодушный слушатель, в развалины благородной Нара, и принёс дэв несчастную Ахтар. Он был уверен, что, бродя по пустынным поздемельям, она непременно отыщет вечноцветущий лотос, и тогда он убедит девушку отдать ему сокровище в обмен на свободу.

А в это время царевич Харшид и Симург тоже направились к развалинам Нара, ведь легенда о вечноцветущем лотосе была известна всем. День и ночь летел Симург, рассекая воздух огромными крыльями, и наконец увидел далеко впереди, в прекрасной зелёной долине, печальные руины. Остовы стройных белых башен поднимались к небу, словно стволы засохших деревьев, которые никогда уже не покроются листвой. Заброшенные колодцы высохли, сады, не знающие заботливой руки, одичали, в опустевших домах прятались шакалы, и совы гнездились на стропилах хлебных амбаров.

Симург опустился на древней площади, но едва лишь Харшид ступил на мостовую, как из подземелья показалась уродливая голова дэва. Увидев своего давнего врага, дэв оскалил гнилые зубы и растянул кровавые губы в усмешке:

—Как, облезлый петух, ты снова заявился? Или мало получил в прошлый раз? А ты, мальчишка, не ищещь ли свою ненаглядную Ахтар? Она здесь! — Дэв расхохотался и показал на тоненькую фигурку, замершую в темноте подвала с лотосом в руках. Дар Творца сиял в руках девушки, как белая ночная звезда, и у царевича сжалось сердце: неужели его поход напрасен и дэв всё равно получит все три сокровища?

—Принеси мне два других сокровища, мальчишка, и тогда я, так и быть, отпущу твою дурочку, — насмехался дэв. — Только поспеши, мне надоело ждать!

Харшид стоял, опустив голову, не зная, как теперь быть. Симург легонько тронул его крылом за плечо и шепнул в самое ухо:

—О мой благородный друг, не падай духом, не сдавайся раньше времени! Мы и в самом деле должны вернуться за двумя другими сокровищами — думаю, их владельцы не откажут нам в помощи.

—Неужели мы должны будем отдать их мерзкому дэву? — с мукой в голосе вскричал царевич. — Да лучше я вызову его на поединок и погибну в бою, чем…

Не спеши, умоляю! — настаивал Симург. — Не всё ещё потеряно. Летим немедленно в Алмас и Аз, не следует терять ни минуты — каждый миг заточения в подземелье будет для твоей Ахтар подобен году!

Харшид не понял, что задумал Симург, но не мог не довериться испытанному другу. Понурив голову, вновь взобрался он на шею Симурга, и они понеслись назад, на юг, к берегам винно-красного моря, на берегу которого стоял город Аз.

Жители Аза выслушали рассказ царевича и плакали от гнева, но ни на минуту не колебались: если сантур нужен, чтобы спасти даже одну жизнь, пусть благородный Харшид берёт его и везёт куда сочтёт нужным. Также и жители Алмаса без сомнений отдали царевичу и Симургу вечногорящий светильник. Уложив оба сокровища в суму, Харшид снова сел на шею Симурга. На обратном пути мудрый товарищ наставлял юношу, как теперь следует действовать, а под конец напомнил:

—Что бы ни случилось, не перепутай, что сперва, а что потом! Иначе нам не спастись и не помочь девушке. Всё теперь зависит от тебя — помни мои слова!

Много дней занял у них этот путь, о мой нетерпеливый слушатель, и наконец они вновь оказались в Нара. Ахтар, как в первый раз, стояла у входа в подземелье, прижимая к груди лотос. Дэв ожидал их, всё так же издеваясь:

—Ну что, мелкий человечишка, надолго ли хватило твоей верности Творцу? Готов отдать три главных сокровища Вселенной за худосочную девчонку? Не пострадает ли это этого твоя праведность? Ха-ха-ха!

—Ты прав, о великий дэв, — изображая покорность судьбе, молвил Харшид. Он спустился на землю и, понурив голову, печально побрёл к дэву. — Ты победил, о устрашение Вселенной. Нет никого ужаснее и коварнее тебя, о страх праведных. Чтобы душа твоя ещё больше возвеселилась, я сыграю для тебя…

С этими словами царевич вынул из сумы вечнозвенящий сантур и провёл пальцами по струнам. На уродливом лице дэва разлилось умиротворение и спокойствие, раззявив безобразный рот, он уселся на камни и блаженно заслушался. Пройдя мимо него, словно мимо пустого места, Харшид подошёл к Ахтар, схватил её за руку и быстро повёл к Симургу. Ему пришлось перестать играть, и дэв мгновенно пробудился от своего мирного сна. Огромными прыжками он бросился на беглецов, но Харшид выпустил руку девушки и поднял над головой вечногорящий светильник. Дэв вынужден был остановиться — благой свет не давал ему приблизиться.

—Ты проиграл, чудовище, — сказал Харшид. — Пока мы вместе и сокровища с нами, тебе не победить.

Симург уже хотел подсадить Ахтар к себе на шею, когда дэв вспомнил о своём оружии и выдохнул пламя вслед Харшиду. В руках его были сантур и светильник, но лотос остался у Ахтар. Нечестивый огонь охватил царевича, и он в то же мгновение умер.

Крик несчастной Ахтар разнёсся над руинами, а Симург, толкнувшись мощными лапами от земли, рванулся навстречу дэву и ударил его в грудь, пока он снова не набрал полный рот огня. Стальные когти Симурга распороли дэва от шеи до брюха, и на этот раз он не мог ни увернуться, ни отразить удар. Однако зубы дэва ещё успели вцепиться в бок смелому Симургу, и гордый защитник небес упал на своего уже мёртвого врага, истекая кровью.

Ахтар приложила лотос к телу Харшида, и ожоги сошли с него, как тающий снег, он открыл глаза и сел. Тогда девушка подбежала к Симургу и приложила лотос к его ранам. И Симург тоже поднял отяжелевшую голову, взмахнул крыльями и почувствовал себя здоровым.

Ахтар и Харшид сложили сокровища в суму, взобрались на шею могучего Симурга и полетели домой, в город славного Нешра.

Целый месяц праздновали люди победу Харшида и Смиурга над страшным дэвом, много дней чествовали отважных защитников.

Вечногорящий светильник вернулся в горный Алмас, вечнозвенящий сантур — в приморский Аз, а вечноцветущий лотос остался в городе царя Нешра. Царь принял Ахтар как свою дочь, сыграл свадьбу для молодых и много лет спустя передал им своё царство. А коварную Мехдот выгнали из города и заповедали всем праведным давать ей кров и пропитание. Где она скитается теперь — неизвестно.

Такова, о мой любознательный слушатель, повесть о трёх дарах. Велик Творец и благословенны его пророки.

Чудесный конь

Давным-давно, позже раннего, раньше нынешнего, когда земля была размером с меховой коврик, а небо было с котелок, когда чёрный медведь ещё детёнышем был, а белый орёл ещё птенчиком был, жил да был в степях народ коневодов. Были в его табунах и быстрые кони — на скачках соревноваться, и спокойные кони — невесту к жениху везти, и умные кони — на охоту ездить, и сильные кони — вьюки таскать, а лучше всех был чудо-конь Аран Чула. Раз в сто лет в табуне из десяти тысяч коней рождался Аран Чула, и не было коня резвее, умнее и смелее. Не нужна ему камча — и так быстрее всех скачет, ни нужен ему повод — и так знает, куда идти, не нужно ему седло — спина его мягче девятислойной кошмы, нигде не тряхнёт, не уронит.

Жил коневоды, не тужили, коней растили, детей кормили, в чужие земли не ходили, своих довольно было. Но однажды из сухих степей, из-за лысых гор, из-за голых скал напали на них захватчики — сильное племя, жадное и жестокое. Разорили они поселения, разграбили дома, множество людей в плен увели, тьму коней угнали. Один табун захватили они вместе с мальчиком-пастушком по имени Ондар. Разлучили его с отцом-матерью, оторвали от братьев-сестёр, одного, в худой шубёнке погнали вместе с конями в степь.

Чужой хан выбрал себе из угнанных табунов самый лучший, и был этот как раз тот, что Ондар пас. Так и стал Ондар служить самому хану. Только хана он и близко не видал: проводил он все дни в степи, среди коней да сторожевых собак, только слуги хана иногда приезжали, смотрели, хорошо ли служит, да били палками, чтобы не ленился. Кусок сухой лепёшки да глоток прокисшего айрана — вот и вся его еда на день. А бывало, и того не перепадало, если слуги ханские забывали про пастушка.

Горько было Ондару, что не видит он отца-матери, не знает, что стало с родными, с братьями-сестрицами, с бабушками и дедами, с друзьями и подружками. А ещё горше оттого, что чужой хан владеет лучшими из коней, будут они ему служить в новых походах, в грабеже и разбоях. Не станет отныне в табунах умных коней, чтобы ездить на охоту, — не охотится хищный хан. Не станет добрых коней, чтобы возить робких девушек, — не даёт хан ни одной женщине даже подходить к коням. Не будет сильных коней, чтобы возить вьючные сумы, — рабы у хана таскают тяжести. Останутся только самые сильные и злые кони, в самый раз для войны. Испортится порода степных лошадей, погибнут вековые усилия народа.

Сидит Ондар целыми днями один в степи, на голом камне, и сам с собой разговаривает:

— Только бы не родился в этот век славный Аран Чула! Только бы не достался проклятому хану!

Как-то раз сидел он так, проклиная хана и желая, чтобы Аран Чула не родился в пленённых табунах. Подошёл тут к Ондару хилый тонконогий жеребёнок-лончак: шкура на нём вся в струпьях, грива свалялась, хвост куцый, глаза гноем затекли. Послушал жеребёнок Ондара и говорит:

— А если бы всё же родился в этот век золотой Аран Чула, ты смог бы его найти среди десяти тысяч коней?

— Конечно, смог бы, как не найти!

Жеребёнок опять говорит:

— А если бы всё же родился сейчас золотой Аран Чула, открыл бы ты хану эту тайну?

— Нет! — закричал Ондар. — Ни за что не открыл бы! Пускай меня хоть на части рвут, ни слова не скажу, не выдам славного Аран Чула!

— Вот ты какой, герой, — покачал головой жеребёнок, да и отошёл. А Ондар и не заметил, что их разговор ханский слуга подслушал. Он давно следил за Ондаром: очень уж себе на уме мальчишка, да и при конях с самого детства, наверняка знает какие-нибудь лошадиные тайны. А тут ему такой подарок перепал!

Побежал старый слуга к ханскому шатру. Не доходя десяти шагов, пал на колени и пополз; не доходя пяти шагов, прижался лбом к земле, глаз не поднимая:

— Ой вы, ханские стражники, жить вам тысячу лет! Пойдите к пресветлому хану, жить ему десять тысяч лет, и доложите, что никчёмный слуга узнал великую тайну и поведает её светлому хану, как только будет на то его великая ханская воля. А уже хан-то меня наградит, да и вас не забудет!

Подумали стражники и решили поверить слуге. Доложили они начальнику стражи, тот — главному подметателю ханского шатра, тот — главному разливателю ханского айрана, тот — главному подстилателю ханской кошмы, а уж тот напрямик с ханом заговорил:

— О великий несравненный хан, жить тебе десять тысяч лет! Какой-то жалкий старик, из тех, что смотрит за рабами в степи, говорит, что вызнал от пленного пастуха важную тайну, и рассказать её хочет лишь тебе, дабы мощь твоя усилилась. Прикажешь содрать с нахала кожу живьём или сварить в кипящем масле? А то, может быть, разорвать его конями пополам?

Отмахнулся хан пухлой рукой:

— Не звени, как муха! Что ты заладил: убить да казнить. Дурак ты, а я — хан! Я лучше знаю! Веди сюда этого старика, да вели сначала окурить его можжевеловым дымом, чтобы не вонял навозом!

Привели старого слугу в ханский шатёр, бросили лицом в пол на толстые ковры:

— Целуй сапог пресветлого хана, грязный раб!

Схватил слуга ханский сапог, поцеловал и ждёт, что будет. Хан машет рукой:

— Говори, да короче!

— О пресветлый хан, жить тебе десять тысяч лет! Как ты изволил приказать, я следил за мальчишкой-пастухом коней, тем, что взяли в плен вместе с лучшим табуном.

Хан кивает, а сам и не помнит, приказывал он следить за каким-то мальчишкой или нет… Ну да ладно, раз говорят, что приказал, — значит, приказал.

— Этот мальчишка, о светлый хан, знает, как найти лучшего из коней, Аран Чула, когда он родится среди десяти тысяч коней. Век на исходе, и скоро может появиться золотой Аран Чула. И тогда ты, о пресветлый и трижды великий хан, станешь владеть лучшим из сокровищ земли!

— Молодец, — улыбается хан, — хорошо служишь! Приведи мне этого мальчишку, пусть найдёт для меня лучшего из коней.

Схватили стражники старика-слугу и вон потащили. А вслед ему главный подметальщик ханского шатра кусок тухлого сала бросил — в награду.

Слуга побежал в степь, сам схватил Ондара за шиворот:

— Что ты здесь расселся, бездельник?! Не знаешь, что хан велит тебе немедленно явиться к нему? Вот получишь палок за промедление!

Привели Ондара к ханскому шатру. Стражники велят:

— На колени падай и ползи!

Ондар говорит:

— У нас на колени только перед матерью встают.

Навалились на него стражники и давай колотить чем ни попадя! Только тут выглянул из шатра главный подметальщик:

— Что вы с ним возитесь, ведите скорее! Хан не желает ждать!

Втолкнули Ондара в шатёр хана, а главный разливатель ханского айрана ему шепчет:

— Падай лицом вниз! Падай же!

Ондар отказывается:

— У нас дома лицом вниз только перед бабушкой кланяются.

Накинулся на него главный разливатель и давай лупить черпаком, чуть голову не разбил. Но хану надоело ждать, закричал он со своей девятислойной кошмы:

— Хватит, хватит! Давайте сюда этого раба, он дик, неучён, не знает, как вести себя с ханом. Потом научится. А вы все убирайтесь вон! Тайна не для ваших ушей!

Все выбежали, а хан спрашивает:

— Ты, говорят, знаешь, как отличить чудесного коня Аран Чула среди десяти тысяч коней?

Молчит Ондар — что же делать? Кто-то узнал о его тайне, а ведь он клялся, что ни под каким пытками не расскажет о золотом Аран Чула!

Хан спрашивает снова:

— Что же ты молчишь? Найдёшь ты мне чудесного коня или нет?

Решился Ондар: убьют — так и убьют, а ведь его и так в любую минуту убить могут.

— Нет, хан, не найду я тебе золотого Аран Чула. Он сокровище моего народа. Ты всё у нас отнял, всего лишил, но эту тайну мы тебе не отдадим.

— Наглец! Мерзавец! — кричит хан. — Я велю тебя живьём изжарить! Кишки твои хищные птицы склюют!

— Ты хан, — говорит Ондар, — как ты скажешь, так и будет, да только тайну мою тебе ни от кого больше не узнать. Аран Чула — наш защитник, не раз жизнью своей спасал наш народ, так и мы его защитим. Не будет он тебе служить, хоть ты всех нас, коневодов, перебей.

Видит хан — толку от мальчишки нет, упрям. Подзывает он тогда главного подстилателя кошмы, тот — главного разливателя айрана, тот — главного подметателя шатра, тот — начальника стражи, тот — стражников, а уж стражники зовут старика-слугу. И вот что велит хан:

— Даю мальчишке три дня сроку. Если не найдёт он для меня золотого Аран Чула, прикажу всех пленных казнить: рабов я себе ещё добуду, невелика потеря. Пусть подумает, что дороже: чудесный Аран Чула или весь его народ. Да следите за ним в три глаза, чтобы не сбежал! Кто упустит — на кусочки порежу!

Пошёл Ондар обратно к табунам, плачет, к смерти готовится. А навстречу ему хилый жеребёнок:

— Что ты, герой, плачешь? Что стряслось?

— Какой же я герой, — вздыхает Ондар. — Потребовал от меня хан выдать ему золотого Аран Чула, а иначе грозится истребить всех, кто ещё остался в живых из моего народа. Что так, что эдак беда!

Жеребёнок покачал головой:

— Где же твоя сила духа, герой? Ещё ни одного выстрела не сделано, а ты уже считаешь, что проиграл бой? Не время отчаиваться — слушай меня, если только веришь мне, и делай в точности как я скажу. Ну, веришь?

— Верю!

— Тогда запоминай накрепко…

Долго говорили Ондар и шелудивый жеребёнок, и каждое слово мальчик запоминал наизусть. А когда запомнил, пошёл прямиком к старику-слуге, которого хан приставил следить за ним:

— О почтенный, жить тебе тысячу лет! Я готов выполнить поручение хана и найти для него золотого Аран Чула. Тогда он пощадит всех моих соплеменников, а тебя, о мудрый старец, подарит наградой, достойной твоих седин! Но чтобы мне лучше выполнить приказ хана, не велишь ли ты, о могущественный, дать мне вдоволь еды и айрана? Ведь мне предстоит осмотреть все десять тысяч отборных коней, а это труд нелёгкий! А когда мне принесут еды, я разделю трапезу с тобой, о почтенный…

Не думайте, что Ондар вдруг решил усвоить рабские привычки, — просто жеребёнок научил его, как подольститься к старому прознатчику.

Старик тут же послал в стойбище слугу с приказом принести вдоволь мяса, лепёшек и свежего айрана, но большую часть забрал себе. Да и того, что осталось, Ондару хватило с лихвой — так сытно он давно уже не ел! Подкрепившись, он почувствовал себя сильнее, а жеребёнок говорит:

— Смотри же — запоминай всё, что я тебе говорю, не перепутай! В твоих руках будет жизнь моя, твоего народа и десяти тысяч славных коней. Да не забудь тихонько поговорить с людьми — пусть тоже будут готовы. Близок день их свободы!

Два дня провёл Ондар, запоминая всё, что говорил ему шелудивый жеребёнок. На третий день он снова пошёл к старому соглядатаю:

— Завтра наступает срок, в который пресветлый хан велел мне отыскать чудесного коня. Но для этого надо кое-что приготовить. Молю, о почтенный, передай другим слугам хана, что посреди степи нужно поставить два столба с перекладиной, я буду сидеть на этой перекладине, а подо мной между столбами путь гонят все десять тысяч коней ханского табуна.

Старик так и подскочил на ноги, побежал, словно молодой, в ханское стойбище и всё как есть пересказал стражникам. Они всё повторили начальнику стражи, тот — главному подметателю ханского шатра, тот — главному разливателю ханского айрана, тот — главному подстилателю ханской кошмы, а уж тот напрямик пошёл к хану.

— Делайте как он говорит! — махнул толстой рукой хан. — Да избавьте меня от этих хлопот. Мне нужен конь, а что вы для этого сделаете — не моя забота. Я — хан, а вы работайте!

Поставили посреди степи два столба, сверху положили толстую перекладину. На утро Ондар забрался на эту перекладину (так ему сказал шелудивый жеребёнок), а перед ним стоят все десять тысяч коней ханского табуна. А людей по сторонам собралось столько, что вся степь черным-черна; каждый хочет посмотреть, какой из себя золотой Аран Чула, сокровище народа.

Хана усадили сбоку от столбов на десять слоёв войлочной кошмы, по бокам от него стража, перед ним — доверенные слуги, а у подножия горы войлока — верные воины, лучшие всадники и стрелки. Хан подал знак, и конюхи стали по одному прогонять под перекладиной коней из табуна.

Сперва погнали лучших из лучших — скакуны все как на подбор, сытые, гладкие, долгогривые, с круглыми передними и маленькими задними копытами, с длинными хвостами… Ондар сидит на своей перекладине и только головой качает:

— Не то… не то…

Следом погнали коней похуже — гривы у них не такие шелковистые, ноги не такие сильные, уши не такие чуткие. Ондар опять качает головой:

— Всё не то… Дальше давайте!

Пошли кони ещё поплоше — спины у них неровные, шкура истёртая от сёдел, хвосты редкие, копыта расслаиваются. Ондар кричит:

— Что это за кони? Других давайте!

— Каких тебе ещё других, щенок! — рассердились табунщики. — Все кони уже прошли, а ты так и не нашёл золотого Аран Чула! Ты просто обманул нас всех!

Ханские слуги возмутились: казнить мальчишку, он посмел обмануть великого хана!

Но хан снова поднял пухлую руку:

— Тихо. Я — хан, я решаю. Эй, малец, ты помнишь, что будет, если ты не найдёшь чудесного коня?

— Помню, пресветлый хан! — отвечает Ондар с перекладины. — Только вели прогнать подо мной ещё трёхлеток, двухлеток и лончаков — а вдруг золотой Аран Чула ещё жеребёнок с неокрепшей спиной?

— И правда, — соглашается хан, — мальчишка неглуп. Гоните сюда жеребят!

И вот пошли под перекладиной между столбов трёхлетки, потом двухлетки, но все Ондару не нравятся. Погнали наконец совсем молодых жеребят-лончаков: сперва тех, что получше, потому похуже, потом совсем уродливых.

— Всё не то! — кричит Однар. — Видно, кого-то ещё забыли!

— Это все жеребята, больше нет, — разводят руками табунщики. — Правда, был ещё один, но уж очень неказист — сразу видно, не жилец. Весь лысый, в струпьях, глаза гноем затекли…

— Гоните его сюда! — приказывает хан.

Разыскали наконец шелудивого жеребёнка — того самого, что наставлял Ондара. Как только тот прошёл под перекладиной, Ондар закричал во весь голос:

— Вот он! Вот он, великое сокровище, золотой Аран Чула! Вот он, чудо из чудес!

Все, кто стоял вокруг ворот, так и покатились со смеху:

— Этот уродец? Да ты издеваешься над нами, малец!

Ханские слуги уже рвутся стащить Ондара на землю и разорвать на части, но хан в третий раз поднимает руку:

— Тихо! Кто смеет распоряжаться вперёд меня? Сейчас отведаете плетей! Слезай, мальчишка, — велит он пастушку, — и докажи, что этот хилый жеребёнок и есть Аран Чула.

— Докажу, о пресветлый хан, — кланяется Ондар. — Не угодно ли тебе приказать, чтобы с ним состязались в скачках два твоих лучших наездника на лучших конях? Если я на этом жеребёнке обгоню их, все увидят, каков он, золотой Аран Чула.

Хан смеётся:

— Вот это забава! Что ж, повелеваю: два лучших наездника из моей свиты, берите лучших своих коней! Слуги, дайте мальчишке седло — пусть попытается доказать, что нашёл мне сокровище степей…

— Прикажи ещё, о великий хан, приторочить к моему седлу два мешка с песком, а мне вели дать ножик, — просит Ондар. — Иначе Аран Чула так разлетится, что его и увидеть никто не успеет!

Хан хохочет на своих кошмах:

— Вот потеха! Вот веселье! Делайте как он говорит. О-хо-хо, давно я так не смеялся… Ничего, казнить тебя и всех твоих сородичей я всегда успею, а пока позабавимся! Ха-ха-ха!

Пока принесли жеребёнку седло и приторочили с обеих сторон по мешку с песком (как вы понимаете, всему этому Ондара научил жеребёнок), Ондар исполнил ещё один его наказ. Он подошёл к пленникам, которых тоже согнали к воротам, и сказал несколько слов старейшинам, те — людям, стоявшим рядом с ними, те — ещё другим, и скоро все уцелевшие рабы знали, что следует делать, когда закончится состязание.

Вот два ханских наездника верхом на лучших конях встали перед ханом, а сбоку на дрожащих ногах переминается жеребёнок, на спине у него два мешка с песком, а Ондар сидит в седле так, что ноги касаются земли. Хан объявляет:

— За три дня пути отсюда стоит золотой тополь. Кто первым привезёт сюда не засохший лист с этого тополя, того я, хан, признаю победителем и награжу, как лучшего из своих богатырей! Когда я махну рукой, скачите что есть сил!

Вот опустилась ханская рука, и два коня рванулись вперёд, аж земля дрогнула от ударов копыт. А жеребёнок потихоньку трюхает позади, ноги всадника тащатся по земле. Люди вокруг хохочут от души, пальцами тычут:

— Ну, давай, покажи, на что способен золотой Аран Чула!

Два коня уже скрылись из глаз, даже пыль в степи успела осесть, а шелудивый жеребёнок только-только протащился мимо толпы. Оглянулся он тут на Ондара:

— Давай, протыкай ножом мешки!

Ондар тут же пробил по дырке в каждом мешке, песок начал сыпаться на землю, и чем меньше его оставалось в мешках, тем быстрее шагал жеребёнок. Вот он уже бежит рысью, вот пошёл галопом, вот мешки опустели — и в тот же миг жеребёнок и его всадник пропали из виду! Только пыль поднялась до небес.

Люди глаза протирают, поверить не могут: только что хилый лончак едва не падал с ног, а теперь и след его простыл…

А жеребёнок тем временем догонял двух коней. Вот стали видны две точки впереди, вот они выросли, вот видны уже узоры на халатах всадников и пена, падающая с морд коней. Наездники поднялись в стременах, нахлёстывают коней камчами, но ни один не может вырваться вперёд — всё идут голова к голове. А жеребёнок направился прямо между ними, миг — и пролетел далеко вперёд, только задние копыта мелькнули перед мордами коней. Всадники глазам не верят, спрашивают друг друга:

— Ты видел?

— Не знаю, что я видел… А ты?

Так Ондар на своём скакуне обогнал соперников, несётся по степи, только ветер вокруг свистит. Вот показался впереди какой-то прутик, нет, не прутик — деревце, да нет, не деревце — громадный тополь, вершиной в небеса упирается! Повернул жеребёнок направо, обскакал тополь у основания ствола, Ондар привстал в стременах и сорвал золотой листок с нижней ветки.

— Теперь — обратно, к нашему народу! — сказал жеребёнок и ещё быстрее понёсся по своим следам.

На обратном пути встретили они двух ханских всадников — те только треть пути до тополя одолели. Ещё солнце не зашло, как шелудивый жеребёнок остановился перед ханом. Ондар поднял над головой листок тополя:

— Вот победа! Вот слава золотого Аран Чула!

Хан даже привстал на своих кошмах:

— А ты и вправду нашёл сокровище степи! Теперь чудесный конь — мой!

А Ондар оглядывает людское множество — все ли его сородичи сделали, что он просил? Да, все наготове: каждый стоит возле одного из десяти тысяч коней.

Тогда успокоился Ондар, повернулся к хану и, не слезая с седла, говорит:

— Нет, хан, не для того родился в степях Аран Чула, чтобы служить тебе, жадному завоевателю! Нынче окончен срок нашего рабства, мы едем домой и берём с собой то, что наше по праву, наши сокровища — коней. Домой, друзья!

Заржал жеребёнок, вскинув голову к небесам, и по этому знаку все невольники вскочили на коней. Побежал Аран Чула впереди них по степи и такую силу дал всем десяти тысячам коней, что никто из ханских слуг не мог их догнать. В гневе приказал хан расстрелять дерзких, но и стрелы не смогли достичь беглецов.

Так вернулись на свою земли уведённые в плен коневоды, так снова появился в их табунах золотой Аран Чула. Но это не конец нашего рассказа…

Народ коневодов вернулся в свои степи, вновь поставил свои юрты, на исходе зимы вновь родились ягнята, по зелёным лугам растеклись десять тысяч отборных коней — быстрых, спокойных, умных, сильных. Ондара чествовал весь народ как избавителя из плена и спасителя чудесного коня Аран Чула. Очень нравилось Ондару слушать славословия в свою честь, загордился вчерашний пастушок. Только и слышно от него было «я придумал», «я спас»… А о советах шелудивого жеребёнка как будто и вовсе забыл.

Прошло несколько лет, Ондар стал красивым и сильным молодым мужчиной, немало девушек тайком мечтали, чтобы он обратил на них взгляд. Аран Чула тоже не был больше хилым лысым жеребёнком — он превратился в могучего буланого коня с зоркими карими глазами. Но больше он не говорил с Ондаром, а всё обходил дозором многочисленные табуны в лугах. Немало почёта доставалось ему, сокровищу степей, но с бывшим товарищем своим по плену и освобождению чудесный конь больше не виделся.

Народ наслаждался мирной жизнью, но и о врагах не забывал. По границам степей всегда ездили дозоры, чтобы не пропустить, как прежде, нападения злодеев-захватчиков, а все юноши с малолетства учились стрелять и драться копьём, чтобы защищать, если придётся, родную страну.

И вот однажды дозорные принесли дурные вести: большое войско движется к перевалам, отделяющим земли коневодов от соседних стран. Тут же созвали множество отрядов и стали готовиться к отражению врагов. Только одна долина, маленькая и укромная, не прислала ещё своих воинов. Что если враги уже отрезали её от остальных земель? Нужно, чтобы смелый и опытный наездник на хорошем коне поехал туда и предупредил жителей долины.

Ондар сразу же вызвался ехать. Тут бы позвать ему славного Аран Чула и, как прежде, отправиться вместе, но гордость удержала молодого героя. Он и сам справится! Выбрал себе Ондар крепкого и сильного коня, взял копьё и лук, простился с родными и помчался в уединённую долину, надеясь обогнать врагов.

По степи ехать было легко и привольно, но когда Ондар поднялся в горы, там уже дули холодные ветры и шёл густой снег. С каждым днём всё сильнее был снегопад, всё выше наметало сугробы, конь по брюхо проваливался в них, а еды для него не было совсем. Наконец в одну из ночей пришёл такой мороз, что конь, утомлённый, упал на снег и тут же умер. Ондар остался один в ночных горах, в снегу, в холод:

— И сам погибну, и народ не спасу! Что же делать? Знать бы хоть, далеко ли ещё до той долины…

Сел Ондар на камень и горько задумался. Вдруг земля под снегом дрогнула, будто сердце забилось. Прислушался Ондар — да это же знакомый шаг Аран Чула, лучшего из коней!

И правда, долго ждать не пришлось — вышел из метели золотой Аран Чула, сокровище степи:

— Что, герой, тяжко тебе? Без меня тебе не справиться. Но ты меня очень обидел: будто бы ты один — освободитель народа, а о шелудивом жеребёнке и его советах совсем позабыл?

Стыдно стало Ондару, так стыдно, что всё лицо загорелось. Опустился он на колени, поцеловал копыта Аран Чула:

— Друг, печень моя болит — так горько мне, что я нанёс тебе обиду! Гордость затмила мне взор, помутила мой разум! Теперь только я понял, что в одиночку не совершить мне подвига ни тогда, ни сейчас…

— Тогда садись-ка, как прежде, на меня, да поскачем быстрее, пока перевалы не замело снегом! Времени у нас с тобой мало, вперёд!

И понеслись герой и чудесный конь по заснеженным тропам между скал. Где ступает Аран Чула — там снег тает, трава поднимается, где его огненное дыхание касается земли, там отступает зима…

Долго они скакали, ни днём, ни ночью не останавливались, всё выше поднимались в горы, всё ближе к заветному перевалу. Но под конец иссякли и силы Аран Чула. Лёг он на снег и говорит:

— Если бы всегда мы с тобой были как два рукава халата, как два крыла коромысла, победил бы я этот снег, а теперь силы мои не те… Слушай, что я тебе скажу, и исполни всё в точности, как тогда, в плену у злого хана. Вспори мне брюхо, сними халат и спрячься в мои внутренности. Так ты не замерзнешь до утра, а утром, глядишь, метель утихнет.

Заплакал Ондар, обнял голову друга:

— Как могу я своей рукой тебя жизни лишить? Давай я помогу тебе встать и пойдём вместе понемногу…

— Нет, герой, мне уж не подняться. Не спорь, делай, что я сказал. Наша с тобой цель — спасти народ, даже ценою жизни. Что же до смерти, нам ли её бояться? Ведь мы родимся снова, и ты, и я. Мы встретимся ещё не раз, но мы с тобой живём не ради самих себя, а ради счастья и мира наших сородичей. Уцелеют они — вернёмся и мы, так уж всё в мире устроено. Прощай, герой, выполняй свой долг!

Со слезами вынул Ондар свой нож, вспорол брюхо другу, разделся и влез в его внутренности. Тепло охватило его, слово родные руки, и он сразу уснул. А проснулся от луча солнца и сразу увидел, что метель утихла. Поднялся Ондар на ноги, осмотрелся — а он уже на седловине последнего перевала, внизу — заветная долина. Схватил он свой халат, замахал им над головой, закричал что есть мочи — и в долине его услыхали.

Предупреждённые Ондаром, женщины и дети из долины угнали скот в тайное убежище, а мужчины составили отряд с молодым героем во главе и отправили на соединение с другими отрядами — защищать свою землю. Никогда больше народ коневодов не попадал в рабство, никогда десять тысяч коней не оказывались в чужих загребущих руках.

Таковые все истории о золотом Аран Чула, чудесном коне, сокровище степей.

Восемь струн

Во имя Аллаха, милостивого, милосердного! История, которую я расскажу, истинна от начала до конца, а кто не поверит всему рассказанному, тот осёл и лишён мудрости.

Было это во времена славного, просвещённого, праведного эмира Абу-Сеида Мухаммада ибн-Сеида. Во времена его жизни выпал ему тяжкий труд защищать земли правоверных от нашествия варваров со знаком креста на щитах. Будто безумные, стремились они в земли сынов Аллаха, твердя, что их бог призывает их на подвиг.

Мудр и благочестив был эмир, но даже в самом праведном сердце находится место слабости. Такой слабостью Мухаммада был сын. Сеид ибн-Мухаммад был единственным его взрослым наследником, остальные сыновья ещё лежали в колыбели, и отец больше жизни любил Сеида, возлагал на него все свои надежды и ежедневно молил Аллаха, чтобы тот послал его сыну государственную мудрость и осмотрительность, которой, к несчастью, был лишён юный Сеид.

Но наследник эмира должен быть воином, а воину не пристало предаваться безделью, когда в стране враги. Сеид часто уезжал со своим отрядом отражать нападения воинов креста, и каждый раз отец не находил себе места от беспокойства. Однажды Мухаммад поклялся, что прикажет залить глотку расплавленным свинцом тому, кто сообщит ему дурные вести о сыне…

В те годы неверные не оставляли попыток захватить города и земли сынов Аллаха, посылая через море всё новые и новые армии. Их священнослужители призывали исполниться благочестия и стремиться к святым местам, однако в сердцах простых воинов и правителей, отправлявшихся в походы, царили не столько желание прикоснуться к святыням, сколько жажда грабежа и лёгкой наживы. Немало чудес подлунного мира попало в их алчные руки, немало девушек благородного происхождения рабынями отправились за моря на кораблях своих новых хозяев… Всё это разжигало справедливый гнев правоверных, и каждый правитель всегда держал наготове военную силу. Сеид ибн-Мухаммад преданно служил эмиру, словно меч, разящий без промаха врагов веры, горячо любил отца и никогда не выходил из подчинения его приказам, признавая, что он мудрее и опытнее. Однако на всякое сердце может найтись своё искушение...

Так случилось, что, пока благочестивый эмир совершал паломничество, неверные захватили крепость Аль-Сафи, защищавшую подходы к самому городу эмира. Тамошние жители, верящие в бога неверных, предали сынов Аллаха, презрели милости, которыми их осыпал эмир, забыли, что он защищал их право исповедовать свою веру. Они показали врагам тайный проход в горах, пройдя которым, можно было напасть на крепость с самой незащищённой стороны. Велик был гнев Мухаммада, но что толку гневаться, когда предначертанное уже свершилось! Однако Аль-Сафи была слишком важной крепостью, чтобы оставлять её во вражеских руках. Эмир приказал готовиться к защите городов и объявил, что военачальник, который освободит Аль-Сафи и снова закроет неверным дорогу к столице, станет его родным младшим сыном.

Это не понравилось Сеиду ибн-Мухаммаду. Молодой и горячий, он был ревнив к славе и не желал, чтобы кто-то стал его отцу дороже, чем единокровный сын. Он задумал взять отряд своих воинов и освободить крепость, полагаясь на скорость и дерзость. Аллах с избытком наделил Сеида смелостью и боевыми умениями, но дара полководца, подобно отцу, он не имел. Тем не менее, воины любили его за отвагу и жажду славы, ведь частица её доставалась каждому, кто бился в его отряде.

Ничего не сказав отцу, Сеид ибн-Мухаммад ночью вывел свой отряд в пустыню и поскакал к Аль-Сафи. Он знал из донесений, что неверные понесли большие потери при штурме и скорой подмоги им ждать неоткуда. Если бы эмир знал о намерениях сына, быть может, он задержал бы его до утра и придал бы ему больший отряд… Но так уж распорядилась судьба в руках Всевышнего: кому начертано жить и погибнуть героем, того не спрячешь от битвы и за семью стенами.

Благословение Аллаха было на праведных воинах Сеида, но кто знал, какой ценой достанется им победа... Неверные, захватив крепость, предавались беззаботным пирам, неумеренно напиваясь крепким вином, словно свиньи, которые хмелеют, пожирая забродившие яблоки. Часовые на своих постах дремали или тоже были пьяны, и отряд Сеида ибн-Мухаммада подскакал совсем уже близко к стенам, когда его заметили.

— Вперёд, во имя Аллаха! — вскричал Сеид. — Вновь родившийся день осветит знамя Пророка над башнями Аль-Сафи!

Воины смело бросились на штурм, и стрелы их метко поражали растерявшихся часовых. Сам Сеид, отбросив лук, обнажил меч и в числе первых взобрался на стену. Словно лев, поражал он защитников; чтобы показать своё презрение к врагам, он сбросил шлем с кольчужным воротником и бился с непокрытой головой. Слава о львёнке пустыни разнеслась широко, и враги, когда из их голов вылетал последний хмель, с ужасом видели перед собою воплощённую гибель и возмездие за их коварные деяния. Многие пали от его руки, многие, пытаясь избежать его меча, шарахались в стороны и валились со стен или попадали под удары беспощадных воинов Аллаха. Всего в крепости были истреблено почти семь сотен неверных, и весь их поход к Аль-Сафи не принёс им ничего, кроме потерь и позора.

Но в пылу боя юный полководец забыл, что в крепости есть ещё две внутренних башни, где могли засесть самые упорные бойцы. Из этой-то башни в спину отважному сыну Мухаммада ударила стрела. Пущенная из тяжёлого лука меткая стрела не пробила бы прочный доспех Сеида ибн-Мухаммада, но попала чуть выше края лат, в шейный позвонок, а кольчужный воротник уже не защищал его — ведь сбросил шлем... Словно подрубленный кипарис, упал отважный воин Пророка под ноги врагов, и его бойцы бросились спасать военачальника. Но было поздно — ангел смерти уже унёс его душу в райские сады.

Крепость же тем временем сдалась — опьяневшие и сонные защитники не смогли отстоять её. Никакой богатой добычи воины Пророка не взяли, ведь враги составляли только передовой отряд. Однако в руки им попало несколько пленных — как простых бойцов, так и знатных владетелей, а также много лошадей.

Но всё это не могло обрадовать победителей — они потеряли светоч веры, юного львёнка, который обещал со временем превзойти отвагой старого льва Мухаммада. Нужно было отвезти печальную новость эмиру — но кто осмелился бы на это, помня ужасную клятву владыки?

В отряде Сеида среди молодых и горячих воинов был один намного старше их, мудрый и опытный, по имени аль-Руда, сражавшийся бок о бок с Мухаммадом ибн-Сеидом ещё в пору его молодости. Эмир желал, чтобы юный сын слушал советы аль-Руды касательно военных дел, но старый воин даже не пытался советовать молодому начальнику — он всё равно бы не услышал. Остальные же бойцы относились к старику с большим почтением и в этот трудный час пришли к нему за советом: весть о гибели сына всё равно достигнет ушей эмира, и сообщат ли её сейчас или позже, он обязательно разгневается. Можно ли отвратить или смягчить эту грозу?..

Старый аль-Руда выслушал смущённых воинов и сказал:

— Я буду молить Аллаха, чтобы он послал мне светлую мысль, как избавить нас от гнева эмира и при этом не солгать ему. Если же я не придумаю такого способа, то сам поеду и расскажу ему о последних минутах благородного Сеида — пусть его гнев падёт на меня, ведь я стар и уже мало чего боюсь. Ступайте отдыхать после битвы, а утром побеседуем обо всём этом.

Воины ушли ободренные, а старик отправился во внутренний двор крепости, где содержались пленные. В молчании шёл он мимо прикованных к бревну неверных, рассматривая их и ища выход из трудного положения. Взгляд его остановился на одном воине: без лат, в разорванной одежде, покрытый кровью, он не бранился и не молился, как его сотоварищи, а сидел молча на земле, глядя, как в ночном небе понемногу рождается заря.

Аль-Руда немного знал язык латинян, на котором говорили многие неверные; он обратился к задумчивому воину:

— Как тебя зовут? И отчего ты не молишься вашему богу? Разве ты не веришь в него?

— На родине меня звали Акилино ди Тосса, — отвечал тот. — В бога я верю, но к чему докучать богу молитвами, когда мы сами причина наших бед? Разве он велел нам быть беззаботными после лёгкой победы? Разве он наливал нам чаши и заставлял напиваться до беспамятства? Нет, о сарацин, я не думаю о боге, я думаю, нельзя ли чем-нибудь облегчить участь моих товарищей.

— Но если ты не из числа самых верующих, для чего ты отправился в этот далёкий и опасный путь через море? Ради богатой добычи?

— Нет, о сарацин. Я богат, мне не нужно кровавое золото. Мои земли приносят мне достаточно дохода, чтобы не помышлять о грабежах.

— Тогда я вовсе тебя не понимаю! — старик изумлялся всё более. — Какая же драгоценность в жизни может стоить так дорого, чтобы бросить богатый дом и плыть через полмира на войну?

Латинянин тяжко вздохнул и вновь поглядел в небо:

— Когда-то нас было четверо друзей, неразлучных с юности. Трое стали воинами и захотели сразиться за Гроб Господень в святых местах. Они тоже не были бедны, не промышляли разбоем — их вела истовая вера… Лишь я не стремился к воинской славе, а больше любил изящные искусства, звуки арфы и флейты всегда были мне милее звона оружия. Но мы с друзьями поклялись быть всегда вместе, и ради них я оставил дом и семью и отправился в поход. А теперь из всех четверых лишь я остался в живых, и то, видно, ненадолго... Лучше бы меня сразила в битве сарацинская стрела! Лучше бы пасть от меча, чем оказаться в руках палачей эмира Мухаммада. Он будет в ярости, узнав, что в битве погиб его сын, а значит, немало голов покатится с плеч…

— Ты несправедлив к эмиру, — возразил аль-Руда, — он не вымещает гнев на слабых. Но ярость и отчаяние его будут велики. Тот, кто осмелится рассказать ему о смерти сына, будет казнён жестокой смертью — так повелел наш владыка. Но и скрывать это горе от него мы не можем. Вот я и задумался, возможно ли поведать ему о страшном и сохранить при этом жизнь?

— Если хочешь, я мог бы помочь, — предложил латинский воин. — Но мне понадобится одна вещь из моего имущества, не знаю, где она сейчас…

— Я прикажу найти всё, что тебе понадобится! — сказал аль-Руда.

— Это музыкальный инструмент с округлым телом и длинным грифом, а на нём восемь струн, натянутых попарно. Он называется мандола.

— Зачем тебе эта погремушка? — удивился старый воин.

— Её звуки помогают мне думать, — объяснил латинянин. — В мирной жизни я всегда играл на мандоле, когда нужно было решить трудную задачу. Сам великий Пифагор считал, что музыка сродни божественному разуму…

— Ваш Пифагор был неверный, как и вы, — проворчал аль-Руда, — но я найду тебе твою мандолу. А если ты выполнишь это трудное поручение, я добьюсь твоего освобождения, и ты сможешь вернуться в свои латинские страны.

— Я не вернусь один, — покачал головой неверный. — Мои друзья пали, но остались их воины, которых они привели сюда. Я буду с ними, что бы ни случилось, и разделю их судьбу. Или мы вместе погибнем здесь, в пустыне, или вместе увидим родные берега.

Аль-Руда приказал найти среди захваченной добычи мандолу, и скоро ему принесли нелепый музыкальный инструмент с двойными струнами. Латинянин обрадовался ему, как родному существу, и попросил отвести ему до утра любую каморку, где он мог бы играть, никому не мешая. Аль-Руда велел перевязать его раны и отвести его в подвал, и до самого восхода оттуда доносились странные и печальные звуки.

Весь день воины Мухаммада хоронили павших и собирались в обратный путь, а ночью выехали, оставив в Аль-Сафи большой гарнизон. С ними погнали и пленных; только воина с мандолой аль-Руда велел посадить в повозку. Он так и не открыл, как собирается сказать эмиру о гибели сына, и всё время о чём-то молча думал.

Вскоре отряд прибыл в столицу, и караульные на стенах затрубили победу. Сам эмир Мухаммад поднялся на плоскую крышу своего дворца, чтобы узнать новости.

— Аль-Сафи отбита, — доложили эмиру, — и отряд благородного Сеида вернулся домой с победой.

— А где же сам Сеид? — с тревогой спрашивал Мухаммад, но никто не мог ему ответить.

Эмир приказал немедленно привести к нему аль-Руду, и старик явился тотчас в сопровождении какого-то неверного; он был весь в повязках, из-под которых сочилась кровь, а за плечом у него висел странный музыкальный инструмент вроде барбада.

Аль-Руда опустился на колени перед эмиром и поцеловал пол у его ног:

— О украшение веры, о лев истины, дозволь говорить этому пленному по имени Акилино ди Тосса — он сообщит тебе важные новости.

— Пусть говорит, — велел эмир; поистине, ему сейчас не было дела ни до пленных, ни до остального мира, его сердце разрывала тревога за сына, а сам он так и не явился приветствовать отца!

Латинский воин низко поклонился эмиру, взял в руки свою мандолу и провёл рукой по струнам. Чуждой и странной была музыка неверных для ушей сынов Аллаха, но было в ней и нечто ясное, как родная речь, внятное каждому из живущих. Один за другим рождались звуки на двойных струнах — и все словно вдруг услышали, как гремят копыта лошадей по пустыне — это скачет в Аль-Сафи отряд Сеида. Вот трубят в отдалении трубы — это неверные заметили врагов и спешно готовятся в битве. Вот слышен звон металла о металл, вот словно звучит голос самого Сеида, призывающий воинов водрузить над крепостью знамя Пророка. А вот звенит тетива лука, и падает тишина — это последний звук, который слышал в своей жизни львёнок пустыни.

Неподвижно сидел на своём троне эмир, ничего не говоря, только единственная слеза скатилась по его щеке в белоснежную бороду. Потом он поднялся и громовым голосом приказал:

— За ужасные новости, которые я услышал, да будет казнён тот, кто их сообщил! Пусть зальют этому неверному глотку расплавленным свинцом!

Аль-Руда низко поклонился:

— Мудрость твоя, о повелитель, выше звёзд, милосердие твоё подобно солнцу. Разве этот воин произнёс хоть слово? Разве ты слышал его голос? Всё, что мы слышали, — это звуки мандолы. Вот истинный вестник дурных новостей.

— Тогда, — сказал эмир, — да будет казнена эта мандола за то, что её голос коснулся моих ушей и принёс мне вести, сокрушающие сердце.

И мандолу залили расправленным свинцом. А рыцарю Акилино аль-Руда сказал:

— Ты выполнил уговор, и я должен отдарить тебя, иначе я буду несправедлив перед лицом Аллаха. Чего ты желаешь?

— Моё желание ты вряд ли сможешь выполнить, о сарацин, — вздохнул латинянин. — Я желал бы, чтобы все мои товарищи, оставшиеся в живых, были отпущены из плена. Я бы продал всё, чем владею, чтобы собрать выкуп за них…

— Я выкуплю их, — сказал аль-Руда, — и вы сможете отправиться обратно к морю, чтобы плыть домой. Но вы все должны дать клятву, что больше не явитесь воевать в страну сынов Аллаха.

Так немногие рыцари и простые воины, оставшиеся в живых после штурма Аль-Сафи, попали домой, в страны неверных. Эмир Мухаммад был безутешен всю свою жизнь; его младшие сыновья выросли и стали опорой отцу в старости, но никого из них он не любил так, как Сеида. Аль-Руда, чтобы выплатить выкуп за неверных, продал всё своё имущество и отправился нищим странником в паломничество к святым местам, а потом поселился в пустыне и окончил свои дни мудрым отшельником. Множество людей шли к нему искать помощи в жизненных трудностях, и никто не уходил без утешения и доброго совета. А рыцарь Акилино, как передают, разучился играть на мандоле; он говорил, будто от полученных ран его пальцы перестали гнуться… Так окончилась эта повесть, и всякий, кто не верит в то, что это истина от первого до последнего слова, — глупец, не умеющий отличить алмаз от куска глины. Во имя Аллаха, милостивого, милосердного!

Солнечный цветок

Ты вот не знаешь, как раньше жили. И я бы не знала, если бы старые люди не рассказывали. Раньше-то, в хорошее время, с неба всегда было видно землю, и наоборот. Это теперь небо закрылось от нас... Да, а тогда-то по-другому было. Ну вот тогда, когда у нас на земле жила Солнечный цветок. Не знаешь про Солнечный цветок? Что ты вообще знаешь тогда? Слушай, расскажу, раз уж такое дело, к слову пришлось. Только наливай, да полную, полную лей.

Тогда-то, в прошлые времена, с неба частенько на нас смотрели — что делаем да как живём. Любопытно им было, с неба-то. У них всё, небось, по-другому. У нас тут зима, лето, всё меняется, а у них вроде как всегда одно время года. Ну вот, и тогда мы уже знали, что Солнце женился на дочери Грома. Красивая была, наверно, это уж как водится, на небе-то все красивые. Вот как Солнечный цветок была. До неё дойдём ещё, не спеши. Налей ещё, не жмись, рассказ долгий.

Ну вот, поженились, значит. А у них на небе обычай такой: кто на небе родился, тот может спуститься на землю и там жить. Долго-то не проживёшь, конечно, заскучаешь, то ли дело на небе. Ну вот... дай-ка ещё глотну. И дочка Грома родила девочку, Солнечный цветок её назвали. Сверху-то видно нас, как мы на земле тут живём. Вот она, девочка-то, смотрела вниз, смотрела, как вот иные люди на огонь глядят — всё не надоедает. И вот увидела... э, да кружка-то пустая! Хочешь, чтобы у меня, старой, совсем голос пропал? Ну-ка лей до краёв.

Люди-то в те времена уже умели огороды сажать да маис сеять. Работали, конечно, а как же без труда? Ты не верь, что боги тогда всё за так людям давали: не было такого, чтобы всё за так от неба получать! Нет, работали, как и мы, даже, может, и получше. Только всё равно без богов было не прожить, да... Не то что теперь. И про то, как там на небесах живут, люди-то всё знали: кто на ком женат да кто кого родил, а как же? Не знаешь, как боги живут, — не будешь знать и как помощь получить. Ну, времена такие были. Человек-то ведь тоже меняется, да. Те люди не умнее нас с тобой были, так-то. Нет, не умнее. Только дураков было всё же поменьше нынешнего. Почему? Забыли потому что, как оно всё в жизни устроено. Вот тебе рассказываю, чтобы знал. А если нальёшь, бабушку не забудешь — совсем молодец! Так-то вот.

Солнечный цветок очень любопытная была. В небесной-то жизни всё знакомое, привыкла с детства, а тут на землю смотреть не скучно — каждый день новое! Люди туда, сюда переселяются, поля пашут, тыкву сеют, детей рожают, не успеешь оглянуться — уже новое поколение наросло. Им-то что, богам, им вся наша жизнь как мгновение кажется.

Вот, смотрела она, смотрела на одну деревеньку сквозь дырку в облаках и увидела там однажды мальчика. Вроде её же лет мальчонка. И вот целыми днями глядела, как он играет, как с детским лучком охотится, и везде-то он быстрее всех, ловчее всех, из мальчишек всегда самый первый. Ну, ясное дело, любопытно ей. Им-то что, на небесах время иначе идёт, для неё вроде дни проходят, а для парня-то годы! Вырос, сильный стал, рослый, а уж девки за ним!.. Как колючки степные: прицепятся — не отцепишь. Ну, ясно, взрослый парень — жениться пора. Тут-то Солнечный цветок поняла, что и сама бы за него пошла, очень уж понравился... Наливай, чего ждёшь? Так-то я всю сказку забуду...

Пошла она к отцу: так, говорит, и так, папа, на земле мой любимый мужчина живёт, отпусти к нему. Папа, конечно, в гнев — что тут было! Целыми днями то зарницы, то молнии, то среди ночи всё небо полыхает — вот как разозлился. Мало тебе, говорит, что ли, тут, на небе мужчин! И боги тебе, и духи, и небесные всякие существа. Любого выбирай — ну кто откажет? А та нет, упёрлась. Ну, в отца же вся. Нет, говорит, только за него хочу, и всё тут. Мать тогда с другой стороны заходит: да полно тебе, наверняка уж у него невеста имеется, раз такой видный. Неужто хочешь их разлучить? Так только дурные женщины делают, а тебе не пристало, моя всё же дочь — нельзя так. Та в слёзы, Солнечный Цветок-то. И правда, а вдруг он другую любит? Да нет, не похоже: если бы кто из девушек... вот ведь опять чашка-то пустая! Куда молодые смотрят?.. Ну вот, если бы кого из тамошних девушек, говорит, он выбрал бы, так я бы увидела! Как спрячешься, да ещё от меня?

В общем, долго там в семье нелады были, так и лето прошло. А осенью — свадьбы ведь. Мать тогда дочке-то, Солнечному цветку, и говорит: я пошлю разведать, что и как. Если свободен твой любимый, так и быть — иди, да смотри только, чтобы не обидели тебя на земле. Знаешь, народ-то разный попадается.

А та только отмахивается: ясное дело, в голове одна любовь, тут не до материных советов! Послала дочь Солнца своего разведчика, да наказала: ты покрутись там, поразнюхай, да как вернёшься — скажи, что парень тот жену себе нашёл, а то наша красавица всё на свете позабыла, никак её не отвадить. Тот полетел, а с ним младший братишка его увязался — возьми да возьми с собой на землю посмотреть, ну, ребёнок, не гнать же. Пошли они, всё посмотрели, разузнали, выходит, что нет у того парня никакой невесты — переборчивый очень, та ему не подходит, эта не глянется... Мать его потихоньку ругает: довыбираешься, гляди, — девушек не останется! А он: ничего, мама, успею. Мать-то о другом думает: в доме женских рук не хватает, она одна по хозяйству, надо бы невестку — тут тебе и огород, и кормить всю семью, и то, и это. А сыну горя мало: надо, мол, чтобы по любви. Так-то, не одни девушки про любовь думают, понял?

Ну вот. Доливай, доливай, не береги — сказка-то долгая ещё. Вот так! Ну, дальше слушай. Узнал про это всё посланец дочери Грома, домой засобирался. А братишка его тоже с ним, всё видел, всё слышал, а запрета ему никто не давал: рассказывай, мол, что парень-то женится. Обманывать он не обучен, мал ещё. Вот прилетел посланец домой, на небо, Солнечному цветку говорит: так, мол, и так — нашёл твой ненаглядный себе невесту, мать его от радости без ума, любят друг друга, совсем поладили. А братишка его младший подождал, пока тот уйдёт, да и говорит: тётя, а старший брат что-то напутал. Он, видно, про другого парня тебе говорил, а тот, самый красивый-то, всё холостой. Сколько вокруг девушки ни вьются, он и не глядит на них. Ждёт, что любовь его однажды явится.

Как услышала это Солнечный цветок, бросилась с неба вниз — и прямо в ту деревню, где любимый жил. Пришла к нему при всём народе и говорит: я тебя, юноша, давно знаю, днями глаз от тебя не отрываю, с самого неба к тебе пришла. Я дочь Солнца, звать меня Солнечный цветок. Люблю тебя больше жизни, что делать — не знаю. Если есть у тебя кто в сердце — умру, но рядом с тобой, а если нет — буду твоей, если будет на твоя воля. Родители мне сказали, раз ты свободен — я вольна к тебе отправиться, и дальше будь что будет. А и правда, мать-то ей так и сказала, было дело!

Дальше? А что дальше-то... пусто в чашке, вот что! Вот, вот, наливай, старая бабушка устала рассказывать... Взял он её, конечно. Как же — с самого неба к нему спустилась! Ну, глупый тоже, не думает наперёд. Все они такие, молодые-то, вот вроде тебя... Дальше? Не торопи, дай вспомнить! А то весь рассказ насмарку пойдёт.

Да, так вот, молодые-то рады, а мать-то жениха ох как недовольна! Ещё бы: хотела себе в дом послушную работницу, да чтобы власть над нею проявлять. А тут явилась сама, понимаешь, дочь бога, впору самой старухе в ножки ей кланяться. И к работе ё не принудишь: что сама сделает — тому и радуйся. Ну, богиня ведь.

А тут не только свекрови радости мало. Другие девушки тоже страдают: рядом с этой небесной красотой кто из них красивой-то смотрится? Никто. Сравнись-ка с богиней, когда ты всю жизнь сызмальства в грязной работе — то тыкву сеешь, то маис молотишь, то зёрна трёшь на муку. Да и наряд у неё — на загляденье: не пачкается, не рвётся, всё как только что с неба. А если ты с утра дотемна в земле копаешься, поди-ка потом юбку отстирай да руки отмой. Вот как оно бывает.

Да и мужчины недовольны. Парень-то этот, что Солнечный цветок в жёны взял, души в ней не чает, ни в чём ей не отказывает, мир у них да любовь, потому что живут душа в душу. А прочие жёны своих мужей попрекают: вот, мол, как бывает — муж ласковый да милый, ни разу даже лба не нахмурил, ни разу слова против не сказал. А ты вечно злой, угрюмый, только и знаешь что покрикивать да поколачивать, никакой в тебе ласки, никакой нежности от тебя не дождёшься! Того только не видят жёны-то, что и сами вовсе на богиню не похожи: и ворчат, и ругаются, и дерутся — бывает, что ж, не знаешь? И недовольны, и сварливы, и косточки мужчинам перемывают, как только вместе соберутся. Ну, люди же, как привыкли, так и живут.

Ну, конечно, бывали и такие мужички, что тайком Солнечный цветок с собой звали: муж, мол, не увидит, повеселимся тихонько, а, красавица? Или не тянет из другой-то чашечки напиться? А она серьёзно так: нет, не тянет, я мужа люблю, не надо мне других. А среди них бывали такие — знаешь, наверно: только моргнёт, и любая женщина к нему бежит. Кого угодно могли уломать, а эту — нет, никак. Очень на неё за это злились — ишь, гордая какая, даром что дочь богов.

А всего больше старухи недовольны. Чего доброго, поглядят на богиню молодые девчонки, да и станут за ней повторять: с мужем нежностью да лаской, так он и растает, на всё будет готов, а свекровь на неё не прикрикни, не поворчи, трёпку не задай молодой дурёхе. Вот ведь как!

И ещё ведь подумай: ну как родится у них ребёночек, кто же он будет? Ясное дело — сын богини. Или дочь, всё не легче. С такими нельзя себя вести как с обычными детьми — беды не оберёшься. Не отругай, не накажи, обидится дитятко — как бы чего не натворило! Да и надо ли потом этому сыну божества на поле возиться, маис сеять? Как же, станет он время тратить! Улетит по свои делам, и прости-прощай хозяйство! Никакого с них толку, с божественных детей... А, смотри-ка, умница, наливаешь старой бабушке, ну спасибо, вот молодец. Так, что дальше-то? А вот что!

Решили старухи извести Солнечный цветок. Ну, известно: старые злюки, пока никому жизнь не портят — считай, зря живут. Тут ещё какое дело получилось: как спустилась Солнечный цветок на землю, так и настали там сплошь солнечные дни. Ну, зимой-то хорошо: тепло, красиво, дожди противные почти не льют. А как на весну дело повернуло — тут уже грозы нужны, поля, огороды поить надо, а над деревней всё солнце да солнце. Посевы сначала под солнышком хорошо принялись, росли, вытягивались, а потом ведь им вода нужна. Дождь нужен, без него нельзя. Горят посадки — тыква вся посохла, фасоль поникла, маис ещё только зазеленел, а уже вянет. Поняли старухи крик: да что же это такое, мы ведь с голоду пропадём! Погибнем! Нужен дождь!

Судили-рядили, спорили, наконец решили: надо принести в жертву Грому молодую женщину. Ну, старые же времена-то были, так и бывало иногда. Сейчас не то... оно и к лучшему. Вот, а тогда приносили жертвы, а как же. Припрёт беда — куда ты денешься? Эх, даже в горле пересохло... дай-ка ещё глоточек!

Ну а как стали жертву выбирать, так старухи и присоветовали: возьмём, говорят, Солнечный цветок — она богам угодна, сама с небес, она за нас упросит Грома, своего деда, неужто не уговорит послать дожди? А у них тогда обычай был: если все согласны, кто жертвой станет, то так тому и быть, а если кто не согласен — должен предложить другую.

Ну, вся деревня тут согласилась: надо Солнечный цветок отдать. Все втихомолку радуются, что избавятся от неё — ну, мешает им жить, так-то. Остался только её муж: никак соглашаться не хочет. Люблю, говорит, её, как без неё жить буду? Тут на него все накинулись: да ты, говорят, подумай, деревня ведь погибает, неужто тебе семейные радости дороже? Да и не пара она тебе, ну подумай сам: ты простой парень, человек, а она? Пожалела тебя, дурость твою простодушную: любовь он себе придумал! Да знаешь ли, между прочим, где она бывает, когда тебя нет? Ты в поле, а жёнушка твоя где? То-то же! С любовью оно, мол, так вот. Паршивки какие, а! Видно, и и раньше немало было, а нынче, считай, вовсе продыху от них нет. Только бы на людей грязь лить да пакостить, ух, зла не хватает... Капни-ка ещё, а то голос совсем пропал.

Так ли — не так ли, а уговорили его. Дал он согласие, чтобы жену любимую в жертву принести. Солнечный цветок про это узнала — вся так и поникла, будто и правда цветочек: листики завяли, лепесточки опустились... Ладно, говорит, раз вам нужно, чтобы я за вас умерла, — пусть так и будет. Никто меня на землю не звал, сама виновата. Зря ли мать предупреждала: берегись, люди разные бывают! Не послушала её — вот мне теперь и наука.

Так и утопили её ради дождей. Ну, богиня же — поднялась опять на небо. Там её родня встречает — слезами поливает: что ж ты, дурочка, на помощь не позвала? Неужто мы бы их не покарали, неужто бы тебя не спасли? А она и говорит: нет уж, я сама виновата — мне и отвечать. Бессмертная ведь я, что мне сделается? А им, матушка, дай чего просят — пусть пойдут у них дожди, не губить же в самом деле посевы засухой.

Усмехнулась тут дочь Грома: нет, от засухи они не погибнут, это я тебе, дочка любимая, единственная, обещаю! Пошла она к своему отцу, рассказала, что и как, Гром и говорит: ну, и повеселюсь же я теперь, ну и потешусь над дураками! Собрал тучи с половины света — да как полыхнуло, как загрохотало! Начались на земле грозы, пошли дожди, льёт и днём и ночью без передышки. Люди-то сперва обрадовались — ну, думать не думают, что да как выйдет. А дожди не утихают. Сперва, конечно, посевы-то напились, потом начало их подмывать, подтапливать, тут уж деревенские сообразили, что на свою голову выпросили. Стали Грома молить: не надо больше, не надо, не губи! А тот пуще хохочет — по небу грохот перекатывается. Вот...

Так и утонули они все, вместе со своими посевами, с тыквами, с маисом, со всеми огородами. И муж её, Солнечного цветка, тоже утонул. Как она умерла — так и он. Да только он-то не бессмертный: умер, да не воскрес.

Вот что бывает. Ох, и устала я рассказывать... да только это не всё. Плесни-ка, да полную полную лей! Вот так... А почему у них всё так получилось, понимаешь? А потому что думать надо, прежде чем сделаешь. Жениться-то на небесной девушке нетрудно, а как дальше жить — вот тут задуматься надо. А уж если угораздило сперва жениться — думай втрое больше: приключилась беда — чего к родственникам не обратился? Пошёл бы помолился тёще, дочери Грома, она бы услышала. Так, мол, и так, беда у нас, дорогая богиня-матушка, помоги, а то погибнем. Нет, надо своих старых дур слушать — вот и наслушался, поделом.

Вот так, дружок, раньше бывало. И то хорошие времена были, теперь-то — ух, разве это времена? И водка не крепкая совсем, ну разве это водка? Фу, и говорить не о чем. Понятно теперь, почему божества с нами больше жить не хотят: даже водки хорошей не достанешь, не то что чего другого... Так-то вот с любовью связываться: голову на плечах тоже иметь неплохо, а не одну только любовь. Ты вот меня слушай да запоминай, пригодится. Может, оно и хорошо, что в новое-то время нас с небес не видно... Чего бы они тут хорошего увидели? Дураков прибавилось, любви убавилось. Ну, вот... жениться-то надумал? Ишь ты... А любишь? Э, нет, ты мне не говори, что я любовь ругаю, нет! Я дураков ругаю, а любовь настоящая — не для глупых, ты это запомни. Любовь — это сила небесная, её с умом применять надо. Так-то.

Обида господина Я Луна

Нет, дорогие мои друзья, вовсе я не собираюсь уклоняться от выплаты долга. Коль скоро проиграл спор — время платить: вот вам моя история, как и обещал — о вещах необычайных. Признаюсь сразу: я и сам не вполне уверен, что всё было именно так, но ведь иногда происходят и более удивительные случаи!

Мой сосед по фамилии Ци одно время был письмоводителем уездного начальника в Чуньцяне. Вот он-то и передал мне эту историю, а ему, говорят, довелось её услыхать от тех, кто сам всё видел.

В уезде Чуньцянь раньше выращивали много риса, земля там прекрасна, плодородна: урони персиковую косточку — наутро вырастет целое дерево. Круглый год там тепло, и с полей снимали два урожая в год. Так было всегда, а всё потому, что река Лоду в снабжает поля водой, и точно в срок — ни раньше, ни позже. Вся земля там покрыта каналами, и даже самый отдалённый клочок поля орошается как следует.

Что же, вы думаете, так получилось само собой? Но разве может что-нибудь устроиться к выгоде и благу человека без вмешательства высшей воли? Всему причиной — дракон реки Лоду, почтенный господин Я Лун. Да, друзья мои, с драконом реки жители Чуньцяня водили тесную дружбу: весной он посылал обильные дожди, чтобы вода наполняла поля, а осенью, на десятую луну, — очередь людей! Собрали урожай, подсчитали, увидели, насколько разбогатели, — пора нести господину Я Луну богатые подарки. О, что это были за великолепные процессии! Впереди, конечно, сам уездный начальник — в паланкине, украшенном осенними хризантемами, под расписным зонтиком, следом верхом на благородных конях — все его помощники, потом — чиновники разных рангов вплоть до последнего рассыльного, следом за ними — городские богачи, ну а потом уж и прочие жители с жёнами и детьми. И каждый нёс какой-никакой подарок — или кувшин благородного вина, или фрукты, или какую-нибудь прелестную вещицу из серебра, или редкостный цветок в горшочке, или свиток с прекрасно начертанным стихотворением, или ещё что-нибудь столь же утончённое, достойное внимания великолепного господина Я Луна. Да, дракон-то понимал толк в прекрасных вещах, такого вкуса нет и у многих знатных господ...

Сам великий дракон даже удостаивал жителей лицезреть себя — выплывал из вод Лоду на зелёный берег и проводил там целый день до заката. Огромный он был, весь в чёрно-лазурной чешуе, с нефритовыми рогами, с драгоценными блёстками вроде ожерелья на могучей шее — словно на картине нарисован, право слово! Однако же чванства в нём не было — попросту, не чинясь, угощался подношениями, разделял трапезу с гостями, а уж как вино уважал — за один глоток выпивал целый бочонок! Любил он музыку и пение, смотрел на яркие наряды — а уж как наряжались-то для него, как старались! А то, бывало, играл партию в го с уездным начальником. Правду говоря, для господина уездного начальника эта честь весьма разорительная: дракон-то делал ставки драгоценными камнями, отвечать ему, стало быть, нужно тем же, а выиграть у господина Я Луна никому никогда не удавалось... Шутка ли — такой-то мастер!

Так шли год за годом, поколения людей сменялись, а земля Чуньцяня не оскудевала на урожаи. А когда долго время всё в жизни хорошо — человек начинает думать, что так оно само собой происходит. Жители уезда мало-помалу начали привыкать к безбедной жизни; поверили, что богатство и плодородие само собой разумеется, а никакой благой силы здесь нет. Старики-то помнили, что в юности сами видели величественного господина Я Луна и даже говорили с ним, а молодые всё больше отмахивались: старые, мол, сказки, глупые побасенки! Так вот понемногу и перестали благодарить господина дракона за милости. А ведь он вовсе не был обязан кормить такое несчётное множество людей! Не слуга ведь он, в самом деле.

Подумайте-ка сами, друзья, разве не было бы вам обидно такое отношение? Стараешься для других, заботишься, чтобы у них дела шли неплохо, а только наладится всё — и ты им уже не нужен... Так вот и господин Я Лун обиделся на чуньцяньцев. Как, мол, хотят теперь дожди, так пусть и идут, мне дела нет! А если у крестьян каналы забьёт илом — что мне с того? Пускай берут лопаты и чистят, а нет — так пусть рис пропадает, я, мол, и без риса, и без крестьян проживу.

Так и пошло. Год, два, три года плохие урожаи — люди беднеют, разоряются, кому-то и в батраки пришлось пойти, кому-то и надел продать... Нет больше в Чуньцяне той радости, одни заботы. Уездный начальник, что раньше так рвался на это сытное местечко, вспомнил старые связи, написал кому надо — и поскорее получил перевод в другую провинцию, а на его место приехал вовсе бестолковый человек.

Если по чести, так были ещё люди, что вспоминали дракона, каждый год на десятую луну приносили какие ни на есть подарки на берег Лоду. Только господин Я Лун больше к ним не выходил. Не в подарках ведь дело, сами понимаете! Но тут новый уездный начальник всё это запретил, а кого застанет на берегу по осени — тех приказал забирать в тюрьму для острастки. Так и сошли на нет подношения дракону, кто бы мог подумать! А ведь говорили, что так его любят...

За долгие годы уезд так обнищал, что из самого ведомства министра туда прислали чиновника для проверки тамошних дел. Приехал чиновник — где цветущие сады, где урожаи? Всё в развалинах, дома заброшены, крестьяне копаются на жалких клочках полей, а солнце жжёт немилосердно и выжигает последние тоненькие ростки риса. Проверяющий приказал доставить к нему уездного начальника:

— До чего же вы довели уезд, совести у вас нет! Где налоги? Чем будете платить?

И хотел уже приказать дать нерадивому палок, но тот бросился в ноги:

— Ах, ваше превосходительство, не казните, выслушайте, умоляю! Всему виной здешний речной дракон. Это он коварно запер воду реки, она больше не орошает поля, и посевы гибнут.

Столичный чиновник рассмеялся:

— Хотите свою жадность и нерадивость свалить на дракона? Слыханое ли дело! Поистине, дерзости человеческой нет никаких границ...

Однако уездный начальник так истово клялся, виня во всём дракона, что министерский посланник решил расследовать, что да как. Вызвал к себе двух, трёх землевладельцев, принял как гостей, поит вином, говорит с ними дружески:

— Так и так, почтенные, очень больно видеть, как цветущий когда-то уезд превратился в нищую окраину... Как же могло так случиться?

Те сначала вздыхали да отмалчивались, а потом осмелели от вина, языки развязались:

— Раньше дракон повелевал реке вдоволь поить наши поля, а теперь... Что поделать — такова, видно, судьба! Разгневался владыка Я Лун, через него и впали в такое ничтожество.

Видит чиновник: и эти плетут о драконе! Быть не может, чтобы они все сговорились. На другой день приказал разыскать самых старых крестьян и доставить к себе на двор. Притащили крестьян — в чём только душа держится: еле ноги переставляют. Тот на них кричит, будто в гневе:

— Как же так, разве вы не знаете, что должны платить налоги? Соседние царства идут на нас войной, а чем же мы будем кормить солдат? Чем платить жалованье? Бездельники!

Старики валятся ему в ноги:

— Воля ваша, господин, только не губите зря! Не то что налоги — сами какой год досыта не едим! Всё из-за того, что дракон Я Лун не даёт нам вдоволь воды на поля.

Чиновник задумался: не мог же весь уезд разом сойти с ума! А что если и впрямь существует какой-то речной дракон? В старинных книгах ещё и не такое пишут — то небесные красавицы спустятся на землю и до утра весло беседуют с мужчинами, то на облаке прилетит святой и грозит посохом преступникам, то лиса охмуряет своими уловками честного человека, и через это он теряет и деньги, и здоровье... Отчего же не быть и дракону? А раз так, стоит с ним поговорить, пожалуй! Смелый человек, оказывается, этот чиновник.

Приходит он утром на берег Лоду и кричит:

— Почтенный дракон Я Лун, я, такой-то и такой-то, чиновник третьего ранга, хочу говорить с вами! Окажите милость, сделайте одолжение!

Тут вода в реке закипела, забурлила, на берег плещет — выходит Я Лун:

— Что же вы хотите, господин чиновник? Любопытство меня одолело — что вам надобно?

— Отчего в этом уезде перестали родить рисовые поля?

— Я воды не даю, — отвечает дракон.

— Почему же вы воды не даёте?

— Люди меня уж не благодарят за это — забыли, кто давал им обильный урожай. Видно, решили, что так сильны, так могучи, — что ж, пусть теперь растят свой рис, как умеют. А вы, почтенный, тоже из таких?

Тот дрожит — страшно всё же говорить с драконом, однако не уходит:

— Чего же вы желаете, господин Я Лун, чтобы вернуть ваше милостивое расположение уезду?

— Ничего не желаю. Нет мне больше дела до этой суеты. Я решил стать отшельником, все эти заботы, знаете, больше не для меня.

— Да ведь люди с голоду умирают, казна недополучает налоги.

— Мне-то что за дело? — смеётся дракон.

Однако министерский посланец не унимается:

— Но как же нам быть? Меня прислали сюда, чтобы я навёл здесь порядок!

— Ну, уж если вы в самом деле так настойчивы, так прикажите людям заплатить мне за воду. Пусть, как прежде, несут мне подарки, а сверх этого за обиду, что мне нанесли, пусть отдадут мне самую милую, красивую, очаровательную девушку уезда. Нарядят пусть, украсят как положено, я буду ждать.

Возвращается чиновник радостный, счастливый: оказывается, всё очень просто — надо лишь найти для господина дракона прекраснейшую деву во всём уезде! Ах, если бы все трудности в жизни были так легко разрешимы... Сейчас же приказывает уездному начальнику: ищите достойных и красивых лицом и станом девушек, везите сюда, ко мне, а уж тут посмотрим, какая лучше подойдёт.

Уездный начальник, услыхав такое приказание, тоже перевёл дух: вот как просто спасти дело! Найти девицу помилее — и снова можно разбогатеть. Вот так, друзья мои, легко впасть в большую ошибку... ну да не будем забегать вперёд.

Тотчас во все состоятельные дома уезда летят посланцы начальника: все незамужние девушки должны нарядиться в лучшие платья и предстать для отбора! А люди не знают, радоваться или плакать: что если изберут девицу из их дома? Сколько свадеб грозит расстроиться, сколько девушек плачут ночами — ах, только бы не попасть к дракону! Иные уродуют себе причёски, мажут лица углём — некрасива, мол, я, и взглянуть не на что. Кое-кто и замуж дочерей выдаёт поскорее — пусть идёт за любого, только бы не приглянулась уездному начальнику!

Всё же, как ни уклонялись отцы семейств, а уезд большой — набрали несколько сотен самых красивых девиц, привезли к посланцу министра. Тот их всех пересмотрел, кого заставил петь, кого читать стихи — не противно ли звучит голос, не косноязычна ли... Наконец отобрал одну, самую красивую — на вид совсем ещё дитя, но уже расцветает, дунет ветерок — вся так и дрожит, словно лепесток...

— Ну, почтенный, — говорит уездному начальнику, — не жалейте казны, пусть украсят её лучшим, что можно найти! Ткани, жемчуг, благовония — всё изыщите, что потребуется!

Уездный начальник и правда не поскупился: ещё бы, надеется-то получить много больше, когда вернутся богатые урожаи!

Приготовил богатые наряды, зонтики, веера — всё, чего душа ни пожелает. Повезли на берег Лоду — музыка играет, люди веселятся, несут дары господину дракону, а дева плачет, слёзы так и катятся. Что же будет с ней? Неужто заберёт её дракон в речную глубину?

Смотрит на всё это великолепие господин Я Лун и смеётся:

— Что, дева, хочешь войти ко мне?

Та вся дрожит, закрывает лицо рукавами, ни слова в ответ сказать не в силах.

Коснулся её дракон и превратил в рыбу.

— Что вы мне привели? У бревна больше воспитания, чем у этой особы! Грубая, бесчувственная... Порченый жемчуг хотели мне подсунуть?

Разгневался и уплыл в глубину реки.

Чиновники просто с лица спали — так испугались. Что же делать? Разве попытаться разыскать ещё одну девицу...

Снова призвали всех девиц, стали выбирать. Та слишком робка, та не умеет себя вести, эта смеётся беспрестанно, у другой неровные зубы... Кое-как отыскали одну — словно с картины сошла, и мила, и обходительна. Снова собрали богатый наряд, хотя уже последнее пришлось истратить — этак уезд окончательно обеднеет...

И эту привезли на берег, играют, поют. Посмотрел господин Я Лун:

— Что, дева, готова ли со мной на дно реки?

А девица ах да ах, веером прикрывается, ни да, ни нет.

Коснулся её дракон — превратил в рака.

— Что вы за люди! Будто нарочно пытаетесь мне нанести оскорбление! И где только нашли эту дурочку, выродилось, что ли, ваше племя?

И ушёл в реку.

Уездный начальник есть и спать перестал — до того тягостно на душе. Как же быть, чем угодить господину дракону? И министерский посланец тоже задумался — как же выполнить поручение? Приказал искать новую девушку, а сам надумал развеяться — поехал на охоту.

В горах оторвался от спутников, погнал коня по тропинке — места всё незнакомые, то полянка, то водопад... И вдруг видит: у ручья сидит на берегу девица — будто бы крылья небесные спрятала, а сама... Чиновник отворачивается, лицо закрывает рукавом — едва не ослеп!

— Кто ты, дева, откуда столь чудесная красота?

— Я дочь старика, что жил вон в той хижине. Отец уже покинул землю, а я собираю хворост и продаю, тем и живу. Не знаю только, зачем господин изволит смеяться надо мной, называя красавицей...

— Да видела ли ты своё милое лицо, девушка?

— Где же мне видеть, зеркала у меня нет, да и некогда себя рассматривать.

Слово за слово — видит столичный чиновник, что дева умна, обходительна, и смеётся к месту, и молчит где нужно... Если бы не дракон, сам взял бы её к себе в дом! Решил её заманить:

— Послушай, милая, к чему тебе весь век бродить по лесу, собирая хворост? Поедем со мной, я богат, ни в чём нуждаться не будешь!

А та закрывается дырявым рукавом:

— Ваше превосходительство чего-то иного хочет, нежели женских объятий... Чем я, ничтожная, могу вам помочь?

Не смог чиновник от неё утаить правду — всё рассказывает. Дева смеётся:

— И только-то? Что ж, если найдётся для меня платье без дыр, я, пожалуй, пойду к господину дракону. Чудо ведь — сам великий Я Лун зовёт!

Привезли в город, нарядили, хотя роскошь уже не та — поиздержались на тех двух девицах... На берег едут, а дракон уже ждёт:

— Хочешь ли, девушка, ко мне?

Та смотрит скромницей, но говорит смело:

— Честь для меня, господин, удостоиться вашего приглашения. Только знаете ли вы, что я из простых, бедная?

— Мне до этого дела нет, — смеётся дракон, — я богат, мои гости ни в чём не нуждаются! Но скажи, вправду ли ты хочешь спасти уезд, чтобы поля снова родили два урожая в год?

Девушка удивляется:

— Урожаи? Да я о них, мой господин, и не думала! Мы ведь в наших горах рис не сажаем, что нам до того? Я приехала, поддалась на уговоры его превосходительства, чтобы только вы не гневались.

Тут господин Я Лун выползает на берег, кланяется ей:

— Извольте, госпожа моя, подать мне руку!

Девушка коснулась его когтя — и тут же исчезли оба. Люди так и стоят на берегу, от удивления не знают, что и сказать. Уездный начальник — тот и вовсе в обморок: такого не ожидали!

А дракон унёс деву в своё подводный дворец: ни один властитель такого и во сне не видал, Золотой город жалкой хижиной покажется! Угощает её разными яствами, музыканты играют, огни переливаются... А девушка только на него и глядит:

— Вы, великий господин, всех красивее — и на картине лучше не увидишь!

— Нравлюсь тебе, значит? — смеётся дракон.

— Если в эту минуту умру — не пожалею, ничего чудеснее и помыслить не могла бы!

Тут сполз дракон со своего ложа да и превратился в красавца-мужчину, даже небожителям на зависть:

— А таким не больше ли по нраву?

Та без чувств упала, пришла в себя и говорит:

— За что мне, бедной горной жительнице, такое счастье — вас видеть столь близко...

— Я тебя выбрал женой, — говорит ей, — если желаешь, буду твоим.

Так и сошлись. Драконы ведь чудесные существа, почему бы и жениться на красавице?

Нечасто бывает, чтобы супруги жили душа в душу, особенно если столь разное у них происхождение. Но отец девушки, видно, был человеком непростым: и благородство, и ум, и тонкость — всем она обладала в полной мере. Не в деревне ведь этому научилась!

Так шло время, а на земле в ту пору уже окончилась осень, зима наступила. Чиновник из столицы места себе не находит: сколько сил потратили, отыскали наконец девушку, что пришлась по нраву господину Я Луну, — и что же? Милость его не возвращается, урожай, как и прежде, беден, только отвечать за это теперь будет он самолично Вот беда-то!

Маялся-маялся, пошёл наконец на берег реки, причитает горестно:

— О госпожа, ставшая супругой достойнейшего из достойных Я Луна! Забыла ли ты о нас, несчастных, о наших бедствиях? Отчаялась ли склонить сердце твоего супруга к милости? О, только бы услышать твой ответ, хоть раз бы ещё донёсся до меня твой голос, подобный пению флейты...

Вышла девушка на берег — вся одета драконьей чешуёй, в прическе речной жемчуг, на башмачках перламутровые раковины сияют. Не чета наряду, в котором замуж выдавали!

— Что вы, ваше превосходительство, так убиваетесь? Никак, ещё новое дело вам поручили в министерстве?

— Госпожа, госпожа, зачем же ты смеёшься надо мной? — качает головой чиновник. — Какое же новое дело, когда я и старого не исполнил! Твой супруг, благороднейший господин Я Лун, сказал, что сменит гнев на милость, вернёт плодородие полям, если жители уезда принесут ему, как было уговорено, дары, а сверх того найдут деву, прекрасную и во всём совершенную, чтобы она стала ему женой. Всё мы исполнили, все свои жалкие силы приложили, и что же? Скоро кончается зима, пора заливать водой поля, а будет ли вода?

— Будет, — смеётся супруга дракона, — будет вода, не беспокойтесь!

И пропала. Что ж, уже и это неплохо. Отправился чиновник обратно — ждать сева.

Слух, что дракон более не гневается на людей и что на полях будет достаточно воды, быстро разошёлся по уезду. Люди радуются, поют, друг к другу в гости ходят, несут новости: слыхали — будет вода!

Пришла весна, дожди пролились, реки вздулись, поля во всём уезде наполнились водой. Чиновник едет на лошади вдоль полей, смотрит, как идёт сев. Видит — люди спустя рукава трудятся: кое-как кидают проростки риса в воду, авось сами приживутся!

Спрашивает уездного начальника:

— Не слишком ли крестьяне ленивы? Так, без заботы, даже рис не растёт!

— Дракон позаботится, — машет рукой начальник. — Он ведь обещал.

Время идёт, поля понемногу зеленеют, да не так, как люди ожидали. Где-то чахнут посадки, где-то вовсе утонули, где-то воды мало — каналы забиты илом. Ничего, говорят друг другу крестьяне, дракон позаботится! А особенно его новая милая жена, ведь она из нас, из уездных.

Осень пришла — только-только собрали довольно риса, чтобы заплатить налоги. Столичный чиновник за голову хватается: где же обещанные стократные урожаи? Бедно всё!

Уездный начальник тоже недоволен:

— Дракон-то, оказывается, обманул нас! А вы, господин, всё твердили: у драконов, мол, слово надёжное. Вот и попали мы из-за вас в беду.

Тут уже приезжий не выдержал, обиделся:

— Разве я вам велел забыть вами же установленный обычай? Что теперь с больной головы на здоровую валить? Сами поссорились с драконом, я вас помирил. Сами пытались ему подсунуть каких-то неуклюжих грубых девок — я нашёл самую лучшую. И опять я вам виноват!

Разгневался, хлестнул коня плетью и поскакал на берег реки. Ходит там, ругается от души, проклинает и уездного начальника, и весь уезд, и день, когда поддался на уговоры и поехал сюда исполнять волю министра.

Закипела вода в реке — поднимается из глубины Я Лун:

— Что, любезный мой господин, сладка ли человеческая благодарность?

Чиновник поклонился ему до земли:

— О, как ты прав, благороднейший! Поистине бессловесное животное порождает в сердце больше благодарности, чем люди. Во всём у них виноват кто-то другой, даже если корень всех бед — их порочные наклонности. Но почему же так мало сняли риса, хотя воды ты послал достаточно?

— Чтобы урожай был хорош, нужна не только вода, но и труд. Предки всех этих бедолаг работали честно, не полагаясь на одного лишь дракона, а нынешние? Ни заботы, ни ухода за полями, каналы не чищены, вредители грызут молодую поросль — какой же будет урожай.

— И верно, одними чудесами сыт не будешь...

— Вот видишь, — кивает дракон, — как же мне было не обидеться на них? Я-то ведь даже не человек, у меня перед ними нет никаких обязанностей!

Чиновник горестно думает:

— Как же мне теперь возвратиться обратно в столицу с докладом? Сейчас недоброжелатели нашепчут министру: такой-то ввёл уезд в большие расходы, пообещал помощь — а урожаи всё равно ничтожны! Не сносить мне головы, не я первый...

— А не хочешь ли, — говорит дракон, — пойти ко мне первым министром? Старый-то умер, а заменить некем — все остальные попросту рыбы, твоего ума и упорства ни у кого нет. Тогда и в столицу тебе не нужно возвращаться, и дом обретёшь, и подходящую должность. Женю тебя на речной красавице, станешь разъезжать на колеснице, запряжённой карпами...

— Благодарю за честь, господин Я Лун, вижу я, что ты честнее людей воздаёшь по заслугам! — И чиновник прыгнул в реку. Принял его дракон на службу, а про уезд Чуньцянь и думать забыл. С людей, что добра не помнят, какой ему толк?

Мудрец мудреца, говорят, сразу среди прочих отличит, а благородный человек — благородного. Видно, и с драконами так бывает.