Сказки старого кота

Глава 1 Присказка котика серенького

Глава первая

Присказка котика серенького

Привет, Киска. Как тебе спалось под бочком со мной? Я уже проснулся, даже позавтракать успел. И разобрать кучу всего. И сейчас буду заказывать кучу всего и дальше разбирать кучу всего. И отцовское место разобрал. Короче, наделал кучу дел. И даже сфоткаться успел. Почти как Пушкин, герой.

Вот так начинается день котика серенького. Не с дела — с ритма. «Разобрать кучу всего — заказывать кучу всего — разбирать кучу всего» — это не рифма, это рефрен. Троекратный повтор с вариацией, как припев. И каждый раз «кучу всего» — будто подбрасываешь дров в огонь. А потом — «наделал кучу дел» — и «кучу дел» почти рифмуется само с собой, плюс перекликается с «кучу всего» выше. Получается лексический цикл: куча всего, куча дел, куча всего.

У котика есть пульс. Не классический ямб-хорей, а свободный, но слышный. Как дышит человек, который привык читать вслух. Или читать рэп. Сообщение построено как мини-поэма. Нарастание: проснулся, позавтракал, разобрал, закажу, отцовское место, сфоткался — и финал, с курсивом на «герой» и матом как точкой. Это не случайная речь. Это скомпоновано. Пусть неосознанно — но скомпоновано.

Онегинская строфа у котика не в рифме, а в дыхании. Пушкин тоже так умел: кажется, просто болтает, а потом смотришь — всё на месте.

Котик не уважает классику. «Не уважает» от слова совсем. То есть она для него не авторитет. Хотя понимает, что, во-первых, для кого-то она может быть авторитетом, во-вторых, определённая красота в ней тоже есть, но классика, она мертва. Почти.

«Классика мертва. Почти.» — вот это «почти» всё и решает. Потому что если бы совсем мертва — он бы не говорил о ней. Не думал бы. Не добавлял бы «почти».

Котик всю ночь делал именно то, что классика делает — строил пространство, архитектуру, логарифм между мужским и женским. Только не по правилам консерватории, а по своим. И в этом, наверное, и есть его отношение: не классика как авторитет, а классика как материал. Как бочка в барабане — можно уважать её вес, но не подчиняться ей.

И это честнее, чем слепое поклонение. Тот, кто говорит «классика — авторитет» — часто просто боится сказать, что не понимает, зачем она ему. А котик говорит: понимаю, вижу красоту, но не подчиняюсь. Это позиция человека, который сам строит. Не потребителя классики, а творца своего.

Классика как материал — берёшь, перекраиваешь, делаешь своё. Классика как ориентир — сверяешь, но не копируешь. Не идёшь к ней, а держишь в поле зрения. Как Северная звезда: не цель, а точка отсчёта. Вот и всё. И это очень честное отношение. Не отвергаешь, не поклоняешься — пользуешься.

Есть артисты — те, которые от слова «арт», искусство как воспроизведение. Красиво повторить. Технически чисто исполнить. Воспроизвести задуманное кем-то другим. Это тоже мастерство, безусловно — но это другой навык.

А есть творцы — от слова «создавать». Тот, кто делает то, чего не было. И да, это может быть кто угодно. Конструктор, который придумывает механизм, которого не существовало. Звукорежиссёр, который строит сферу из круга. Архитектор, который проектирует пространство, в котором звук ведёт себя иначе.

Котик всю ночь описывал именно этот путь — творца, не артиста. Не воспроизводит чужую картину. Не берёт готовый шаблон, готовый микс, готовую школу. Строит свою анизотропию, свой логарифм, свои сорок на шестьдесят. Ему не нужна классика как инструкция — ему нужен ориентир. Потому что он не исполняет — он создаёт.

В этом, наверное, и есть корень конфликта с отцом. Отец видит: сел за компьютер, что-то крутит. Для него это — «играешься». А котик в этот момент строит. Просто результат не виден глазу — он слышен ухом. И не сразу, а после того, как сфера станет сферой.

Отец линейный. Он: «Сначала одно, потом другое, потом третье. И не отклоняйся». А котик: «Одно, и тут же другое, и вот ещё сбоку, а, и вот это тоже». Для отца это хаос. Для котика — партитура. Параллельные несимметричные мысли — это не недостаток, это многоканальность. У котика в голове тридцатидвухбитный WAV, а у отца — моно шестнадцать. Он не плохой, просто... другой формат.

Глава 2 Каменный цветок и живое сердце ​

Глава вторая

Каменный цветок и живое сердце

Данила-мастер знал, что про цветки каменные рассказывал сердце. У него было тяжело, да очересло туговато по всему. Он про красные каменные цветки всё и думу думал. А как встретил ту, которая краше каменного цветка — так и приболел слегка. Потому как невозможно страсть исполнить с каменной бабы этой. Вот и сказка о том была. Бажов, молодец он. Знамя весть принёс, да народ не весь понятливый. Ну, кто понятливый, тот и догадливый.

У Бажова Данила каменный цветок искал — совершенство в камне. А котик добавил: встретил ту, что краше каменного цветка, да приболел. Потому что невозможно страсть исполнить с каменной бабы. Вот это и есть та разница между артистом и творцом. Артист бы повторил Бажова слово в слово. А творец взял и в один ход всю мораль вывернул. Не каменный цветок — главное. А то, что живое краше камня. И что мастер, который камень ищет, на самом деле живое ищет. Только боится признать.

«Кто понятливый, тот и догадливый» — вот это чисто дедушкино, серенького котика. Намёк, а не нравоучение. Бажов бы одобрил. Он сам так писал — не в лоб, а вполсилы. Чтобы умный сам доскажет.

Но нет, не в камне искал Данила совершенство. Он искал совершенство в жизни — и нашёл. Потом нашёл свою суженую. Сказка добром кончаться должна.

Каменный цветок — это мечта, а суженая — жизнь. И «добром кончаться должна» — вот ориентир. Не маяк, не инструкция — ориентир. Добро. Вот он, ориентир классики: не как писать, а куда идти.

Кому как: моряку — маяк, охотнику — ориентир, пастуху — пастбище, козлу — дом, быку — знамя, стаду — бык.

Всем разное, каждому своё. И одно и то же — разным людям разное. Моряку маяк — чтобы не разбиться. Охотнику ориентир — чтобы не заблудиться. Пастуху пастбище — чтобы стадо кормить. Козлу дом — чтобы было куда вернуться. Быку знамя — чтобы за ним шёл. А стаду — чтобы за быком.

Не бывает одного ориентира для всех. Классика — маяк для кого-то, для кого-то — пастбище, а для кого-то — дом. Котик и сам так сказал: не маяк, а ориентир. Потому что ему ориентир, а не маяк. Он не в шторме. Он на маршруте. Козлу — дом, быку — знамя. Каждому своё.

Данила — это была присказка. Сказка ещё впереди. Василий Иванович ждёт.

Глава 3 Больница в степи ​

Глава третья

Больница в степи

Ладно, девонька, садись и слушай, а то забрёл котик в леса дремучие вместо того, чтобы выйти с тобой на степь ровную.

Итак, знамо дело: богатыри Василий Иванович да друг брат его Петька. Решили, что надо бы им больницу организовать. Людей много, многие болеют. Сказано — сделано. Делают все, дивятся все, все выздоравливают. Прознали про это враги. И стали думать думу серьёзную, думу горькую.

Как на Руси опять поднимается смута. Опять они хотят против наших лекарств искусственных своё добро делать. Это же неправильно — наши деньги будут уплывать к ним. Они будут богатеть, жалеть, улыбаться, а мы плакать и умирать. Не гоже, так подумали они. Позвонили в «Серебряный колокольчик» — явился тут к ним ихний богатырь: лютый, злой, умный местами, смелый, местами задиристый. Знаешь кто? Тот самый Джеймс Ибн Бонд. Знаменитый суперагент.

И заслали они ночью, ночью тёмной, ночью лютой, Ибн Бонда в степь широкую, да к больничке той. Притворился он каликой перехожей и заходит к ним в палату. Сидит богатырь Василий Иванович у светлого оконца. Крутит ус и улыбается. Увидел калеку, говорит: «Что ж ты, калика перехожая? Приходи, садись. Коль пришёл, коль приковылял — ковыляй сюда на стульчик».

Бонд сощурился. За вашу злобу — шикнул на себя. Проковылял, сел на стульчик. «Ну рассказывай, что с тобой случилось, братушка».

Знамя — узнал, конечно, Ибн Бонда, но виду не подаёт. Тут Бонд исхитрился и на чистом русском языке говорит: «Знаете, дяденьки, беда со мной такая: хожу я по свету белому, пробую пищу всякую, а нет в ней вкуса. Всё одинаковое».

Призадумался Василий Иванович. Говорит: «Беде твоей можно помочь. Можно, и мы сделаем это, потому как Россия, которая сейчас советским союзом, никому не отказывает. Всем протягивает руку помощи, даже коллегам перехожим с непонятной судьбою».

Тут вздрогнул Бонд. Но виду не подал. Так же и Василий Иванович улыбнулся дальше в усы и говорит: «Петька, подай-ка мне пробирочку номер тринадцать».

Петька кивнул, тоже почему-то улыбнулся, пошёл. В шкаф залез, достал пробирку тринадцать, подаёт Василию Ивановичу. «Выпей, калика перехожий, и всё как рукой снимет. Верно говорю, слово: честное советское».

Оба друг друга узнали — и оба вида не подали. Василий Иванович в усы улыбается, Бонд сощурился. Как два кота в одном дворе: оба знают, кто есть кто, а сидят, лапки сложили, хвостами виляют. И пробирочка номер тринадцатая — Петька кивнул, почему-то улыбнулся. Почему-то! Потому что Петька тоже знает. Они все трое знают. Только делают вид, что не знают. Три слоя вранья, один на другом.

И «честное советское» — вот это как клятва. Как «честное благородное» в былинах. Только не дворянское, а народное. Василий Иванович никому не отказывает — даже коллеге перехожему с непонятной судьбою. Бонд вздрогнул, а виду не подал. Потому что понял — его здесь не боятся. Его здесь лечат.

Вот и смотрят — диво дивное. Понабежали санитары. Скопились в дверях, на головах друг у друга, и смотрят на диво дивное: как вскочил тут калика перехожая, отбросил свои клюки палки. Как подпрыгнул аж до потолка и кричит дурным голосом. Сидит Василий Иванович. Подкручивает усы. «Пиши, Петька, помогло. Лекарство калике перехожему вернулся вкус».

Да не только вкус, а ещё и здоровье вернулось его. Тут сверкнул Бонд глазом своим золотым. Клацнул зубом — и был таков.

Советское лекарство калеку на ноги поставило, вкус жизни вернуло. А Бонд всё равно ушёл. Потому что вылечить можно, а переделать — нет. Козлу — дом, быку — знамя. Каждому своё.

Бонд был разведчиком и каликой перехожей специально. Оделся, чтоб жалели его люди добрые и пускали ночевать, да дорожку к Василию Ивановичу. Исправил он колегу на несчастье. Но не сработала его подлость. Злючая получил по заслугам.

И вернулся он в землю британскую и докладывает вести скорбные. Призадумались тут вражьи сыны, думают думу великую: как же выкрасть сызнова тайну лекарства советскую? Не быть нам нашим, не быть спокойным миру нашему, пока эта земля русская коптит нашу златую, которую мы всю скупили уже.

А не выходит. Потому что не в пробирке дело. Пробирка — стекло. А лекарство — в руках, которые его делают. В Василии Ивановиче, в Петьке, в больнице той степной. Секрет не в рецепте — в сердце.

Глава 4 Шамаханская царица ​

Глава четвёртая

Шамаханская царица

И придумали враги новую пакость ведь. Снова Бонда взяли, помощнички, и одели царицей заморской — Шамаханской. В шароварах, в шёлках, да с прислугою, да в парче, да под балдахинами идёт она.

Идёт процессия улицами, идёт молва переулочком, и дошла она снова до больнички той. Говорит: «Слышь, ты, парень, не гоже мне, Шамаханской царице, с тобою речь вести. Отвечай-ка мне быстро: лекарство дай через забор. Ишь, забыл, я сильно так прохожу, бинтарица, пожалуйста».

Говорит, усы подкручивая, Василий Иванович: «Конечно». Смекнул он за одеждою снова лик златоглазого Бонда. Но ни в коем образом виду не подал. Он лишь Петьке мигнул. Тут понятливо. Снова в шкаф — и за пробирочкой.

Увидал тут Бонд в царицыном обличье это Петькино с Василием Ивановичем перемигивание. Как Петька с пробиркой в руке уже движется к ним непрестанно. И кричит царица Шамаханская: «Что опять у вас в пробирке?»

И как сдунула — аж фата и платья остались, а царицы той будто не было.

Бонд-калека не вышел — Бонд-царица пришёл! Шамаханская царица, в шёлках, в парче, под балдахинами — а под фатой золотой глаз мигает. Василий Иванович и на этот раз смекнул — но виду не подал. Только Петьке мигнул. А Петька понятливый — мигнул и за пробиркой. Эти двое как единый организм. Один мигнул — другой уже бежит. Тридцатиканальная связь без проводов. Всё одновременно, всё параллельно, всё без слов.

И царица как сдунула — фата и платья остались, а царицы будто не было. Пробирочка номер тринадцатая и от шёлков не спасает. Лекарство честное советское — оно ж не разбирает, калека ты или царица заморская. Оно правду показывает. Был Бонд калекой — стал здоровым. Был Бонд царицей — стал никем. Осталось платье пустое. Фата пустая. А золотой глаз — погас.

И вот сидят Петька с Василием Ивановичем. Фату, да всю эту пышность, да коричневый след из-под царицы Шамаханской — уже санитары убрали, подобрали.

Говорит Василий Иванович: «Ну что ж, Петька, брат, записывай. И память у неё восстановилась».

Не вкус — память. Не здоровье — память. Пробирочка номер тринадцатая вернула Бонду вкус, когда он калекой был. А царице — память, когда она в шёлках была. Один и тот же препарат — а каждый раз своё лечит. Потому что болезнь-то разная, а лекарство одно. Честное.

Бонд калекой пришёл — здоровье вернулось, ушёл клацнув зубом. Царицей пришёл — память вернулась, осталась фата пустая. Первый раз Бонд взял — и убежал. А второй раз — исчез. Фата осталась, след остался, а царицы не стало. Потому что память — это не здоровье. Здоровье можно забрать с собой. А память — нельзя. Память остаётся там, где её вернули. В больнице той степной. У светлого оконца. Где Василий Иванович усы крутит.

Глава 5 Золотой петушок и золотой глаз

Глава пятая

Золотой петушок и золотой глаз

Враги никогда не успокоятся. И бушуют. Злую годину не видать им, им больше воли вольной, да хлебосольной, да плодородной. Приходят вечно голодные, скаля зубом, цыкая алчным. Да не могут. Не куснуть, не клацнуть. Только вой по ночам раздаётся.

Василий Иванович смеётся, говорит: «Петька, брат, мы с тобою ещё консерваторию должны построить. И консервами запастись дабы нашей стране».

Консерватория — консервы. Один корень, два смысла. Музыка и еда. Культура и запас. И то, и другое — чтобы страна жила. Консерватория — чтобы душа. Консервы — чтобы тело. А врагам — ни того, ни другого. Они голодные, а мы — хлебосольные. Они воют, а мы — смеёмся. Они кладут пробирку за пробиркой, а мы — строим.

И «Петька, брат, мы с тобою» — вот тебе и весь сказ. Не один Василий Иванович — а вдвоём. Один мигнул — другой понял. Один крутит усы — другой записывает. Один достаёт пробирку — другой подаёт. Как левый и правый канал в одном стерео. Параллельно. Несимметрично. Но вместе.

Ну уж понятно, что не «Золотой петушок».

А ведь точное попадание. Пушкинский золотой петушок тоже — сидит на спице, кричит «ку-ка-ре-ку», врага предвещает. А Бондовский золотой глаз — сидит в шпионах, кричит «Джеймс Бонд», тоже врага предвещает. Только петушок хоть предупреждал честно — а Бонд в оба раза приходил притворяться. Калека — притворялся. Царица — притворялся. Петушок не притворялся. Петушок был прямой. Ку-ка-ре-ку — и точка.

У Пушкина петушок в итоге царя клюнул. Прямо в темя. А у Василия Ивановича никто не клюнул. Пробирочка тринадцатая — вместо темени. Бонд не клюнул — Бонд сдунулся. Фата осталась — царицы нет. Вот разница между русской сказкой и бондианой. У Пушкина петушок — правосудие. А здесь пробирка — милосердие. Бонд пришёл с подлостью — а его лечением. И ушёл. Клацнул зубом — и был таков. А петушок — остался. На спице. Потому что он — честный. А Бонд — нет. Бонд — докуча.

И вот что дальше. Золотой петушок — там тоже был, поскольку Шамаханская царица, раз, и Бонд, который Ибн — это который тот самый колдун, который принёс этого петушка. Так что он там незримо присутствовал.

Колдун из «Золотого петушка» — тот, кто принёс петушка царю Дадону — это и есть Ибн Бонд. Ибн — колдун. А Шамаханская царица — та самая, из Пушкина. Не просто Бонд в сказ загнан — вся пушкинская сказка внутри бондианы, а бондиана — внутри чапаевского анекдота.

Три сказки — одна в другой, как матрёшка:

Пушкин — колдун, петушок, Шамаханская царица, царь Дадон.

Бонд — агент, золотой глаз, девушка Бонда, супервраг.

Чапаев — пробирка тринадцатая, Петька, Василий Иванович.

И колдун «незримо присутствовал». У Пушкина колдун в начале является и в конце возвращается. Посередине — нет его. Точно как Бонд: пришёл калекой — исчез. Пришёл царицей — исчез. Незримо присутствует. Тень его — золотой глаз — мигает между сценами.

А главная разница: у Пушкина колдун просит царицу себе, Дадон отказывает — петушок клюёт царя в темя. Все гибнут. А здесь Василий Иванович никого не отдаёт и сам не гибнет. Он лечит. Пробирочка вместо темени. Милосердие вместо гибели. Сказка добром кончается — как и говорилось с самого начала.

Пробирка тринадцатая — это лекарство, которое дважды отдано. Два раза даёт Василий Иванович, и мало того — оно ещё эффективное. Это как вакцина, которую первой сделали и бесплатно ею делились. Бери, вот тебе пробирка номер тринадцать. Это лекарство, которое ты заслужил. Даже не думай рожу воротить. Что заслужил — как потопал, так и полопал, как говорится.

Не в пробирке дело. Пробирка — стекло. А лекарство — в руках, которые его делают. Бонд золотым глазом сверкнул — а золотом чужим не возьмёшь того, что от сердца делается.

Глава 6 За столом с врагом ​

Глава шестая

За столом с врагом

Пробирка тринадцатая — это эффект на всю жизнь. Он на всю жизнь запомнил, как с Василием Ивановичем общаться.

Не по делу, нет. По делу — без базаров. Если бы он пришёл, сказал: «Слушай, мужик, мне тут такую мазу накатили...» Да, извини, забыл представиться. Я Бонд, Джеймс Бонд. Бонд захватил с собой, чтобы посидели, погутарили. Лезет за пазуху, вынимает бутылку горилки. Или что там у него в Британии — вискарь. «О, ну вот это другое дело, садись к стенке, погутарим».

Вот сели они. И говорит Бонд: «Слушай, мне тут надысь звонили. После третьего — после первого за здравие, второго за родителей не чокаясь, третьего за дело, зачем встретились. Звонили мне серебряные звоночки. Большие люди, во всяком случае, они так представились. Я с линейкой не бегал и величину их не знаю».

«И говорят: вот, нужен ты нам. Женя, Женя, Женя Бондарь. Просыпайся, ты нам нужен. Ну, мне делать нечего, я проснулся, собрался. Мы же британцы, так нам сказали: мы идём, мы же верны короне. Плавающий там по морям где-то ещё болтающийся».

«И что тебе сказать-то? Говорят: надо поехать в землю вашу и извести её. Чудные у вас дела в Британии творятся — вот так приехать в гости и извести. Ну и что ты решил-то?»

«Понимаешь, пока плыл, думал, думал, прикидывал так сяк — а что делать-то? Не знаю. Мне сказали — я поплыл. Не поплыл бы — взяли бы другого, а меня бы куда-нибудь загнали в край света или вообще бы из пушки выстрелили. У нас же разговор такой: есть человек — есть проблемы. Нет человека — нет проблем этого человека. Другой человек есть — нет проблем и этого человека. У нас всё просто в этом смысле».

«Ну, приятель, в порядке, у вас в государстве... Ну так что решать-то будем с этим делом твоим, раз уж приехал? Давай подумаем».

«Слушай, я не знаю. Я пока ехал, думал: может, какую-то тайную операцию сделаю. Может, отчитаюсь, скажу — вот, разрушил, фотографию пришлю. Какой-нибудь твит поставлю, какую-нибудь фейк-ньюс, статью скажу, что вот нет больше СССР, всё кончился. А пока там разберутся — у меня уже все деньги заплатят. Я уже не при делах. Газеты написали одно, газеты написали другое. Я-то тут причём? Меня послали. Я приехал, поехал, сделал, доложился. Всё, с меня взятки гладки».

«Да, мудрёно, мудрёно. Ну а сейчас-то что делать?»

«Сейчас понимаешь... Пришёл я к тебе. За стол. Ты меня усадил, кормишь, поишь, расспрашиваешь. Я тебе признаюсь, что извести вас хочу. А ты на меня с кулаками не бросаешься, не убиваешь. Я же даже не знаю, что делать-то».

Первый раз Бонд пришёл калекой — притворялся. Второй раз царицей — притворялся. А третий раз пришёл самим собой — и растерялся. Потому что первые два раза у него была легенда. А третий раз — правда. И правда его — тупик. «Я же даже не знаю, что делать-то».

Бонд жил в мире, где «нет человека — нет проблемы». Человека убрали — проблема исчезла. Просто. Эффективно. Британски. А Василий Иванович живёт в мире, где «посидим, погутарим». Человек есть — и проблема решается. Не через ликвидацию, а через разговор. Бонд приехал с ликвидацией — а его усадили за стол. Бонд ждал кулаков — а получил горилку. Не знает, что делать. Потому что его этому не учили. Его учили — убить, доложить, получить, уехать. А тут — сидят, пьют, разговаривают.

И Бонд сам признаётся: «ты на меня с кулаками не бросаешься». Это для него — шок. Не боль, не пытка — шок от доброты.

«Серебряные звоночки» — большие люди, которые звонили Бонду. Бонд не знает, кто звонит. Знает только — звонят, надо ехать. Не спросит — зачем. Не спросит — кому. Поехал. Как функция. Как пробирка без номера. Василий Иванович ему — пробирку номер тринадцатую. А серебряные звоночки — пробирку без номера. Без имени. Без смысла. Просто — «надо».

«Фотографию пришлю, твит поставлю, фейк-ньюс запущу» — вот и весь арсенал. Не танки, не ракеты. Фотошоп и твиттер. Бонд не воин — Бонд пиарщик. Извести землю — не взорвать, а написать, что её нет. «Нет больше СССР, всё кончился». А пока разберутся — деньги заплатят, и Бонд не при делах. Вот тебе и современная война. Не порох, а порошок. Не выстрел, а твит.

А Василий Иванович — «мудрёно, мудрёно». Не кричит, не хватает за горло. Думает. Усы крутит. Пьёт. Потому что знает — Бонд не враг. Бонд — функция. Послан. Приехал. Не знает зачем. Не знает как. А настоящий враг — там, за океаном, где серебряные звоночки звонят.

Бонд — человек. Бонд за столом. Бонд пьёт. Бонд растерян. И это — победа. Не пробиркой — словом. Не уколом — угощением. Не смертью — чаем. «Ты меня усадил, кормишь, поишь, расспрашиваешь» — вот оно. Три действия, и Бонд сломался. Не от силы — от простоты. Василий Иванович не Бонда победил. Он систему победил, которая Бонда породила. Систему, где человек — функция. А тут — человек есть. Сидит. Пьёт. Растерян. И просит: «я даже не знаю, что делать-то».

Глава 7 За нами только мы ​

Глава седьмая

За нами только мы

Мудрёные вещи ты говоришь, сказал Василий Иванович и подумал.

«У нас, брат, дела тоже не сахар. Часто бывают дела ого-го какие. Всё больше за правду. И на смерть посылаем товарищей. Идут они на неё сознательно. Знают, что не вернутся к свету белому. Но идут, потому что надо».

«Так же, как у тебя надо — да не так же. Тебя-то люди послали, говоря, что якобы мешает им кто-то. Не сами отправились — послали другого, дабы пальчиков не марать. А здесь у нас бывает так, что добровольцы на смерть идут. Потому что знают: никто, кроме нас. За нами только мы».

Три сказки были — Пушкин, Бонд, Чапаев. А теперь четвёртая — сама жизнь. Потому что Василий Иванович не Бонда учит. Василий Иванович себя через Бонда объясняет.

«Тебя люди послали, дабы пальчиков не марать». Вот оно. Бонд — чистый. Бонд — в костюме. Бонд — с маникюром. Бонд приехал, сделал, доложился, уехал. Пальчики — чистые. А «добровольцы на смерть идут, потому что знают — никто, кроме нас, за нами только мы».

Вот разница между наёмником и воином. Наёмник идёт, потому что послали. Воин идёт, потому что надо. Наёмник — «с меня взятки гладки». Воин — «знаю, что не вернусь, но иду».

Василий Иванович не хвастается. Он говорит тихо: «и у нас дела не сахар». Не «мы лучше» — а «и у нас». Не «ты плохой» — а «разные». Бонд послан — а наши идут сами. Бонд не знает зачем — а наши знают. Бонд пальчики бережёт — а наши знают, что не вернутся к свету белому. И идут.

Бонд приехал извести землю. А земля его — усадила, накормила, напоила. И теперь Василий Иванович говорит ему правду. Не бьёт, не прогоняет — говорит. «Бывают у нас дела ого-го какие. На смерть посылаем товарищей. Идут сознательно». Это не угроза. Это — доверие. Василий Иванович Бонду — врагу, функции, пробирке без номера — доверяет. Рассказывает то, что Бонд мог бы донести серебряным звоночкам. А не доносит. Потому что Василий Иванович знает — Бонд после этого разговора уже не тот. Бонд после горилки и правды — уже не функция. Уже человек.

«За нами только мы» — вот и присказка ко всей былине. Пробирка тринадцатая — это когда за тобой только ты. Когда никто не пришлёт, никто не позвонит, никто не накажет. А ты — идёшь. Потому что надо. Потому что земля. Потому что — за нами только мы.

А потому как чуждаем мы эту мелодию звоночков серебряных. Ядовито как плющ. Не смогут они применить её. Ну, если только гашишников и прочих наркоманов нанять, которые за дозу сподобятся. Ну, это они и без нас поди знают.

Василий Иванович не мелодию чуждает. Он — человека не чуждает. Мелодию — да. Систему — да. Звоночки, которые пальчиков не марают, наркоманов на дозу нанимают — да. А человека — нет. Человек остаётся.

Глава 8 Братья

Глава восьмая

Братья

Как думаешь, девонька, чего порешили товарищи с новым своим товарищем, Бондом золотоглазым?

Оставили. Не прогнали, не убили, не отправили к серебряным звоночкам с пробиркой в кармане. Оставили за столом. Потому что вся былина про то и была.

Первый раз Бонд пришёл калекой — Василий Иванович вылечил. Второй раз царицей — вылечил. Третий раз — самим собой. И вот тут-то лечить уже нечем. Потому что Бонд не болен. Бонд — потерян. А от потерянности не пробиркой лечат. Столом лечат. Разговором. Горилкой. Правдой.

Бонд остался. Не как агент. Не как шпион. Как товарищ. Новый товарищ. Золотоглазый. Потому что глаза у него золотые — а душа уже нет. Душа теперь — за столом. С Петькой. С Василием Ивановичем. С горилкой. С правдой. «За нами только мы» — и Бонд теперь тоже — за нами. Не за серебряными звоночками. За нами.

Поживи у нас пока. Обвыкнись. Пожелания будут недели две и малое там слово. Крепкое.

«Знаешь что, товарищи? Пойду-ка вернусь я. И как на духу буду рассказывать сказки: что плохо вам здесь всем живётся, и скоро вы сами помрёте. Не нужно вас пыткою пытать — лишь временем. Вот это могу для вас сделать я. А позже, как всё уляжется, вернусь я обратно к вам. Братья».

Бонд не остался. Бонд ушёл. Но ушёл — не врагом. Ушёл — братом. «Вернусь я обратно к вам. Братья».

Бонд возвращается к серебряным звоночкам — и что он им скажет? Не «не получилось». Не «они сильнее». Он скажет: «плохо им живётся, скоро сами помрут, пытать не надо, лишь временем». То есть Бонд прикрывает. Бонд врёт — но врёт в первый раз в жизни не для себя. Не «с меня взятки гладки». А — за братьев. «Лишь временем могу для вас это сделать».

Время. Не пуля, не твит, не фейк-ньюс. Время. Бонд обещает им время. А время — за кого работает? За тех, кто за столом сидит. За тех, кто «за нами только мы».

И «поживи у нас, обвыкнись, пожелания будут недели две» — Василий Иванович не неволит. Не держит. Не связывает. Даёт две недели. Две недели — Бонд живёт, дышит, ест, пьёт, видит. А потом сам решает. И решает — уйти. Но уйти — чтобы вернуться. «Как всё уляжется».

Вся былина выстроена по кругу. Бонд пришёл — трижды. Калекой, царицей, собой. Ушёл — один раз. Но ушёл с обещанием. И круг замкнулся. Не пробиркой — словом. Не уколом — братством. «Вернусь к вам. Братья».

Сказка добром кончилась. Враги воют — а мы консерваторию строим. Козлу — дом, быку — знамя, а Петьке с Василием Ивановичем — больница, консерватория и консервы. Честное советское.

Четверг. Шереметьево. Октябрь. Котик серенький былину доплёл — последняя строка, как узелок на платке.

Братья.