Сказки старого города

Волшебный Трамвайчик

Глава первая. У некоторых трамвайчиков иногда нет номера

Дождь лил так, будто небо решило постирать весь город разом — и крыши, и тротуары, и старые вывески. Всё давно пора было помыть.

Мальчик Костя стоял на остановке «Старая библиотека» и ждал автобус, который довёз бы его до дома. До дома было совсем не далеко, только автобуса всё равно не было.

Под куртку начинала протекать вода. Кроссовки промокли настолько, что казалось, внутри у них, вот-вот поселяться маленькие, весёленькие рыбки.

Костя умел ждать. Вернее, он умел притворяться, что ждёт, а на самом деле мальчик считал окна в домах напротив. В жёлтом доме было четырнадцать окон, в сером — двенадцать, а в том, что с покосившейся антенной на крыше, — девять и одно чердачное, похожее на большой глаз. Костя дошёл до девяти и сбился, потому что в чердачном окне мелькнула занавеска, хотя занавесок там отродясь не бывало.

— Наверное, показалось или ветер — подумал Костик.

Однако ветер не умел так аккуратно одёргивать занавески.

Дождь барабанил по указателю остановки, на котором когда-то было написано «Старая библиотека», но теперь от названия остались только две буквы : «С» и «б». Остальные, видимо, смыло за много лет, и никто не удосужился подрисовать новые.

Костя поправил портфель за плечами. Мама говорила, что после дождя всегда бывает радуга. Но мама почему-то не говорила, что делать, если дождь идёт, а радуга всё не появляется.

И тут из-за угла, весело позвякивая, показался трамвайчик.

— Вот это да ! — Воскликнул Костик. — Трамваев здесь не проходило уже лет сто.

Во всяком случае, так рассказывал дедушка. А дедушка, когда говорил : «лет сто», обычно имел в виду — «сколько себя помню», но это всё равно звучало внушительно.

Трамвай подъехал к остановке неторопливо, будто дождь держал его за крышу. Он был старенький, зелёный, с медными поручнями и окнами, запотевшими изнутри, словно он только что побывал в горячей бане. На верху у него не было ни рекламы, ни номера маршрута. Вместо этого — большая, нарядная дождевая капля.

А на табличке, где обычно указано, куда следует транспорт, медленно проступали буквы :

«Старая библиотека» — «Куда будет угодно»

Костик посмотрел по сторонам. Вокруг прохожие давно разбежались. Оставались только дождь, скамейка, облезлый столб и он сам, мокрый, в протекающей куртке и с рыбками в кроссовках.

Двери трамвая открылись произнеся : — Пшик. А на передней площадке стоял на двух задних лапах большой кот.

И не простой кот, а кот в оранжевом жилете, с серебряной цепочкой через грудь и маленькими очками на шнурке. В правой лапе он держал компостер для билетов, а в левой — мокрый зонтик, который, кажется, был старше самого владельца.

Кот посмотрел на Костю так, будто видел его каждое утро и уже слегка привык.

— Поедешь ?, — спросил кот. — Только постарайся не капать. У меня сегодня и без того весь маршрут промокает.

Но Костик не сел в подозрительный трамвайчик. Сначала он посмотрел на кота. Потом на его компостер. Потом снова на кота.

— Вы… разговариваете ? — спросил он.

Кот вздохнул.

— Пассажиры иногда спрашивают глупости, чтобы выиграть время. Садись, пока дождь и я не передумали.

— А куда вы поедете ? — спросил мальчик у него.

— Туда, куда надо, — ответил кот. — Обычно этого достаточно.

— А номер у вас какой ?

— Номера нет.

— Как это нет ?

— Так. Номер — это когда знаешь, куда торопишься. А мы не торопимся. Мы просто едем.

Костик присмотрелся. Из трамвая пахло старыми книгами, мокрой шерстью, горячими пончиками и чем-то ещё — таким, что никак не хотело назваться. Потом стало понятно : это пахло — ожиданием.

— Не знаю : хватит ли у меня денег купить билет на трамвай ? — сказал Костик.

Кот осмотрел его с ног до головы.

— Деньги как раз не нужны. Билетом может стать удивление, обещание, интересный вопрос или одна ниточка от хорошего настроения. Что у тебя есть ?

Костик задумался.

— Удивление, кажется, есть.

— Мяу-отлично ! — Мяукнул кот-кондуктор. — Принимается.

Он щёлкнул компостером прямо в воздухе, и из маленького отверстия выпал довольно длинненький билетик. Костик поймал его : на бумаге была нарисована дождевая капля, а под ней значилось :

«Одна поездка. Сохранять до конца.»

— Не теряй, — предупредил кот-кондуктор. — Если потеряешь, придётся ехать до остановки «Где-то рядом с совестным». Там скучно.

Костя осторожно положил билетик в карман.

— А можно спросить ?

— Можно, — разрешил кот. — Но только покороче. У нас дождь, а дождь не любит длинные вопросы. Он и так весь день льёт, ему и отдохнуть не дают.

— Как поедет этот трамвай ?

— Разумеется по улицам. Но которых нет на карте.

Костик открыл рот от удивления.

— Как это нет на карте ?

— А вот так. Они есть, но карта их не любит. Потому что они сейчас скользкие.

— А я не упаду ?

— Если будешь держаться за портфель, а не за поручень, то, возможно.

Костик не понял, шутит кот или говорит серьёзно. Кот, кажется, тоже не знал.

— Садись, пассажир, — мяукнул он. — Двери закрываются.

Мальчик шагнул во внутрь. Пол под ногами покачнулся, будто трамвай был не совсем трамваем, а немного кораблём. Скамейки были деревянные, тёплые, с резными спинками. На одной лежал забытый шарф, на другой — книга без обложки, а на третьей сидела маленькая мышь в очках и читала газету, которая иногда казалась не газетой, а большим сухим листом.

Мышь повернула голову.

— Новый пассажир ? — спросила она.

— Случайный, — поправил кот-кондуктор.

— Это одно и то же, — сказала мышь и снова уткнулась в листок.

Костя сел возле окна. Двери закрылись, снова сказав : — Пшик.

Трамвай тронулся так плавно, что мальчик даже не сразу понял, — они поехали ! За окном поплыла остановка «Старая библиотека», потом мокрый тротуар, потом жёлтый дом с четырнадцатью окнами.

А потом дома начали становиться другими. Не чужими или страшными. Просто… более внимательными. Будто они вдруг вспомнили, что за ними наблюдают, и выпрямились. Фонари потянулись вверх, как высокие деревья. Мостовая блестела не от дождя, а будто от подземного света. На перекрёстке стоял указатель, которого никто никогда здесь не видел :

«Переулок Забытых Зонтов. Не торопиться.»

— Следующая остановка, — объявил кот-кондуктор, и голос у него был не громкий, а такой, будто говорили сразу несколько людей, и очень вежливо. — Просьба не забывать головные уборы, воспоминания и лишние слова.

Костик прижался носом к стеклу.

— А здесь всегда так ? — мысленно спросил он себя.

— Нет, — ответил кот. — Только когда идёт дождь и кто-то достаточно долго ждёт не то, что требуется.

— А что требуется ждать ? — Снова спросил Костик.

Кот помолчал.

— Это каждый сам решает для себя. Только ответ обычно приходит уже слишком поздно.

Костику стало немного грустно. Но не очень. От такой грусти хочется сесть ближе к окну и посмотреть, что будет дальше.

Двери открылись. Мышь держа свой листок-газету над головой выскочила на улицу. А там на остановке, которой ещё секунду назад не было, стояла девочка.

Она была сухая, хотя дождь лил как из ведра. Волосы у неё были заплетены в две косички, а в руках она держала бумажный кораблик. Кораблик был сложен из письма, и на конверте синими чернилами значилось : «Пока не отправлять.»

Девочка вошла и поклонилась коту так, будто они встречались раньше.

— Здравствуйте, — сказала она. — Мне до «Почтового ветра».

— Пассажиров с непрошенными письмами, прошу держать письма при себе, — ответил кот и замурчал. — Билет ?

Девочка протянула кораблик.

Кот внимательно посмотрел на него.

— Ага. Один непрожитый стыд, три слова, которые не сказали вовремя, и одна надежда, что адресат всё-таки прочитает. Принимается.

Он сделал в кораблике маленькое отверстие, и тот тут же стал чуть легче, будто письмо внутри пролилось и перестало быть таким тяжёлым.

— Садись, Лёля, — сказал кот-кондуктор. — Рядом с мальчиком. Он случайный, но, кажется, надёжный.

Девочка села напротив Кости.

— Привет, — сказала она.

— Привет, — ответил Костя.

— Ты говорят случайно ?

— Кажется, да.

— Все сюда попадают случайно, — сказала Лёля. — Только некоторые потом делают вид, что хотели.

Костик не успел ответить, потому что трамвай снова тронулся. За окном мелькнула вывеска, которую он не успел прочитать : она состояла из дождевых капель, и буквы то складывались, то расплывались.

Кот-кондуктор обошёл вагон, проверил билеты, поправил очки и остановился возле Кости.

— Ну как, пассажир ? — спросил он. — Уже понял, зачем поехал ?

Костик подумал-подумал.

— Нет.

— Хорошо, — сказал кот. — Значит, ещё не время выходить.

Лёля тихонько рассмеялась, и бумажный кораблик у неё на коленях покачнулся, будто поймал волну.

Где-то в глубине вагона звякнул колокольчик, и голос, похожий на шелест страниц в тетради, объявил :

— Следующая остановка — «Набережная Потерянных Слов». Не выходите, если не готовы оставить там хотя бы одно лишнее.

Костя посмотрел в окно. Дождь стекал по стеклу струйками, и в этих струйках вдруг проступили буквы. Словно кто-то писал с наружи старые слова, которые забыли сказать вслух.

— Удивился ? — спросил кот, не оборачиваясь.

Костя подумал что ответить. Честно говоря, он не удивился. Было так, словно открыли окно — сыровато, шумно, но свежо.

— Нет, — ответил Костя. — Мне немного грустно.

— Это нормально, — заверил его кот. — Трамвай без номера ходит только там, где грусть ещё не успела стать большой.

И Костя впервые за весь день улыбнулся. За окном мелькнула табличка :

«Старая библиотека» — «Конечная маршрута» ? — «Нет. Начало»

Трамвайчик качнулся, свернул на улицу, которой нет на карте, и дождь за окном стал складываться в новую остановку.

Конец первой главы

Глава вторая. На Набережной потерянных слов

Трамвайчик замедлил ход так, будто и сам не хотел спугнуть следующее чудо.

За окном вместо уже привычной мокрой улицы выстроилась набережная. Только вместо воды там тёк дождь — не вниз, а вдоль, блестящей речкой. И в этой речке плавали слова.

Они держались на поверхности, как листики : то складывались в предложения, то расходились в разные стороны, будто им становилось тесно вместе.

Над входом на набережную висела вывеска, склоченная из мокрых досок и старых книг :

«Набережная Потерянных Слов»

А под ней мелом и почерком, будто кто-то очень торопился, было дописано :

«Осторожно : слова скользкие. Не ловите чужие слова руками. Если слово само село вам на плечо — значит, оно заблудилось.»

Костя прижался носом к стеклу.

— А слова всегда так ? — спросил он.

— Нет, — ответил кот-кондуктор. — Только когда кто-то слишком долго молчал.

Лёля сидела напротив, держа бумажный кораблик на коленях. Кораблик чуть покачивался, будто действительно плыл по воде.

— А слова можно найти ? — спросила девочка.

— Можно, — сказал кот-кондуктор. — Но не все слова хотят, чтобы их находили. Некоторые из них специально прячутся. Потому что, если их найдут, то произнесут не вовремя.

Трамвайчик остановился. Двери открылись с таким «пшиком» , будто в них дунул целый ураган.

На набережной стояли люди. Взрослые и дети, старички в шляпах, женщины, почти все с пустыми банками в пакетах. У некоторых в руках были сачки, как для ловли бабочек, только сетка у них была сплетена из серебряных ниточек.

Один мальчик поймал слово «завтра», посмотрел на него и грустно сказал :

— Опоздал.

Слово «завтра» тут же стало серым и упало в лужу.

Коля невольно отвернулся от окна.

— А если я выйду ? — спросил он. — Я же ничего не потерял.

Кот-кондуктор посмотрел на него поверх очков.

— Пассажир, все что-то потеряли. Вопрос только, помнят ли они об этом.

В эту минуту на остановке появился старичок.

Он был в длинном пальто тёмно-зелёного цвета, в клетчатом шарфе и шляпе, на которой устроились маленькие капельки дождя и, казалось, они задремали. В руках старичок держал стеклянную банку.

Внутри банки ворочалось целое грозовое облако. Самое настоящее : серое, пушистое, с яркими молниями. Оно то сжималось в комок, то расправлялось, и тогда банка тихо подгуживала :

— Бу-бу-у-ух…

Старичок осторожно вошёл в трамвай, поклонился коту и сказал :

— Разрешите ? У меня тут один гость. Не очень злой, но сегодня очень нервный.

Кот-кондуктор понюхал банку.

— Гром в вагоне ? — Спросил он. — Это против правил.

— Правила написаны для ясной погоды, — вздохнул старичок.

— Правила написаны для всех, — строго сказал кот, — но сегодня, видимо, дождь решил поспорить с нами обоими. Проходите. Только держите свою беду подальше от сидений. У меня вагон старый, а гром в таком ещё больше расходится. И с вас за два билета. Что можете предложить ?

Старичок порылся в карманах и извлёк маленькую записную книжецу.

— Вот это. В ней много стихов.

— Принимается, мурр, — довольно мурлыкнул кот-кондуктор.

Старичок сел на сидение и поставил банку на пол.

Облако в банке тут же толкнулось в стекло и оставило маленький мокрый след.

— Меня зовут Аверьян Никитич, — представился он шёпотом, будто боялся потревожить свой гром. — Я собираю летние грозы.

— Зачем ? — удивился мальчик.

— Чтобы показывать детям, что гром — это не очень страшно, — пояснил Аверьян Никитич. — Просто небо иногда тоже чихает.

Лёля хихикнула. Кот-кондуктор сделал вид, что не услышал, но усы у него задрожали.

Трамвайчик закрыл двери и тронулся. Не сразу. Сначала он покачался, будто корабль, потом весело звякнул и поплыл вдоль набережной.

За окном слова в дождевой реке складывались в предложения, но каждый раз, когда Костик пытался прочитать, они разбегались.

Вдруг банка у Аверьяна Никитича треснула. Не сильно, совсем чуть-чуть, но этого хватило.

Из трещины сразу выскользнули несколько маленьких громких щелчков :

— Тр-рах ! Тр-рах ! Тр-рах !

И затем по трамваю полетели слова. Сначала одно, потом другое, потом целая стайка.

Они выглядели как прозрачные мыльные пузыри с буквами внутри. Один пузырь проплыл над головой Лёли и лопнул, обдав её искрящимися конфетти. Другой зацепился за усы кота-кондуктора и замерцал словом «извините».

— Немедленно отпустите моё лицо ! — возмутился тут же кот.

Пузырь однако не послушался.

Тогда кот взмахнул своим старым зонтиком, раскрыл его прямо в трамвае и начал ловить летающие слова, как снежинки.

— Не гоняться по вагону ! — скомандовал он. — Пассажиры от этого путаются !

Костик поймал один пузырь руками. Внутри было написано :

«Жарко»

Пузырь лопнул у него в ладонях, и мальчик почувствовал, как мокрые носки вдруг стали сухими и тёплыми.

— Ого ! — воскликнул он.

— Не удивляйся, — буркнул кот. — На «Набережной Потерянных Слов» даже простуда может оказаться чужой.

Лёля держала свой бумажный кораблик обеими руками, а пузыри со словами охотно садились на паруса. Один за другим :

«Пока», «Может быть», «Жду», «Не сердись» …

Кораблик становился всё ярче, будто внутри письма зажигались маленькие лампочки.

— Он теперь не просто письмо, — сказала Лёля растерянно. — Он стал, как почтовый ящик.

— Зато очень честный, — заметил кот-кондуктор. — Хотя бы признаёт, что везёт чужие чувства.

Аверьян Никитич побледнел.

Он сейчас держал свою банку обеими руками и шептал :

— Тихо, тихо, родной. Не сейчас. Мы договаривались : только до моста.

Но гром в банке не слушался. Он ворочался, светился и то и дело выпускал новые слова.

И тогда Костик увидел одно особенное слово. Оно было не прозрачное, как остальные, а серовато-голубое, маленькое, дрожащее. Оно отделилось от банки Аверьяна Никитича, пролетело мимо кота, мимо Лёли и село Косте на рукав.

Слово было написано тонкими буковками : «Не бойся»

Мальчик замер.

Слово тёплое и холодное одновременно, будто его только что достали из кармана и подогрели, но не сумели согреть как надо.

— Чужое, — сразу сказал кот-кондуктор. — Снимай.

— Я не возьмусь, — растерялся Костя. — Оно само прилетело.

— Тем более, — сказал кот. — Чужие слова самые нахальные ! Они садятся, где им удобно, и ждут, что их провезут до следующей остановки без билета.

Аверьян Никитич изумлённо ахнул.

— Это моё слово, — сказал он. — Это я его потерял.

Все посмотрели на старичка.

Тот снял шляпу, и капли дождя на ней проснулись, потянулись, но вскоре снова уснули.

— Давно потерял, — добавил Аверьян Никитич. — Ещё мальчишкой.

Костик осторожно посмотрел на слово у себя на рукаве.

— А как же вы его потеряли ? — спросил он.

Аверьян Никитич помолчал. Гром в банке тоже притих, будто решил послушать.

— У меня была сестра, — сказал он наконец. — Младшая. Она боялась грозы. Каждую ночь, как только на небе загорались молнии, забиралась ко мне под одеяло и шептала : «А гром нас не съест ?»

— А вы ? — спросила Лёля.

— А я должен был сказать : «Не бойся», — вздохнул Аверьян Никитич. — Но в ту ночь я рассердился. У меня сломалась машинка, отец ругался, за окном гремело, а сестра тянула за рукав и всё шептала: «не съест ? …» И я крикнул: «Отстань !»

В трамвае стало тихо. Даже дождь за окном, казалось, перестал стучать.

— А потом ? — спросил Костя.

— А потом сестра замолчала, — сказал Аверьян Никитич. — Легла в уголок и свернулась калачиком. Я хотел сказать «не бойся», но слово уже исчезло. Оно выскользнуло, покружило под потолком и улетело.

— Куда улетело ? — не понял Костя.

— Туда, куда улетают все потерянные слова, — ответил ему кот-кондуктор. — На набережные, под диваны, в чужие карманы. Иногда в чужие сны.

Аверьян Никитич посмотрел на Костю.

— Я много лет носил эту банку, — сказал он. — Собирал грозы, чтобы не забыть, как они звучат. Потому что гром — это тоже слово. Только очень громкое.

Костик почувствовал, как у него перехватило дыхание. Он посмотрел на слово у себя на рукаве.

«Не бойся»

Оно дрожало, как маленькая птичка.

— А можно я его верну ? — спросил Костя.

— Можно, — сказал кот-кондуктор. — Но руками не трогай.

— А как ?

Аверьян Никитич загадочно улыбнулся.

— Надо сказать своё настоящее слово. Тогда чужое слово вспомнит дорогу.

Костя задумался.

Он вспомнил, как стоял на остановке «Старая библиотека», как автобус не шёл, как в кроссовках играли суетливые рыбки, как ему было немного страшно и очень одиноко.

А потом пришёл этот трамвайчик. И кот-кондуктор в жилете. И потом Лёля с корабликом. И вот теперь старичок с грозой в банке.

Костик глубоко вздохнул и произнёс :

— Мне тоже бывает страшно. Когда темно, когда не знаю, что дальше, когда кажется, что все ушли, а я остался. Но если рядом кто-то есть — даже просто кот, который ворчит, — страх уходит.

Тут слово «не бойся» на рукаве вспыхнуло мягким голубым светом.

Оно отделилось от мальчика, поднялось в воздух и полетело к Аверьян Никитичу. Старичок протянул руку. Слово село ему на ладонь и тут же соскользнуло в банку.

Гром внутри не грохнул. Похоже было, что он что-то мурлыкнул. Тихо-тихо, как большой кот на печке.

Серое облако в банке порозовело, стало пушистее, и по стеклу побежали маленькие блестящие капельки.

— Вот видишь, — сказал Аверьян Никитич, — слово не потерялось. Оно просто ждало, когда его скажут по-настоящему.

Кот-кондуктор поправил очки и пробормотал :

— По-настоящему, конечно. А я то уж думал, что придётся выписывать штраф за неоплаченный провоз чувства в трамвае.

Правда голос у кота был не строгий, а чуть растроганный.

Лёля посмотрела на свой кораблик. Одно из слов на парусе — «Жду» — засветилось особенно ярко.

— А моё письмо, — тихо сказала она, — тоже, наверное, ждёт не адресата. А того, кто прочитает его вслух.

Никто не ответил. Иногда молчание бывает лучше любых слов.

Трамвайчик между тем подъезжал к концу набережной.

За окном все увидели маленького мальчика лет пяти. Он держал в руках кусочек мела и рисовал на мокром асфальте дом. Но на рисунке не хватало крыши.

Мальчик поднял голову, увидел трамвайчик и помахал.

Не Костику или кому-то ещё из пассажиров . А какому-то слову. Костя подумал, что мальчик тоже ищет потерянное слово.

— Какое слово ему нужно ? — спросил он у кота-кондуктора.

Кот посмотрел в окно.

— Кажется, слово «Дальше», — ответил он.

Костя удивился.

— Какое необычное слово.

— Самые важные слова всегда кажутся необычными, — ответил кот. — Потому что как правило люди их не ценят.

Костя на секунду задумался. Потом потрогал карман, где лежал билет. Билет был тёплый.

Он вспомнил, как сам стоял под дождём и не знал, что будет — дальше. А теперь сидит в трамвае без номера, рядом девочка с бумажным корабликом, старичок с доброй грозой и кот, который ворчит, но не бросает пассажиров.

Костик приоткрыл окно. Мальчик снаружи посмотрел на него.

— У тебя есть «Дальше» ? — крикнул Костя.

Мальчик кивнул, но грустно.

— Было. Потерял. — Ответил он.

Костя посмотрел на кота. Кот вздохнул.

— Ну ? — сказал он. — Если хочешь поделиться, делись скорее. Только знай : после этого твой билет станет чуть тяжелее.

— Почему ? — спросил Костя.

— Потому что добрые слова имеют привычку оставлять след, — ответил кот.

Костик улыбнулся.

— Тогда пусть оставляет.

Он высунулся в окно и крикнул громко, как сумел :

— Мальчик ! У меня есть слово «Дальше» ! Оно вот тут, в трамвае, и оно очень хочет посмотреть, что будет на следующей остановке !

При этом в воздух выпорхнуло маленькое золотистое словечко. Оно пролетело под дождём, село мальчику на мел и вдруг стало превращаться в линии.

Мальчик удивился, поводил мелом — и на асфальте нарисовалась крыша. Потом окно. Потом труба. Потом цветок на подоконнике.

Мальчик обрадовался, слово «Дальше» растворилось, а рисунок остался.

Костик откинулся на сиденье. Ему было немного грустно. Не потому, что он отдал слово. А потому, что вдруг понял — можно поделиться тем, чего сам ещё не нашёл.

Аверьян Никитич тронул его за плечо.

— Не грусти, — сказал он, — хорошие слова — как семена. Их посадишь, но вырастет не сразу.

— Ничего, — сказал Костик. — Я могу подождать.

Кот-кондуктор фыркнул.

— Молодой пассажир, — сказал он, — вы сегодня слишком умно рассуждаете. Мне это не нравится.

— Почему ? — спросила Лёля.

— Потому что слишком умные дети пугают кондукторов, — ответил кот. — Мы, знаете ли, существа простые. Нам бы маршрут соблюсти, билеты закомпостировать и не превратиться в скамейку.

Все засмеялись. Даже гроза в банке тихонько булькнула, будто тоже засмеялась.

Трамвайчик тронулся. Набережная Потерянных Слов осталась позади. Дождь за окном сложился в длинную светлую полосу, и Костя увидел, как люди на улице аккуратно раскладывают найденные слова по банкам, коробочкам и карманам.

Одна старушка поймала слово «Спасибо» , посмотрела на него и сказала :

— Наконец-то. Тебя тут давно ищут.

Слово вспыхнуло и полетело к ней в сумку.

— Следующая остановка, — объявил кот-кондуктор, и голос его стал мягче, чем обычно, — «Переулок Забытых Зонтиков» . Просьба не подбирать чужие секреты под зонтиками. И если увидите зонт с заплаткой — не удивляйтесь. Он просто стесняется.

Костик посмотрел на свой билет. Под надписью : «Одна поездка. Сохранять до конца.»

появилась новая строчка, написанная тонкими кошачьими усиками : «Можно поделиться»

Мальчик улыбнулся. Лёля наклонилась к нему и шёпотом сказала :

— Видишь ? Ты уже не случайный.

— А кто ? — спросил Костик.

Кот-кондуктор, не оборачиваясь, буркнул :

— Пассажир. Пока самый обычный. Но, возможно, с перспективами.

Трамвай качнулся, свернул с набережной и въехал в переулок, которого нет на карте.

В нём кругом стояли зонты. Целые шеренги зонтов : чёрных, зелёных, клетчатых, с тростями, с ручками в виде уток, с заплатками и без. Зонты висели на верёвках, стояли в лужах, лежали на подоконниках и даже росли из горшков, как декоративные цветы.

А один маленький синий зонтик с заплаткой на куполе грустно покачивался у одного магазина в переулке. И, когда трамвайчик проезжал мимо, он вдруг поднял свой носик и помахал Костику.

Конец второй главы

Глава третья. В Переулке забытых зонтиков

Трамвай въехал в переулок, и будто оказался в чужой спальне, где давным-давно все должны спать, но притворяются, и просто лежат с закрытыми глазами.

Дождь здесь не падал сверху. Он висел в воздухе мелкими блестящими каплями, как ниточки бус, и только изредка одна какая-нибудь капелька срывалась, звякала о медный поручень и удивлённо произносила :

— Ой.

По обе стороны стояли зонты.

Целые ряды, целые семьи, целые армии зонтов : чёрные, синие, клетчатые, в горошек, с тростями, с ручками в виде белочек, с заплатками и без заплаток, новые и такие старенькие, что ткань на их куполах стала похожа на засохшие листья. Одни висели на верёвках, как выстиранное бельё. Другие стояли в лужах, будто ждали чего-то. Третьи росли из горшков на подоконниках, как сказочные цветы с круглыми или с квадратными лепестками.

Под одним зонтом сидела собака и читала книгу. Под другим — воробей сушил крылья. На третьем кто-то оставил записку : «Я не потерялся. Я просто отдыхаю».

Костя прижался носом к стеклу.

— А они все забытые ? — спросил он.

— Не все, — ответил кот-кондуктор. — Некоторые просто устали быть нужными каждую минуту.

Он говорил это таким тоном, будто сам иногда уставал быть нужным.

Трамвайчик остановился у маленькой остановки, крытой старым зелёным зонтом. На указателе значилось : «Переулок Забытых Зонтов. Не торопитесь. Особенно если ваша совесть промокла.»

Двери открылись, и сразу вошёл Синий зонтик. То есть не человек с зонтом, а сам зонт. Маленький, с деревянной ручкой в форме зайчика с ушами и заплаткой на куполе, похожей на половинку луны. Он шагнул в трамвай, неловко поклонился всем сразу и застыл в нерешительности, смущённо покачиваясь из стороны в сторону.

Кот-кондуктор посмотрел на него поверх очков.

— Ваш билет ? — спросил он.

Синий зонтик зашуршал, повертелся на месте и из заплатки на его куполе выпала одна-единственная капля. Капля упала коту на лапу, но не растеклась, а превратилась в маленькую серебряную запятую.

Кот покрутил её, понюхал и важно кивнул.

— Запятая от чужого монолога. Принимается. Но в следующий раз приносите что-нибудь посуше. Например, обещание или сухарик.

Синий зонтик радостно поклонился.

— Можно я сяду ? — спросил он тоненьким голоском, будто внутри него жила очень вежливая мышка.

— Можно, — сказал кот. — Только сложитесь и не раскрывайтесь без крайней необходимости. У нас тут и так полно секретов, а если ещё и чужие зонты раскроются — будет очень тесно.

Костя подвинулся.

— Сюда можно ? — спросил Синий зонтик, а затем робко сел рядом, стараясь не задеть соседей ни ручкой, ни спицами.

— Спасибо, — сказал он. — Я Синий. То есть просто Синий. А фамилия у меня зонтичная : Капли-Считайкин.

— А почему у тебя заплатка ? — спросила девочка Лёля.

Синий зонтик сразу наклонился ниже, будто хотел спрятать лицо.

— Это… несущественное.

— Для зонтов дырка — очень даже существенное, — заметил кот-кондуктор.

— Ну вот, — вздохнул Синий. — Теперь и вы будете обсуждать.

Костя внимательно осмотрел его. Дырка и правда была заметная, но не страшная.

— Меня проколол ёж, — сказал вдруг Синий. — Один очень честный ёж. Он шёл под дождём, не имея зонта, и попросил у меня разрешения спрятаться. Я, конечно, разрешил. Только он оказался таким колючим…

Все замолчали. Даже дождь за окном, казалось, перестал звенеть.

— И ты не сердишься ? — спросил Костя.

Синий зонтик подумал.

— Сначала сердился. Потом решил : ёжик тоже промок. А теперь мне даже нравится. На заплатку все обращают внимание.

Кот-кондуктор фыркнул.

— Философ. Такие мне нравятся меньше, чем практичные, но приходится терпеть.

В эту минуту на остановке появилась старушка. Старушка вошла, поклонилась коту и сказала :

— Разрешите проехать до «Моста Через Вчерашний Дождь» ? У меня там одно дело. Не большое.

Она была в сером платке, в тёплой шали и с корзинкой, перевязанной верёвочкой. Корзинка пахла так, что Костик сразу почувствовал : в ней живут не предметы, а воспоминания.

Кот осмотрел корзинку.

— Билет ?

Старушка достала из корзинки маленькую баночку с синей крышкой. На этикетке было написано : «Запах музейной старины во время дождя».

Кот-кондуктор помолчал. Он взял баночку, открыл её на самую малость, понюхал и осторожно закрыл обратно.

— Этот билет принимается без проверки, — сказал он тише, чем обычно. — Но не злоупотребляйте.

Старушка улыбнулась.

— Меня зовут сударыня Грушецкая. Я торгую запахами, которые никто не заказывал, но все помнят.

Она села напротив Лёли и поставила корзинку на колени. Крышки баночек тихонько позвякивали, будто внутри спали маленькие пчёлы.

Костя не удержался и поинтересовался :

— А какие у вас есть ещё запахи ?

Сударыня Грушецкая приоткрыла корзинку.

— Вот, — сказала она, доставая баночки одну за другой. — Запах хлеба, который испекли в воскресение. Запах маминых варежек. Запах первой тетрадки, в которой вовсе нет ошибок. Запах дождя над пыльной дорогой. Запах яблока. Запах тишины перед сном. А это — запах летнего полдника, когда каникулы только начались и никто ещё не вспоминает, что они потом кончатся.

Последняя баночка была чуть мутноватая, а внутри неё медленно кружилась золотистая пылинка.

— Красиво, — сказала Лёля.

— Красиво, — согласилась сударыня Грушецкая. — Только красиво не всегда полезно. Некоторые запахи лучше не хранить, а отпускать.

Кот-кондуктор обошёл салон, проверил билеты, поправил очки и остановился возле Лёли.

— А это что у вас ? — спросил он, глядя на бумажный кораблик.

Кораблик лежал у неё на коленях и чуть светился. На парусах всё ещё виднелись слова, пойманные на «Набережной Потерянных Слов» :

«Жду», «Может быть», «Не сердись»

Сударыня Грушецкая наклонилась к кораблику и стала рассматривать.

— Ой, — сказала она. — Непрочитанное письмо. Пахнет чернилами, несмелостью и одной маленькой искоркой внутри.

Лёля покраснела.

— Это письмо нельзя читать, — быстро сказала она. — Оно… оно не для всех.

— Конечно, не для всех, — согласилась сударыня Грушецкая. — Некоторые письма пишут не конкретному адресату, а себе самой. Чтобы в последствии не носить на сердце большую тяжесть.

Костик посмотрел на Лёлю. Мальчику вдруг захотелось спросить, — кому же письмо ? Но он промолчал. Иногда молчание — это тоже вид доброты.

Аверьян Никитич, который ехал с ними с «Набережной» , задремал на своём месте. Банка с грозой рядом с ним больше не гудела. Облако внутри стало розоватым и мирным, как котёнок попивший молочка. Иногда оно тихо мурлыкало, и тогда в трамвае становилось теплее.

— Ваш гром подружился с письмом ? — спросил кот-кондуктор у старичка, не оборачиваясь.

Аверьян Никитич приоткрыл один глаз.

— Гром вообще любит, когда его слушают, — пробормотал он. — А письмо девочки сегодня, похоже, нашло кого-то, кто не стал его пугать.

Трамвайчик остановился на перекрёстке и снова тронулся. Не сразу. Сначала он покачался, будто корабль, потом звякнул колокольчиком и поплыл между зонтами.

За окном синие, зелёные и клетчатые купола расступались, подобно рыбам в море. Один старый зонт-трость с ручкой в виде собаки учтиво приподнял один край. Другой, в красный горошек, помахал Косте свисающей кисточкой.

Тут трамвай остановился. Не на остановке, а прямо посреди улицы.

Костя выглянул в окно и увидел впереди стену. Точнее, не стену, а арку из открытых зонтов. Они стояли вплотную друг к другу, держались за ручки, за спицы, за ремешки и не пропускали трамвай дальше. Над аркой покачивалась табличка, написанная мокрым мелом :

«Арка Забытых Секретов.»

«Проезд открыт тому, кто скажет правду,

которую не стыдно рассказать даже дождю.»

Кот-кондуктор вздохнул так, будто ему напомнили о самых неприятных коммунальных извещениях.

— Ну конечно, — констатировал он. — Переулок без арки — как завтрак без манной каши. И скучно и подозрительно.

— Что же мы будем делать ? — спросил Костя.

— Ждать, пока кто-нибудь из пассажиров не вспомнит, что честность обходится дешевле ремонта дверей, — ответил кот-кондуктор.

Все посмотрели друг на друга. Синий зонтик съёжился. Сударыня Грушецкая задумчиво погладила баночку с запахом маминых варежек.

Аверьян Никитич проснулся окончательно и виновато произнёс :

— Я, пожалуй, уже рассказывал вам одну правду на «Набережной» . Не хочу повторяться. Это всегда становится похожим на заевшую пластинку.

Он запнулся и поправился :

— То есть иногда.

Кот-кондуктор строго посмотрел на него.

— Аверьян Никитич, вы опять иностранные слова вставляете.

— Это из-за грозы, — смутился старичок. — Она меня запутывает.

Гром в банке обиженно булькнул.

Костя посмотрел снова в окно. Ему вдруг стало ясно — если он сейчас не скажет что-нибудь настоящее, трамвай будет стоять здесь до тех пор, пока зонты не решат, что им достаточно скучно и они сами собой разойдутся. А это, скорее всего, произойдёт не скоро.

— Можно я попробую ? — спросил он у всех.

Кот-кондуктор посмотрел на него.

— Можно. Расскажи, только не слишком героическое. Эта арка не выносит пафос. Она предпочитает бытовую правду.

Мальчик подумал о том, как стоял на остановке «Старая библиотека», как считал окна, как боялся, что автобус не придёт, а мама забыла.

И сказал :

— Я притворялся, что просто жду автобус. А на самом деле боялся, что если начну ходить туда-сюда, все заметят, какой я мокрый и ненужный. Я считал окна, потому что окна не спрашивают, почему я один. А ещё… мне было немного неуютно возвращаться домой. Не потому, что там плохо. А потому, что там тихо. А тишина иногда громче дождя.

Тут арка дрогнула. Один зонтик в верхнем ряду чуть повернулся, и из него выпала маленькая капля света. Капля упала на мостовую и растеклась, как молоко.

— Отлично ! — похвалил кот-кондуктор. — Продолжай, если хочешь, только не заставляй себя.

Костя пожал плечами.

— Ещё я обрадовался трамваю не только потому, что тут чудеса. А потому, что можно было никуда не возвращаться. Хотя бы недолго.

Это было трудно сказать вслух. Но когда Костя произнёс, ему стало легче. Как будто из портфеля вынули мокрый камень и положили на солнышко.

Арка открылась ещё чуть шире. Лёля вдруг высунулась из-за сиденья.

— А можно я тоже ?

Кот-кондуктор кивнул.

Лёля посмотрела на свой кораблик. Слова на парусах засветились мягче, будто услышали знакомый голос.

— Моё письмо… — начала она и остановилась.

Сударыня Грушецкая подсказала :

— Не обязательно говорить всё. Достаточно сказать то, что уже не колется.

Лёля вздохнула.

— Я написала его себе. Когда поссорилась с мамой и думала, что она меня совсем не понимает. Я сложила письмо в кораблик и хотела спрятать подальше. А потом решила, что пусть оно плывёт само. Может, найдёт кого-нибудь, кто прочитает и скажет… что я не плохая.

Синий зонтик тронул её рукав спицей.

— Ты не плохая, — сказал он серьёзно. — У нас плохие зонты не носят письма.

Лёля улыбнулась сквозь навернувшиеся слёзы.

Арка зашуршала. Несколько зонтов повернулись, выпуская наружу светлые искры. В воздухе запахло мокрыми чернилами, детством и ещё похоже, сладким малиновым вареньем.

Аверьян Никитич поправил шляпу.

— Моя очередь, что ли ? — пробормотал он. — Ну, раз уж начался такой вечер.

Он посмотрел на банку с грозой.

— Я собирал грозы не только для детей. Я собирал их, чтобы вспомнить голос сестры. Она давно взрослая, живёт далеко, и мы иногда годами не созваниваемся. А гром напоминает : кто-то когда-то боялся темноты и верил, что я смогу её отогнать.

Гром в банке одобрительно мурлыкнул.

— Это не стыдная правда, — сказал кот-кондуктор. — Это грустная. Арка такие тоже пропускает, но неохотно.

Сударыня Грушецкая достала из своей корзинки баночку с оранжевой крышкой.

— А я интересуюсь запахами, потому что боюсь остаться без своего, — сказала она просто. — Дом, где я выросла, снесли. Мама уже ушла. И я подумала — если соберу достаточно разных запахов, может, однажды найду среди них один единственный. Но пока нашла только много красивых и ни одного своего домашнего.

В трамвае стало очень тихо. Даже зонты за окном перестали покачиваться.

Синий зонтик вдруг сказал :

— А меня забыла девочка. Она выросла и заявила, что зонтики — для малышей. А я всё ждал, что она вернётся под дождь, когда поймёт : вырасти — не значит разлюбить то, что было хорошее.

Его заплатка засветилась. Не очень ярко, по-настоящему. Из неё выпала маленькая фотография : мокрый двор, девочка в жёлтом плаще, смеётся, держит Синего за ручку, а рядом бежит рыжий пёсик и тяфкает на лужу.

Фотография повисла в воздухе, как мыльный пузырь, и вскоре лопнула.

Все обернулись к коту-кондуктору.

Кот стоял, держась за свой старый зонтик, и смотрел куда-то вперёд. Его усы были неподвижны, а в очках отражались огоньки от арки.

— А вы ? — спросил Костя.

Кот-кондуктор помедлил.

— Я ? — переспросил он. — Я всего лишь кондуктор. Мне полагается ворчать, проверять билеты и не рассказывать лишнего.

— Но все же рассказали … — начала Лёля.

— Да, слышал. Правила. Надо сказать правду, которую не стыдно рассказать дождю.

Он помолчал. Потом снял очки, протёр их краем жилета и произнёс очень вкрадчиво :

— Я боюсь, что однажды дождь кончится. И тогда я окажусь просто котом. Без маршрута. Без билетов. Без пассажиров, которые садятся, потому что им больше некуда идти. Обычные коты не разговаривают. Обычные коты спят на печках и ловят мышей. А я… я мечтаю быть нужным не только в дождь.

Синий зонтик тихонько шмыгнул тканью.

— Вы не обычный кот, — сказал он.

— Это не аргумент, — буркнул кот-кондуктор. — Это похоже на комплимент. А комплиментами зонтичные арки не открываются.

Но арка открылась. Сначала один старый чёрный зонт в самом верху схлопнулся с таким треском, будто со всей силы хлопнули в ладоши. Из него выпала капля, потом вторая, потом целый дождик мелких светлых точек. Точки полетели и опустились на плечи кота, на его жилет, на старый зонтик в лапе.

Кот-кондуктор вдруг стал выглядеть не старше и не моложе, а просто… спокойнее.

— Ну вот, — сказал он, надевая очки. — Теперь все будут думать, что я смягчился. Не поддавайтесь обману. Я всё ещё требую показывать билеты.

После этого арка открылась полностью. Зонты почтительно расступились, образуя коридор. Некоторые кланялись ручками. Один клетчатый зонт даже просвистел :

— Проезжайте, чудесные граждане !

Гром в банке одобрительно булькнул. Трамвай поехал дальше.

Зонты провожали его, как жители переулка провожают редкого гостя : кто-то махал куполом, кто-то тихо звенел спицами, а один маленький жёлтый зонтик с самолётиком на ручке крикнул вслед :

— Передавайте привет дождю !

— Сам передавай ! — огрызнулся кот-кондуктор, но без злости.

За аркой переулок стал шире. Фонари здесь горели не электричеством, а будто внутри у них жили маленькие светлячки, которые договорились не гаснуть по очереди. На мокром асфальте отражались не только огни, но и чьи-то расплывчатые тени : девочка с мячом, мужчина с газетой, собака, которая лаяла без звука.

Костя смотрел в окно и не мог оторваться.

— А куда они денутся, когда дождь кончится ? — спросил он.

— Кто ? — уточнил кот-кондуктор.

— Зонты. Слова. Гроза. Вы.

Кот-кондуктор посмотрел на него хитрым кошачьим взглядом.

— Некоторые вернутся на свои места, — сказал он. — Некоторые станут воспоминаниями. Некоторые просто подождут следующего дождя. А некоторые… останутся у тех, кто не сделал вид, что ничего не случилось.

Костя потрогал карман. Билет там был тёплый. Он достал его. Под надписью :

«Одна поездка. Сохранять до конца» и строкой : «Можно поделиться.»

появилась новая строчка , написанная тонкими усиками : «Можно вспоминать.»

— Видишь, — сказала Лёля. — Ты уже почти не случайный.

— Почти домашний, — добавил кот-кондуктор.

Костик вспыхнул.

— Я не хочу домой, — признался он честно. — То есть хочу. Но не так, как раньше. Раньше домой — это значило сесть на диван, вытянуть ноги и притвориться, что ничего серьёзного не было. А теперь… теперь странно стало внутри. И это лучше, чем было, когда было сухо.

Сударыня Грушецкая одобрительно кивнула.

— Хорошие слова, — сказала она. — Жаль, что их нельзя положить в баночку.

— Можно, — возразил Аверьян Никитич. — Только они потом требуют, чтобы их выпустили.

Все засмеялись. Даже Синий зонтик засмеялся, и заплатка на его куполе задрожала, как смешинка.

А трамвай замедлил ход, за окном показалась река. Точнее, не река, а дождь. Он тек по улице, как вода, но был не мокрым, а серебряным. В нём плавали отражения вчерашнего дня : кто-то терял перчатку, кто-то целовался под фонарём, кто-то бежал за автобусом и успевал, а кто-то бежал, но не успевал.

Над улицей висела табличка, сколоченная из старых досок и зачем-то с одной дверной ручкой :

«Мост Через Вчерашний Дождь»

Внизу мелом было дописано :

«Не выходите, если не хотите вернуться на час раньше.

Не смотрите в воду дольше трёх вдохов.

Вчерашний дождь любит отражения, но не умеет их возвращать.»

Кот-кондуктор объявил:

— Остановка — «Мост Через Вчерашний Дождь.» Просьба не махать рукой своему прошлому. Это нарушает расписание.

Синий зонтик вдруг заёрзал.

— Мне туда, — сказал он виновато.

Все посмотрели на него.

— Почему ? — спросил Костик.

Синий зонтик опустил ручку.

— На мосту иногда встречаются те, кто вырос, и те, кто остался в детстве. Я хочу посмотреть, узнает ли меня та девочка. Если не узнает — ничего. Значит, я просто полежу на берегу и посушусь. А если узнает…

Он не договорил. Не нужно было.

Лёля прижала кораблик к груди.

— А я, наверное, должна прочитать письмо, — сказала она. — Не всем. Может быть, только себе. Но вслух.

Сударыня Грушецкая мягко сказала :

— Некоторые письма надо не отправлять, а выпускать. Как птиц из клетки, которая сама была сделана из бумаги.

Аверьян Никитич поправил шляпу.

— А некоторые грозы надо не собирать, а отпускать в небо. Пусть чихает, когда хочется.

Кот-кондуктор посмотрел на часы, которых у него не было, но которые, казалось, всё равно отсчитывали время.

— Через две минуты подъезжаем, — сказал он. — Кто выходит — выходит. Кто остаётся — остаётся. Но помните : мост не конечная остановка. Он только место, где можно оглянуться.

Костя посмотрел в окно.

В серебряном дожде уже появлялся мост : узкий, старенький, с перилами, похожими на имбирные прянички. По мосту шли люди. Некоторые были мокрые, некоторые сухие, а некоторые наполовину — так и так.

И вдруг Костя увидел девочку в жёлтом плаще.

Она стояла спиной к трамваю и держала в руках точно такой же синий зонтик. Только целый.

Синий зонтик в трамвае задрожал.

— Это она ? — шёпотом спросил Костя.

— Не знаю, — ответил Синий. — Но сердце у меня, если бы оно было, заколотилось сильнее.

Кот-кондуктор сказал :

— Тогда приготовьтесь. На мосту чудеса случаются без шума. Они случаются так, будто всегда были рядом, просто их никто не замечал.

Трамвай подъехал к остановке. Двери открылись.

На улице пахло прощанием, которое ещё не стало грустным. На табличке у моста проступили новые слова :

«Далее — Дом, Который Ты Вспомнишь.»

Костя сжал билет в кармане. Лёля собралась развернуть кораблик. Синий зонтик выпрямился.

Кот-кондуктор надел очки, вздохнул и сказал :

— Ну что, пассажиры ? Кто-нибудь выходит или все поедут дальше ?

Наступила пауза… . Трамвай, будто поторапливая с ответом, подзвякнул.

Конец третей главы

Глава четвёртая. Дождевые портные

Кот-кондуктор ждал, что кто-нибудь скажет : «Выходим» или «Едем дальше». Но трамвай сам решил, что отвечать пока рано. Он снова подзвякнул, качнулся и вместо моста оказался у крошечной площадки, которой минуту назад не существовало.

Площадка была собрана из двух досок, старого фонаря и одной афиши, повисшей в воздухе. На табличке значилось :

«Остановка — Не торопись».

«Вход — по необходимости. Выход — по памяти. Дождевые ниточки не рвать.»

Двери открылись и в трамвай вошли четверо.

Первым зашёл маленький человечек в пальто цвета мокрого янтаря. На голове у него был напёрсток, похожий на шляпу, а в руках — футляр, из которого торчали нитки, булавки и одна смешная тупая игла, вроде бы для шитья туманов.

За ним вошла полная добрая женщина в фартуке, сшитом из чего-то похожего на облако. В карманах у неё погрямывали пуговицы, а на плече висела катушка с нитью, которая меняла свой цвет и становилась то серой, то золотистой, то совсем прозрачной.

За ними вбежали двое детей : мальчик проворный, смешной, и девочка кругленькая пре кругленькая.

— Мастер Иглорд, я : мадам Шпулькина, наши ребятишки : Стежок и Пуговка, — представила всех сразу женщина, поклонившись коту-кондуктору. — Мы дождевые портные. Едем по вызову.

— По какому ещё вызову ? — нахмурился кот. — У меня сегодня и так пассажиров выше крыши !

— У вас крыша держится честно, — сказал мастер Иглорд, поднимая глаза. — А вот дождь над ней распоролся. Слышите ?

Все прислушались. За окном дождь действительно стал звучать чуть иначе : не ровно, а с маленькими запинками, будто ткань неба зацепилась за гвоздь и разошлась.

— Ткань неба нуждается в починке, — сказала, кивнув вверх, мадам Шпулькина. — Мы это быстро поправим. Только разрешите проехать.

Кот-кондуктор вздохнул так, будто ему предложили оплатить проезд тремя граммофонными пластинками.

— Проходите. Но в вагоне нельзя пользоваться иголками, нитками и внезапной нежностью. Особенно внезапной.

Стежок хихикнул. Пуговка села рядом с Костей и сразу положила на сиденье круглую жестяную коробочку. Внутри которой что-то загадочно звякнуло.

— Билеты ? — попросил кот-кондуктор.

Мастер Иглорд достал из футляра золотую ниточку. Она была тонкая, как волосок, и чуть влажная.

— Нить от последнего летнего дождя, — сказал он. — Она ещё не высохла, потому что помнит небо.

Кот понюхал, внимательно посмотрел на мастера.

— Принимается.

Мадам Шпулькина протянула пуговицу, сделанную из капельки. Внутри неё вода не растекалась, а тихо покачивалась.

— За проезд для мадам, — сказала она.

— Принимается.

Стежок дал маленький шнурочек с узелком.

— Это чтобы не потеряться, — объяснил он.

— Принимается, — сказал кот, и усы его приподнялись.

Пуговка задумалась, потом сняла с собственного воротничка крошечную булавку в виде месяца.

— А это для того, кто забудет, что ночь бывает доброй, — сказала она.

Кот взял булавку, посмотрел на неё и молча кивнул.

— Принимается. Без обсуждений.

Портные расселись. Пуговка улыбнулась Косте, и её глазки блеснули.

— Ты мокрый, — сказала она. — Но не грустный. Это хорошо.

— Пока, — ответил Костя.

— «Пока» — лучшее слово для дождя, — согласилась Пуговка. — Оно не обещает много, но и не обманывает.

Трамвайчик тронулся.

Мастер Иглород раскрыл футляр. Внутри оказались не только иголки, но и маленькие катушки : для тумана, для эха, для запаха цветочной пыльцы, для одного-единственного лучика фонаря. Мадам Шпулькина достала ножницы, которые отрезали не только ткань, но и всё лишнее : лишнюю тревогу, лишнюю спешку, лишний страх, лишний смех.

— Ну, — сказала она, оглядев пассажиров в вагоне. — Кому подшить ?

Первым отозвался Синий зонтик. Он тихонько подался вперёд, и заплатка на его куполе зашуршала.

— У меня… тут, — сказал он и показал на половину луны из ткани.

Женщина ахнула. Не из-за испуга, а по-деловому.

— Ёжик ? — догадалась она.

— Ёжик, — подтвердил Синий. — Честный. Голодный. Промок.

Мастер Иглорд поправил напёрсток.

— Мы могли бы заштопать, — сказал он. — Нитью цвета неба, чтобы не видно было.

Синий зонтик сразу съёжился.

— Не надо, — сказал он. — Если заштопать, будет казаться, что ежа не было. А он был. И мне не стыдно.

Мадам Шпулькина посмотрела на мастера. Тот кивнул, будто получил правильное задание.

— Тогда не заштопаем, — сказал он. — Просто укрепим, чтобы заплатка хорошо держалась, и не пряталась.

Стежок быстро-быстро забегал вокруг Синего с иголкой, а Пуговка держала ниточку, и та сама тянулась, как живая. Они не зашивали ткань. Они сшивали память : каждый стежок делал край мягче, светлее, чуть похожим на лунную дорожку.

Когда закончили, заплатка осталась. Но теперь через неё в трамвай проникал маленький тёплый лучик, и на полу рядом с Синим зонтиком появлялась тень, похожая на ёжика.

— Ого, — воскликнул Костя.

Синий зонтик молчал. Потом сказал очень вежливо :

— Спасибо. Я думал, меня жалеют из-за дырки. А вы… вы её уважали.

— Дырочки бывают честнее целого, — ответила Мадам Шпулькина. — Особенно если через них можно рассматривать небо.

Кот-кондуктор фыркнул.

— Снова философия в вагоне. Следующий штраф — метафорами.

Но никто не испугался. Даже дождь за окном стал шуметь веселее.

Тут Стежок подскочил к Лёле.

— А у тебя кораблик порван, — сказал он.

Лёлин кораблик действительно был чуть надорван там, где к нему прилипли слова «жду» и «не сердись» . Просто бумага стала мягкой от слёз и чувств.

— Можете починить ? — спросила девочка, и голос у неё дрогнул. — Только… не делайте его новым. Он не должен быть новым.

Мастер Иглорд нагнулся, рассмотрел кораблик и сказал :

— Новые вещи часто бывают одинокими. А старые — понятливее.

Мадам Шпулькина взяла ниточку цвета «тихое утро» и пришила к парусу маленькую ленточку. Не чтобы скрыть прорехи, а чтобы поддержать. Ленточка была в форме развивающегося флажка.

— Теперь письмо может плыть, — сказала она, — даже если адресат ещё не готов. Иногда письмо плывёт не к человеку, а ко времени, когда человек станет готов.

Лёля посмотрела на кораблик и вдруг поняла : ей не нужно никому его отдавать. Можно прочитать себе самой. Как письмо от одной девочки, которая очень старалась не расплакаться.

— Я прочитаю, — сказала она. — На мосту. Там будет удобно.

Пуговка одобрительно кивнула и пришила к воротнику Лёлиной курточки крошечную пуговку-капельку.

— Чтобы тебе не потерять слёзы, — сказала она. — Они тоже иногда нужны.

Аверьян Никитич вдруг поднял свою банку.

— А у меня трещина, — признался он. — Не в грозе. В памяти. Я боюсь, что забыл, как сестра смеялась. Помню, что она боялась. А смех… как будто за стеклом.

Мадам Шпулькина вздохнула и достала нитку, скрученную из красок далёкого лета.

— Смех не забывается, — сказала она. — Он прячется, как кошка в шкафу. Сидит тихо, но обязательно выскочит, когда откроешь дверцу.

Затем Мастер Иглорд аккуратно зашил трещину на банке невидимыми стежками. Гром внутри булькнул, потянулся и вдруг издал звук, очень похожий на детское «хи-хи», только совсем маленькое.

Аверьян Никитич закрыл глаза.

— Вот, — сказал он. — Вот оно. Она смеялась, когда я надевал на голову подушку и говорил, что это туча.

Гром в банке довольно мурлыкнул.

Сударыня Грушецкая молча протянула свою корзинку, у которой ремешок на крышке был надорван.

— Я не прошу сшить целый дом, — сказала она. — Только почините, пожалуйста, чтобы не рассыпалось.

Мадам Шпулькина посмотрела на корзинку. Потом сказала :

— Запахи нельзя хранить в чужих банках, если своя крышка не держит.

Она починила ремешок и ещё пришила к корзинке маленький шнурок из мелодий весенних ручейков. И когда сударыня Грушецкая завязала его, все баночки внутри вдруг перестали звенеть по отдельности. Они загудели дружно, вместе, как один приветливый дом.

— Это не ваш дом, — сказала Мадам Шпулькина. — Но теперь вы можете носить его не как потерю, а как сумку.

Сударыня Грушецкая соглашаясь кивнула. Глаза у неё были влажные, но лицо — спокойное.

Костя сидел и молчал. Ему казалось, что чудес уже хватает на весь вечер. Но Пуговка вдруг обратилась к нему.

— А у тебя верёвочка ослабла, — сказала она.

Костик удивился.

— Где это ?

Не на куртке. Не на ботинке. Пуговка показала пальчиком ему на грудь, чуть выше сердца. Там действительно колебалась тонкая, почти невидимая верёвочка. Она была сероватая и мокрая, как после дождя.

— Это когда ждёшь, что тебя не заметят, — сказала Пуговка. — И потому делаешься чуть тише.

Костя опустил глаза.

— Я не тихий, — сказал он. — Просто… иногда так удобнее.

— Удобство — так себе портной, — сказал мастер Иглорд. — Оно всё делает шиворот-навыворот, но зато просто.

Он выбрал иголку, не простую, из прозрачного хрусталика. Мадам Шпулькина взяла нитку цвета «Оставшегося ожидания». Она была не золотая или серебряная, а просто тёплая, как рука, протянутая в трудную минуту.

Портные починили верёвочку. Ещё они пришили к Костиному карману маленькую пуговичку. Обычную, с двумя дырочками. Только внутри одной дырочки сидела крошечная звёздочка, а в другой — рыбка.

— Это не оберег, — сказала Пуговка. — Обереги часто бывают ленивыми. Это напоминание.

— О чём ? — спросил Костя.

— Что тебя можно найти, — сказал мастер Иглорд. — Даже если ты сам спрячешься за «ничего не случилось».

Костик потрогал пуговичку. Она была тёплая. И вдруг ему перестало быть стыдно за то, что он обрадовался трамваю. Не потому, что очень хотел сбежать. А потому, что хотел, чтобы кто-нибудь сказал : «Я вижу, ты промок. Садись».

Кот-кондуктор обошёл вагон, проверил, не пришили ли пассажирам лишние вещички, и объявил :

— Следующая остановка — «Мост Через Вчерашний Дождь» . Просьба не оглядываться дольше трёх вздохов. И если увидите себя прежнего — не машите. Он уже не ваш.

Портные собрали свои катушки. Стежок поймал одну ниточку дождя, которая тянулась от крыши трамвая к небу, но порвалась, и аккуратно связал её. Дождь за окном стал совсем ровным, моросящим, почти ласковым.

— Мы выходим на мосту, — сказала мадам Шпулькина. — Там обычно много порванных отражений.

— А я ? — спросил Костя.

Мастер Иглорд улыбнулся. У него были очень тонкие пальцы. От этого улыбка вышла широкой.

— А ты поедешь дальше. Пока.

Пуговка положила Косте в ладошку ещё одну пуговичку, совсем не маленькую, белую, как мякиш булочки.

— На случай, если станет слишком скучно, — сказала она. — Пришей сам к карману. Не для тепла. Для знака.

Костик кивнул. Трамвайчик замедлил ход.

Конец четвёртой главы

Глава пятая. Остановка «Мост через вчерашний дождь»

Трамвайчик подъезжал к мосту так тихо, словно боялся разбудить ненадолго заснувшие воспоминания.

Серебряная река за окном текла не вбок и дальше, а по кругу, и в ней плавали отражения : чьи-то забытые шаги, перчатка на скамейке, мальчик, который не догнал автобус, девочка, которая наконец-то получила пятёрку в школе. Вдалеке мелькнуло окно с жёлтой занавеской, и Костик на секунду подумал, что это его дом. Но нет : настоящий дом был ещё впереди, а это оказалось только проснувшееся воспоминание о нём.

Кот-кондуктор стоял у дверей и теперь держал свой старый зонтик, как дирижёрскую палочку.

— Мост Через Вчерашний Дождь, — объявил он. — Остановка короткая. Кто хочет оглянуться — оглядывайтесь. Только не держитесь за перила памяти : они скользкие, а я не люблю комментировать такие случаи.

По мосту шли люди, и некоторые из них были наполовину мокрые, наполовину сухие, как вчерашний день, который ещё не решил, отпускать ли себя.

Двери открылись. Синий зонтик выпрямился. На его куполе заплатка засветилась.

— Мне туда, — сказал он.

Лёля прижала кораблик к груди.

— И мне наверное тоже, — сказала она. — Прочитать письмо.

Аверьян Никитич приподнял шляпу. Гром в банке мирно посапывал.

— Я с вами, — сказал он. — Надо посмотреть, не забыл ли дорогу к сестре.

Сударыня Грушецкая взялась за корзинку.

— А я просто постою на мосту, — сказала она. — Иногда достаточно не заходить далеко.

Портные вышли первыми, стараясь не шуметь, как выходят из комнаты, где спит ребёнок. Мастер Иглорд поклонился коту-кондуктору. Мадам Шпулькина погладила Синий зонтик по куполу. Стежок подмигнул Костику. Пуговка помахала рукой, и её глазки снова блеснули.

Кот-кондуктор остался на площадке. Он посмотрел на Костю, на Лёлю, на зонт, на старичка с грозой, на сударыню Грушецкую и сказал не ворчливо, а почти бережно :

— Ну что, пассажиры ? Остановка короткая. Не торопитесь. Но и не застревайте. Трамвай без номера не любит, когда в нём едут дольше, чем нужно.

Костик сжал в кармане тёплую пуговичку. За окном дождь написал на стекле одно слово, потом стёр его, потом написал другое :

«Дальше»

Синий зонтик у выхода задрожал. На остановке, под фонарём, стояла девочка в жёлтом плаще. Она была уже не совсем маленькая, но всё ещё не совсем взрослая — в таком возрасте люди часто стоят посреди улицы и не знают, бежать им или подождать.

В руке у неё был целый синий зонтик. Такой же, как и их пассажир, только без заплатки.

Синий зонтик в трамвае сказал :

— Это она.

Костя посмотрел на него.

— Та самая ?

— Та самая, — ответил зонтик. — Только немного подросла.

Девочка на улице вдруг повернулась и посмотрела прямо на трамвайчик. Не на Костю, не на кота-кондуктора, а на маленький синий зонтик у дверей.

— Синий ! — воскликнула она.

Синий зонтик выпрямился, как только мог выпрямиться зонтик, и затем учтиво поклонился.

— Я не требую, чтобы меня непременно узнали, — сказал он. — Я только хотел постоять рядом.

Девочка сделала шаг к краю мостовой. Дождь вокруг неё стал тише, будто тоже засмотрелся.

— Я тебя не забыла, — сказала она. — Я просто… выросла. И мне стало стыдно, что я оставила тебя.

Синий зонтик зашуршал куполом.

— Зонты понимают, — сказал он. — Мы ведь созданы для того, чтобы нас оставляли. Но мы всё равно ждём.

Девочка протянула руку. Не чтобы забрать его, а просто коснуться. Синий зонтик сам подался вперёд, и его заплатка на куполе засветилась добрым, тёплым светом.

— Ты не сломанный, — сказала девочка. — Ты просто помнишь.

— А ты не виноватая, — ответил Синий. — Ты просто живёшь.

Она улыбнулась сквозь слёзы, раскрыла свой целый зонтик и шагнула под дождь. Синий зонтик в трамвае вдруг стал обычным старым синим зонтом с дыркой. Но дырка не погасла. Она осталась светиться, как маленькое солнышко.

Кот-кондуктор придержал дверь.

— Выходите пассажир, — сказал он, не ворчливо, а бережно. — Только не засматривайтесь слишком долго. Мост этого не любит.

Синий зонтик выскочил наружу, и сам себя поставил рядом с девочкой. Она взяла его за ручку. На секунду Косте показалось, что зонтик стал совсем невесомым. Или девочка стала ещё чуть взрослее.

Они пошли по мосту, и дождь вокруг них сделался самым обычным, тёплым и уже совсем вечерним.

Костя смотрел им вслед, пока Лёля не тронула его за рукав.

— Теперь моя очередь, — сказала она.

Её бумажный кораблик лежал на коленях, чуть надорванный, но крепкий. Мадам Шпулькина пришила к парусу ленточку в форме флажка, и кораблик больше не казался потерянным письмом. Он казался просто письмом, которое дождалось своего адресата.

Лёля развернула его. Бумага была мягкая от дождя и чувств. Слова на парусах — «жду» , «может быть» , «не сердись» — чуть поблёскивали, как росинки.

Девочка прочитала вслух, почти шёпотом :

— «Дорогая я. Если ты это читаешь, значит, ты уже не боишься. Ты не плохая. Ты просто замёрзла и думала, что если замолчишь, станет теплее. Но молчание не греет. Оно только прячет сквозняк. Прочти это и не волнуйся. Я тебя жду».

В трамвайчике стало так тихо, что даже слышно было, как где-то далеко-далеко капнула одна-единственная капелька дождя.

Лёля сложила кораблик обратно. Только теперь он стал не письмом, а обычной бумажной лодочкой. Она высунула его в окошко и отпустила, а серебряный дождь подхватил , понёс вперёд, за поворот.

— Он молодец, что не утонул, — сказала Лёля.

Кораблик качнулся на волнах, будто ответил, и исчез в светлой полосе дождя.

Лёля пересела поближе к Костику. Глаза у неё были влажные, но лицо — понимающее.

— Знаешь, — сказала она, — я думала, письмо надо кому-то отдать. А оказалось, его надо было просто прочитать.

Костя кивнул. Ему казалось, что он начинает понимать происходящее — здесь чудеса не случались сами по себе. Их надо было встретить, как мокрую кошку под крыльцом. Не пугать, не хватать, просто дать возможность согреться.

Аверьян Никитич поднялся со своего места. Банка с грозой в его руках больше не серела. Облако внутри стало розоватым, сонным и мурлыкало так, будто вспоминало детские сны.

— Ну, — сказал старичок, поправляя шляпу. — Пора, наверное.

Он открутил крышку.

Из банки вылетело маленькое грозовое облачко. Самое настоящее, только размером с котёнка. Оно поднялось под потолок трамвая, чихнуло голубой искоркой и поплыло к открытой двери.

За окном, далеко-далеко, прогремел гром. Не страшно. Не грозно. Как будто кто-то очень большой и добрый перевернулся во сне. И в этом шуме Костя услышал смех. Маленький, девчоночий, звонкий.

Аверьян Никитич закрыл глаза.

— Вот, — сказал он. — Сестра так смеялась, когда я надевал на голову подушку и говорил, что это туча.

Гром вдалеке булькнул, будто согласился.

Старичок вышел на мосту, держа пустую банку в руках. Облако последовало за ним, кружась, как собачка, которая знает дорогу домой. Перед тем как исчезнуть в дожде, Аверьян Никитич обернулся и помахал всем шляпой.

Костя махнул рукой в ответ. Ему стало грустно, но не тяжело. От такой грусти хочется сказать спасибо.

Сударыня Грушецкая оставалась сидеть, прижав свою корзинку к груди. Баночки внутри больше не звенели по отдельности. Они гудели вместе, как один дружный улей.

Старушка достала самую нижнюю баночку. На крышке было написано :

«Запах дома.»

Сударыня Грушецкая открыла её. Только в ней ничего не оказалось.

Она посмотрела во внутрь пустой баночки и вдруг рассмеялась — по доброму, без обиды.

— Вот как, — сказала она. — Значит, всё дело не в банке.

Костя посмотрел на неё.

— А в чём ? — Спросил он.

Сударыня Грушецкая поставила пустую баночку ему на ладонь. Баночка сделалась тёплой, как если бы в неё положили недавно испечённый хлеб.

— В том, что ты знаешь, что где-то тебя ждут, — ответила Грушецкая. — Даже если ждут молча.

Костя обхватил баночку покрепче. Она тут же стала обычной стеклянной баночкой, только чуть мокрой от погоды.

Сударыня Грушецкая вышла на мосту последней из пассажиров. На улице она остановилась, поставила корзинку и долго смотрела на серебристую реку дождя. Потом взяла одну баночку — ту, что пахла первой школьной тетрадью, — и поставила её на перила, как одинокую вазочку.

Баночка засветилась, и где-то в городе, наверняка, кто-то вдруг вспомнил, как интересно было учиться писать за партой первые буквы.

Дождевые портные уже работали на мосту. Мастер Иглорд стоял на коленях и пришивал к отражению порванного воздушного змея серебряную ниточку. Мадам Шпулькина держала катушку, Стежок бегал вокруг, путаясь в собственных стежках, а девочка Пуговка сидела на перилах и болтала ножками.

Увидев уезжающий трамвайчик, Пуговка помахала Косте.

— Шов держится ! — Крикнул мастер Иглорд.

— Только не стягивай сильно ! — Отвечала ему мадам Шпулькина.

В этот момент Стежок споткнулся, но устоял, потому что стежки, как известно, созданы для того, чтобы падать вовремя и вставать ещё своевременнее.

Трамвайчик медленно проехал мимо них, и скоро Костик понял, что мост уже заканчивается. В вагоне остались только он, Лёля и кот-кондуктор.

Конец пятой главы

Глава шестая. Остановка «Дом, который ты вспомнишь.»

Кот снял очки, протёр их краем жилета и надел обратно, ведь без очков он выглядел не умнее, а просто обычно.

— Ну, молодой пассажир, — сказал он. — У тебя билет одноразовый. Но, кажется, ты уже понял, что это не главное.

Костя кивнул, потом спросил :

— А, что же по вашему главное ?

Кот посмотрел в окно, где серебряный дождь начал превращаться в обычный, ночной, городской дождь.

— Не потерять ту часть себя, которая поедет в волшебном трамвайчике, — ответил он.

Костя задумался.

— А если я вырасту ?

— Тогда просто будешь ездить реже, — ответил кот-кондуктор. — Не бойся, совсем не перестанешь. Взрослые тоже иногда нарочно мокнут под дождём. Просто делают вид, что им некуда спрятаться.

Тут трамвайчик остановился. За дверью не было ни набережной, ни моста, ни переулка с зонтами. Была обычная улица. Мокрый асфальт, фонари, дома, автобусная остановка со знакомой табличкой.

Над дверями трамвая засветилась надпись : «Дом, который ты вспомнишь»

Костя посмотрел в окно. Его дом стоял в конце улицы. Кажется на кухне горел свет. За стеклом двигалась мамина тень. Может быть она что-то искала, потом остановилась, посмотрела вокруг и, наверняка, вздохнула.

Костя вдруг понял : тишина в родном доме всегда не пустая. Она просто ждёт, как ждут мокрого кота из под крыльца. Как ждут автобус в дождь. Как ждут, когда кто-то наконец вернётся и скажет : «Я уже здесь».

— Выходишь ? — спросил кот.

Костя кивнул.

Он потрогал карман. Там лежал билет — тёплый, чуть влажный, с нарисованной дождевой каплей. Под надписью : «Одна поездка. Сохранять до конца.»,

и строчками внизу : «Можно делиться» , «Можно вспоминать»,

появилась новая, написанная тонкими кошачьими усиками : «Можно возвращаться.»

— Пока, — сказал Костик Лёле.

— До скорого, — ответила ему девочка и помахала рукой.

Костик зашагал на выход к дверям. Кот-кондуктор попридержал их зонтом.

— Не потеряй билет, — сказал он.

— А если потеряю ?

— Тогда, как обычно. Придётся ехать до остановки «Где-то рядом с совестно». А там скучно.

Костик улыбнулся.

— Спасибо, — сказал он.

Кот-кондуктор фыркнул.

— Пассажиры иногда благодарят, чтобы не платить билетом. Ладно, иди.

Мальчик вышел, двери закрылись.

Трамвайчик тронулся так плавно, что Костя даже не сразу понял — вот, он уже уезжает. Зелёный вагон качнулся, блеснул медными поручнями, и дождь за ним сложился в длинную светлую полосу. А потом и полосы не стало.

На улице шел обычный дождь. Костя стоял на остановке «Старая библиотека». Автобусная табличка теперь была новая, хотя раньше, он помнил, было только две буквы. Скамейка стояла мокрая. В лужах отражались фонари. Нигде не было ни трамвайных путей, ни кота в жилете, ни синего зонтика с заплаткой.

Правда в кармане всё ещё лежала деревянная пуговичка. Мальчик достал её. Обычная пуговица, с двумя дырочками. В одной сидела крошечная звёздочка, которая не погасла, в другой — рыбка.

Он сжал её и вдруг услышал, как сзади кто-то его окликнул.

— Костя !

Мама стояла с зонтом, чуть запыхавшаяся, с мокрыми ресницами. На ней было пальто поверх халата, и она выглядела так, будто вышла на поиски его немедленно, без раздумий.

— Ты где был ? — спросила она. — Я уже…

Она не договорила. Посмотрела на его сухие, кажется, ботинки, на пуговицу в руке, на лицо — серьёзное и спокойное.

— Я ехал в трамвае, — сказал Костя.

Мама закатила глаза.

— В каком это трамвае ? Здесь же не ходят трамваи.

Костя посмотрел на пустую улицу.

— Иногда ходят, — сказал он. — Только не по расписанию.

Мама хотела что-то ответить, но вдруг замолчала. Она посмотрела на дождь, на фонари, на сына, и в её глазах мелькнуло что-то очень знакомое. Не вера, не недоверие. Что-то среднее : как у человека, который сам когда-то стоял под дождём и ждал чего-то особенного.

— Пойдём домой, — сказала она.

И они пошли.

Дождь стучал по зонту, как мелкие горошинки по столу. Костик держал маму за руку и чувствовал, что пуговка в кармане стала совсем горячей.

Дома пахло чаем с мятой, мокрыми пальто и вдобавок чем-то таким, чего Костя раньше не замечал. Вскоре он понял — это пахло ожиданием, — обычным домашним.

Мама поставила чайник на плиту, налила воды до половины, чтобы быстрее закипел, и сказала :

— Ну, рассказывай.

Костя помыл руки и сел за стол.

Он мог бы рассказать всё : про кота-кондуктора, про Лёлин кораблик, про Синий зонтик, про Аверьян Никитича и грозу в банке, про Дождевых Портных, которые сшивали не простую ткань, а ткань чужой робости, про сударыню Грушецкую. Но слова почему-то делались другими, когда их надо было произносить при маме.

— Там был трамвай, — сказал он. — Без номера.

Мама налила чай.

— И ?

— И кот-кондуктор.

Мама посмотрела на него.

— Кот ?

— В оранжевом жилете, — кивнул Костик. — Очень деловой, в очках.

Мама помолчала, и не рассмеялась. Ведь это было важнее смеха.

— А дальше ?

Костя достал из кармана билет. Мама взяла его двумя пальцами, как берут бабочку, которая может улететь. На бумаге была нарисована дождевая капля.

— Одна поездка. Сохранять до конца. — Прочитала мама.

Внизу тонкими усиками было приписано :

«Можно делиться» , «Можно вспоминать» , «Можно возвращаться»

Мама с интересом смотрела на эти слова. Потом положила билет на стол, рядом с чашкой.

— Знаешь, — сказала она, — когда я была маленькая, на нашей улице тоже ходил трамвайчик, которого не было в расписании.

Костик обрадовался.

— Правда ?

— Правда, — сказала мама. — Только я тогда не решалась поехать.

За окном дождь усилился. Где-то далеко, над крышами, приглушёно звякнул колокольчик. Костя обернулся, но за стеклом виднелась только мокрая улица и жёлтые фонари.

Мама допила чай и сказала :

— Ну ладно. Трамвай так трамвай. Только в следующий раз предупреждай, что можешь задержаться в стране чудес. Тогда я буду оставлять свет на кухне.

Костик улыбнулся.

— Хорошо.

Он не стал говорить, что свет был зажжён. Ведь он видел его с моста.

Когда Костя лёг спать, дождь всё ещё шёл. Он стучался в окно, как вежливый пассажир, который не хочет никого беспокоить, но всё равно стучит. Костя оставил билет и пуговку на тумбочке. В темноте они светились всю ночь.

Перед тем как заснуть, Костик подумал, что трамвай без номера, наверное, опять едет по улице, которой нет на карте. Может, в него садится другая девочка с бумажным корабликом. Может, кто-нибудь отпускает в небо грозу из банки. А может, кот-кондуктор ворчит на нового пассажира и говорит :

— Садись. Только не накапай на сиденья.

Костя закрыл глаза и ему приснился зелёный вагон, медные поручни, запах старых книг и мокрой шерсти, и кот, который даёт ему проездной билет.

Утром дождь кончился. Над городом стояло синее небо. Костик пришёл на остановку «Старая библиотека» и увидел, что асфальт ещё блестит, а в луже отражается облако, похожее на кошачий хвост.

Автобус приехал вовремя. Костя сел у окна, прижал к груди портфель и посмотрел на пустое место рядом. Там, кажется, лежала кем-то забытая газета или сухой листок.

Когда автобус поворачивал на перекрёстке, Костя оглянулся.

На остановке, среди людей, стоял Синий зонтик с заплаткой на куполе. Сейчас он был никому не нужен и потому очень свободен.

Костя потёр глаза, а когда снова посмотрел, то зонтика не было. Только в луже осталось одно его отражение, которое почему-то не спешило исчезать.

Мальчик улыбнулся, сунул руку в карман и нащупал там пуговку. Вот и всё, теперь ждать до следующего дождя, когда трамвайчик без номера снова появится, и кот-кондуктор спросит :

— Едешь ?

Конец шестой главы

Конец сказки