Сказки с натуры

Научные кухни

I. Тайны мокрого песка

Далеко-далеко на севере,

Там, где Черная речка тихо впадает в Белое море,

В сером домике на пригорке

Жил-был Великий Эколог дед Андрей.

И была у него идея...

Вообще-то его нередко посещали идеи. К этому привыкли уже все: и Море, холодное и тихое, вечно занятое своими приливами и отливами, и раздолбанная клавиатура настольного компьютера, и большинство коллег. И только Песчаная Литораль, на примере которой проверялись идеи Великих Экологов, привыкнуть не могла. А может, и могла – да не хотела. Ей было обидно и тревожно, как старому менестрелю, обнаружившему, что волшебную сказку, придуманную им в молодости и рассказанную (один лишь раз!) любимой девушке, обсуждают подвыпившие парни на автобусной остановке, сопровождая каждое его слово своим – молодым, грубым и язвительным, как они сами. После каждого очередного исследования подкатывала горькая опустошенность. Мало того, что все Жители ее – от самых маленьких, обнявшихся тесным сплетением вокруг каждой песчинки, до самых больших, скрытых в глубине грунта и посапывающих в выходящие на поверхность трубочки – один за другим бесцеремонно и привычно извлекались из песка, быстро и навсегда исчезая в недрах Суши... мало того, что весь пляж расковыряли лопаты и колья, а нежный слизистый Наилок стоптан сапогами до того, что стал похож на обычную городскую Грязь... Но ведь даже Структура – святая святых, тайная гордость и главный источник процветания – одной из недавних идей деда Андрея и проворными руками его Студентов – была обнаружена, описана, ощупана и практически Истолкована Публично. Конечно, отнять Структуру у Литорали деду Андрею было не под силу (да он и не стремился к тому), но Истолковать Публично... Порой Литораль сама не понимала, осталось ли в ней что-нибудь свое, сотворенное и известное только Ей.

Впрочем, оставалось. Когда Литораль вспоминала об ЭТОМ, все ее тревоги и огорчения казались мелочными и проходящими, и она с легкой усмешкой смотрела на Великих Экологов, важно ведущих к морю очередных Студентов, и даже готова была простить научникам Истолкование своей Структуры. Что такое было ЭТО – Литораль сказать не могла (а если бы и могла, все равно не сказала бы никому) – но это было ее древнее и мудрое порождение, теперь уже никак от нее не зависящее, зато только ей присущее. Говорят, что настоящим Великим Экологам ЭТО могло мерещиться – во сне ли, в пламени костра или в тарелке супа – но только раз или два в жизни. Но именно ЭТО, призраком витающее на Литорали, не давало покоя деду Андрею и толкало его на новые, обычно мало кому понятные, идеи. Он ведь тоже загадочный, дед Андрей.

II. Золотой теленочек

Когда б вы знали, из какого сора

Растут статьи, не ведая стыда...

Однажды, в сырую зимнюю пору, когда Великий Эколог дед Андрей, по обыкновению, страдал очередной гениальной идеей, в промозглом факультетском коридоре ему встретился студент. Он давно знал этого студента. Студент был энтузиастом – сколько себя помнил, занимался одной любимой Фигней, считая это занятие достойнейшим из возможных. Было подозрение, что этому студенту можно подсунуть любую другую Фигню, и он будет ей посвящен с не меньшим рвением. Но это было теоретическое подозрение, проверять которое руки не доходили (у деда Андрея всегда было больше идей, чем рук). А тут он не выдержал – переполнявшие его научные догадки надо было на кого-то излить. Пока не протухли. И не просто излить – а сделать так, чтобы с ними стали работать. А вот студент – ходит, работает, жжет бензин непонятно зачем...

– А попробуем-ка мы его пригрузить!

И дед Андрей, зазвав студента в уголок, обрисовал перед ним восхитительные дали, щедро окрасив их в голубой и розовый цвет. Доверчивому юнцу захотелось двигать науку – и немедленно.

– Бензин ваш – идеи наши!

– Бензина мало – помрачнев, признался студент.

– На полтора года хватит?

– Хватит на два... если не женюсь раньше.

– Ну, это неплохо. Через полтора года вас будет поджидать бочка с чудесным авиационным бензином. Мы станем богаты и знамениты… Ни в коем случае не женитесь!

Потом наступили трудовые будни. Дед Андрей толкал идеи и излагал их студенту в форме задумчивых двухчасовых монологов, а студент учился делать вид, будто все понимает. Он оказался способным учеником – вскоре деду Андрею уже казалось, что его идеи (в которых он сам разбирался не всегда) наконец-то нашли для себя благодатную почву и вот-вот начнут всходить, цвести и приносить плоды. Студент тем временем отчаялся понять теорию. Он понял другое – от него требуется работать. Жечь бензин. И он работал, постепенно входя во вкус – писал, считал, читал и стучал. По клавиатуре, разумеется. Потом потребовалось овладевать и другими научными функциями – ходить, копать, мыть, говорить и неделями глядеть в бинокуляр. Временами студент вообще переставал понимать, что с ним, собственно, происходит. Тогда он приходил к деду Андрею и иносказательно жаловался на жизнь.

– Шеф, ничего не понимаю! Полгода пилю, а оно все еще не золотое!

Дед Андрей соглашался, что жизнь трудна, и грузил студента новой идеей, еще запутанней предыдущей. А в заключение указывал на горизонте светлую цель. Точнее, выражал надежду, что она там есть.

– Пилите, Шура!

К ним приходили Коллеги и, хмыкая и почесывая бороды, хвалили студента. Им редко попадались такие студенты, которые бы на своем бензине возили чужие идеи. Кроме того, слова и идеи деда Андрея в устах студента звучали очень потешно. Студент пилил, стучал, промывал дерьмо через ситечко, старшие коллеги в охотку помогали ему и называли это научным коллективом. Свой бензин у студента давно кончился, и шеф каждый месяц из баночки подливал в него свой. Ему самому было удивительно – неужели осуществление его идей требует столько бензина?

Наконец, свершилось. Доведенный до ручки непонятной и непосильной пилежкой студент нашел выход из положения. Он сел за клавиатуру и быстро (благо, стучать он научился отменно) настрочил Теорию. Теорию, в которой слова, составляющие все идеи деда Андрея, были заключены в новом, его собственном, тексте вокруг идеи, которую сам студент тоже не понимал, но ему казалось, что шеф ему такого не говорил. В этом был ключевой момент. Затем студент отпустил собственную бороду, встал в позу и заявил, что дело в шляпе. И зачитал свою Теорию собравшимся Гостям.

Как ни странно, это был триумф. Студент научился у шефа главному, за что того считали Великим Экологом – пространно излагать малопонятные монологи. Гости услышали знакомые мудреные слова и смекнули, что за ними стоит непонятная идея – им этого было довольно, чтобы признать студента Ученым, как они сами, и установить ему законную норму довольствия – пол-литра бензина. В неделю. Когда же студент зачитал благодарности, и Гости услышали, что весь их Научный коллектив участвовал в создании Теории, они зааплодировали и шепотом назвали студента гениальным.

Деду Андрею было неловко. Он, как и Гости, мало что понял, но подозревал, что его слова в комбинации, произнесенной студентом, не способны формировать связную мысль. Но не согласиться с мнением Научного коллектива он не мог – и, скрипя сердцем, признал свои идеи реализованными, а студента – Первым учеником. Раньше никто его так не надувал.

III. Не рождаются, а становятся

Когда долго употребляешь лишь слова сухие и пресные,

много накапливается в душе слов иных –

острых, соленых, сладких… и горьких.

И им тоже нужен свой Текст.

Однажды, съездив на деньги РФФИ отдохнуть в Турцию и искупавшись в Средиземном море, один бывший Студент решил сделать научное открытие в области морской биологии. Не то чтобы к тому были серьезные предпосылки. Просто он уже лет пять в морях только купался, да и то редко, а открытий не делал, и все знакомые Великие Экологи стали про него забывать. Настало время обновить поблекший научный авторитет.

На всякий случай Студент не стал говорить громких слов сразу. Собственно, он еще и не знал, какие именно слова следует говорить. Он собрал в один файл побольше самых разных слов, назвал все это «Гипотеза» и отправил Великим Экологам, застенчиво улыбнувшись: «Ну не велик ли я?».

Великие Экологи отнеслись к делу серьезно. Дело в том, что Студент уже почти достиг их собственного положения в Системе, и его новые научные открытия, при надлежащем оформлении, могли сделать его Великим Экологом… со всеми вытекающими последствиями. А его, кстати, еще и за старые открытия все еще хотелось прибить.

За новые захотелось еще сильнее. Текст, при тщательном изучении, оказался смысла не имеющим. Это, правда, не самое главное (многие тексты бессмысленны). Главным было другое. Люди жизнь кладут на изучение морей, страдают от морской болезни, спиваются, умирают от теплового удара, мучаются кессонкой, унижаются перед капитанами арендуемых кораблей, сотнями раскладывают по шкафам неразобранные пробы, а этот… Всего один раз (это было известно из конфиденциальных источников) искупавшись в Средиземном море, и только по колено зайдя в моря Белое и Черное (они, видите ли, показались ему слишком холодными), смеет писать генеральное обобщение! Так за это же канделябрами!

Вскоре шеф, от имени коллектива не менее известных лиц, посадил Студента перед собой и подробно, по пунктам, прочищал ему мозги, объясняя все, почему ОПУС нельзя считать открытием, но следует немедленно порвать и забыть, а автора – повесить. Делать все это собственными руками ему не позволяла природная щепетильность, и он предпочитал убивать Студента морально.

– Интересно! – думал меж тем Студент. – Я накатал какую-то хрень уж и не припомню про что, а они мне диктуют к нему список литературы! Подумать только, в скольких направлениях, оказывается, можно развивать эту галиматью! Может быть, я и в самом деле велик?

Он с энтузиазмом поблагодарил всех Великих Экологов за науку, чувствуя, что уж теперь открытие точно в кармане. И, придя домой, подробно описал все их замечания – но уже как оглавление капитального труда.

Кто уже писал капитальные труды, знает, что главное – иметь толковое оглавление. Остальное (составить текст) – дело техники. А техника в наши дни далеко шагнула вперед.

Спустя некоторое время ОПУС распух настолько, что его смело можно стало давать читать кому угодно, не опасаясь прочтения – больно толст. Но показывать его Великим Экологам Студент не рискнул. Он сразу перешел в наступление – и отправился к Усатому Магистру. Правда, ОПУС он и сюда не понес; зато принес еще кое-что.

Усатый Магистр стал Великим так давно, что уже не помнил, почему. Других Великих Экологов он не очень любил за заумность; зато любил, когда: во-первых, его сотрудники делают генеральные обобщения и защищают диссертации; во-вторых, ему оказывают почтение и приносят с собой кое-что, а не толстые рукописи с непонятными словами; и в-третьих, до всего этого догадываются Студенты, демонстрируя растущую сознательность молодого поколения.

Заседание кафедры проводилось в необычный день – 1 апреля. На повестке дня стоял доклад Генерального обобщения Студента. Против обыкновения, за столом председателя сидел сам Усатый Магистр.

– Вы знаете – начал он – проживу ли я еще хотя бы лет сто – достоверно не известно. Останусь ли я все это время вашим начальником – и того менее понятно. Поэтому я намерен творить добро максимально быстро. Хочу, чтоб вы все стали Великими Экологами! Для тех ленивцев, кто считает этот процесс слишком сложным, мы решили показать еще раз – ничего невозможного не бывает! Даже вот для этого… Студента.

Студент умел делать доклады. Из его получасового монолога никто ничего не понял, но и заснуть толком тоже никому не удалось. Самые догадливые с нетерпением ждали – что же скажет Усатый Магистр.

– Полагаю, – хмыкнул председатель – что это генеральное обобщение должны услышать все Великие Экологи. Пусть сами убедятся, что смена им есть. Внеочередной Великий Совет мы устроим ровно через месяц – 1 мая, с выездом на природу. Вы все тоже приглашаетесь. Конечно, вы можете мне не верить, но кое-чего будет более чем достаточно! Все за? Кто у нас будет писать отзывы? Так, конечно, А-умов! Если бы А-умова не было, его стоило бы выдумать… Еще, пожалуй, О-умов. Коллега О-умов, Вы помните, как мы писали отзывы на Ваше… фундаментальное открытие? Вот вспомните и напишите не хуже! Так, кто еще умеет писать отзывы? Вы, Рыжебородый Красавец, присядьте и лучше ничего не пишите – а то Вы еще такого напишете… Да и статуса у Вас маловато – докторские отзывы-то писать. Лучше я еще один отзыв сам… подпишу.

Великие Экологи уходили с заседания, плюясь и поругиваясь. Спорить в Усатым Магистром было не принято, да и себе дороже. Разве сказать Студенту, кто он после этого?

– А ну его в болото! – решил Дед Андрей.

К Первомаю все было почти готово: ОПУС переплетен в трех экзепплярах, кое-что закуплено и сложено в холодильниках, отзывы подписаны и упакованы в папочку. Но ничего не вышло. Потому что как раз в эту пору Студентом овладело ежегодное Весеннее Безумие – он загрустил, потом все бросил, надел сапоги до попы и ушел на дальние болота ловить маленьких мерзавчиков. Да и ОПУС был благополучно забыт… Кое-что, конечно, не забылось – но очень помогло отпраздновать День Магистра прямо на кафедре, безо всяких там выездов.

Москва, 1996–2002

Охота на Тигру

Он увидел впервые в восемь лет. Увидел Ее, как тогда догадался сразу, хотя глазами успел заметить немногое – массивную красновато-серую тень, скользнувшую в сумрачные тростники. Пожалуй, не каждый бы вообще что-нибудь понял, но гид, скользнувший взглядом вслед за ахнувшим мальчиком, сразу напрягся и стал торопить группу к джипу. Да, бенгальский тигр, здесь это бывает. Заповедник имени Корбетта, провинция Кумаон, лесистые предгорья Гималаев, вполне тигриное место, и до захода солнца все группы экскурсантов организованно выезжают из леса – мало ли что. Когда-то были случаи... Кстати, жизнеописание Маугли тоже происходит примерно из этих мест.

Мальчик никому ничего не сказал, и ни от кого ничего не услышал. Но заснуть потом долго не мог, а когда заснул, снова увидел Ее. Мягкие мудрые глаза, и переливающееся настроение, и бесконечная мощь пушисто-полосатого тела. И она звала – звала его в Лес.

Проснувшись, мальчик понял, что будет охотником. Несколько странное дело для мальчика из европейской городской семьи, впервые посетившей джунгли. Но не очень удивительное для мальчика восьми лет. Родители так и объяснили друг другу.

Но мальчик изменился. Его ровесники гоняли на велосипедах и в футбол (все реже) и сидели в онлайне (все чаще), а он покидал их и уходил. Куда только мог. И еще на удивление много читал. В пятнадцать лет он, экскурсируя по выходным, неплохо изучил ближние провинции, потом примкнул к группе туристов (втрое старше его) и впервые попал в горы. Тут, топая за седеющими бородатыми дядьками на бесконечный, как казалось, подъем, он вдруг остро ощутил мелкость мира, в котором жил до сих пор – перед бесконечностью Мира, в который снова заглянул. Пожалуй, второй раз. Заодно обнаружил и собственную слабость – дядьки спокойно шли под своими рюкзаками, а он, воображавший себя путешественником, был вынужден останавливаться чуть ли не поминутно, как бы фотографируя. А фотографировать Мир было уже стыдно – как старшего собеседника, которому глядишь в глаза.

Ночью же, ворочаясь на непривычных камнях от кислородного голодания (они все же прилично поднялись), он снова почувствовал Тигру. Она была где-то бесконечно далеко, и ей не было до него никакого дела, но она – была. В одном Мире с ним. И ничего важнее этого в мире не было.

Он вернулся из похода, похудевший и смуглый. Он читал о путешествиях и лазил с друзьями по старым катакомбам. Он постарался выучиться так, чтобы работать ближе к тому Миру, о котором мечтал. В городе людей подобных профессий называли полевиками – вроде бы учеными, а вроде бы и оболтусами. Впрочем, по зарплате ученые тех мест и времен не особенно отличались от оболтусов, так что противоречий не возникло. Родители махнули рукой – они давно поняли, что мальчик не городской. Из дома бы не ушел раньше времени…

А он уходил. Все чаще и все на дольше. Город, где он учился и работал, принадлежал своему миру – полному своих мелких ярких деталей, но суетному и плоскому. И в нем не было Тигры, ее нельзя было ощутить даже во сне. Со временем мальчик заметил, что, оставаясь в городе, постепенно слабеет волей, а потом и телом, и вскоре оказывается на зыбкой грани, за которой его уже нет. И выход один – в рюкзак и в поезд.

Еще через несколько лет, уже далеко не мальчиком, обнаружив некоторую личную и финансовую свободу, он вернулся в Индию, вроде бы даже и по работе. На зиму. Заповедник под Рамнагаром по-прежнему предлагал экскурсии на джипах по джунглям, а вот заходить в лес без джипа и гида стало нельзя – говорят, несколько лет назад тигр убил какого-то одинокого орнитолога. Но мальчик был полевиком, и уже кое-что что понимал о заповедниках, тиграх и жизни в лесу. Он покинул город пешком через бедные предместья, взяв курс мимо заповедника – на продолжение предгорного леса, почти сплошной полосой обнимающего с юга громады Гималаев. Тигры, кстати, служили этому лесу некоторой защитой от людей – подобно тому, как гнус охраняет от них сибирскую тайгу. Было и еще что-то, берегущее индийские джунгли, но трудно передаваемое словами.

Мальчик стал Охотником. Охотником за Тигрой. Без ружья и капкана. Пожалуй, самым охотничьим прибором в его амуниции был полевой бинокль. Или фотоаппарат – это кому как покажется. Он не смог бы объяснить, чего хотел добиться от Тигры – уже точно не шкуры ее, прибитой над камином в гостиной. Чужды ему были также гостиные и камины. Но он искал свою Тигру.

Тигра была здесь, и ничуть не изменилась. Ее следы он встречал каждый день, ее олени бросались от него врассыпную из высокой травы. Чумазые лесные лужи хранили ее отражение. Но Охотник еще не умел видеть и охотиться ночью, а днем она спала, и его охота пропадала втуне. Бродя вдоль ручьев, он встречал диких слонов и полудиких буйволов, научился находить дикобразов и различать голоса попугаев, заодно творил свою работу и понемногу уходил лесами к востоку. Тигра, видимо, тоже.

Одной ночью у них состоялся интересный разговор. То есть, Охотник, снова опешив, молчал, зато Тигра, кажется, давно ждала случая высказаться. Большие мудрые глаза смотрели весело и немного спросонок.

– Вообще-то охотник – это я, – с ходу врубила Она. – Это в лесу любой знает. Ты – гость, который наивно делает вид, что может охотиться, за кем хочет.

– Но ты прав, гость. В нашем лесу лучше быть охотником, чем жертвой. Даже если ничего не умеешь. А ты кое-что смог, и чему-то еще научишься.

– Ты хочешь найти меня. Достичь. Или постичь. Или себя. Скорее всего, все это вместе.

– Ты никогда не достигнешь этого. Потому что я – охотник, а не жертва, и меня нельзя достичь. Хотя я, возможно, приду на твои приманки. Охотника нельзя и понять; он – разный, и ты даже не представляешь, насколько. И ты – тоже охотник, ты меняешься и всегда будешь меняться, поэтому никогда не постигнешь себя.

– Это – лучший путь. Лучший путь для тебя – как человека, и лучший для меня – как охотника. Поэтому мы не расстанемся, пока ты можешь видеть, учиться и чувствовать.

– М-ррр! Не торопись покидать лес.

Охотник ощутил мановение теплой пушистой ласки и только тут осознал, что не спит и мог бы поддержать беседу. Но Тигры уже не было – она ушла на обычную свою ночную охоту.

– Приманки! – вдруг пронзило его. Она будет приходить на мои приманки. Ну, и чем же мы ее можем приманить, кроме собственного мяса?

Охота приняла новый оборот. Бродя по тигриным следам, он изучал их привычки и непривычки. Однажды, пережидая трехдневный дождь в каком-то бунгало, встретил и перечитал «Кумаонских людоедов» и «Науку джунглей» Корбетта. По текстам натуралиста, бродившего по этим холмам лет сто назад, нельзя было понять, говорила ли с ним по ночам Тигра, повадки ее он чувствовал шкурой – определенно. Жизнь Джима Корбетта была жизнью борца и защитника – сначала он защищал людей от тигров, а потом – тигров от людей. Не зря первый индийский тигровый заповедник назвали его именем.

Приманивать Тигру оказалось необыкновенно интересно. Это напоминало переписку индейских племен с помощью тайников – сначала Охотник расставляет для Тигры свои метки и сигналы (а Тигра спит), потом Тигра, обходя их, оставляет свои сигналы Охотнику (а он сидит в засаде и кое-что чувствует, но ничего не видит), потом снова Охотник проверяет свои ловушки и что-то смекает, изучая немые послания Тигры. Но однажды она снова явилась к нему в ночи и заметила на удивление прямо:

– Слушай, я и так вижу тебя всегда, когда захочу. И ты, если постараешься, чувствуешь меня когда захочешь. К чему нам эти излишние телодвижения?

– Я же тебя в гости приглашаю – неожиданно для себя нашелся Охотник.

– Меня в гости к себе у меня в лесу? Наивно и нагло. Впрочем, я пришла...

Впрочем, тут же она и ушла. И вообще в лесу становилось все жарче, Тигра была все ленивее, а Охотнику настало время навестить город. Все же он остался белым человеком и не мог вечно жить в лесу. Хотя и хотел, временами.

В конце весны, да и летом, в Европе лучше, чем в Индии. Проснувшись после морозов и стылой слякоти, природа озаряет мир новорожденной свежестью. Чисты и неистовы реки, прекрасна зелень, беспощадны комары. Джунгли Кумаона тем временем иссыхают под слишком прямым взглядом солнца, с саловых деревьев опадают хрустящие, как картонки, листья, а с июня в них приходит с океана муссон и смывает все и вся, до твердой красной глины, и мутные красные реки несут воду обратно в океан. Тигра в своих холмах выкармливала очередных потомков, Охотник в своем городе неожиданно обзавелся своими.

Жизнь текла своим чередом. И Охотник был женат, и был этому рад (временами), и его жизнь в городе помогала еще нескольким неплохим людям.

Все же многомесячные одиночные скитания ни для кого не проходят даром. Тем более – скитания в охоте на Тигру. Охотник почти не умел (и не любил) изображать из себя кого-то другого, зато и перед ним почти бесполезно было притворяться. Большинство людей ему не нравилось. Озабоченно-трезвые вызывали брезгливое сожаление, развязно-пьяные – в общем, тоже. Его, в свою очередь, считали чудаком, нелюдимцем и (почему-то) язычником, но уважали за прямые и резкие высказывания о жизни. Некоторые побаивались. А для кого-то он мог сказать, или даже промолчать, так, что отступала суета и возвращались силы.

Однажды к Охотнику неуверенно подошел немного знакомый ему Студент.

– Извините… Мне кажется, что Вы понимаете, куда идете. Нет, не сейчас, а вообще, по жизни. И… я тоже хотел бы понять… Не знаю, как это правильно описать словами. – Студент окончательно смутился, а Охотник задумался.

– Словами я бы тоже не стал это описывать. Слов мы знаем недостаточно, и все они не о том. А куда идти… Вот смотри: большинство дорог у людей идут либо к служению, условно говоря – к храмам, либо к развлечению. Ну, к барам. И там эти дороги кончаются. А твоя дорога должна пройти, соответственно, посередине. Вникаешь?

– Мимо храмов и баров, мимо ристалищ и капищ – подхватил образованный Студент. Это была песня, она была ему знакома, и даже кое-что объясняла.

– Вот именно. И эта дорога, кажется – не тупик. Но учти, голуба – насколько я понимаю, она никуда и не приводит, это дорога сама по себе. Не на вход, а на выход. И еще. Чем дальше ты по ней уходишь, тем меньше людей. Может быть, даже одиночество.

– И Вы там… одиноки?

– Не совсем. Я, скорее, тут одинок. А там со мной Мир и… моя Тигра. – На этом месте вдруг смутился Охотник.

– Тигра? Это Ваша…

– Это я не смогу объяснить нормальному человеку. А если ты однажды почувствуешь ее, никакие объяснения не потребуются. И если хочешь спросить, с чего начать – сдай эту сессию досрочно и отправь себя в одиночку куда-нибудь в горы, хотя бы на пару недель.

– Вам легко говорить – Студент был очень молод, и слова о сессии резко выдернули его с неба на землю. – Но, все равно спасибо… Учитель.

– Говорить мне не очень легко. И вообще, чем более интересные вещи понимаешь, тем труднее о них говорить. Удачи, коллега. Чтобы чувствовать кожей – солнце и ветер.

– И рядом – друга. – Напомнил Студент.

– Да. Мы с тобой читаем одни и те же Книги. Значит, ты понял меня.

Как-то летом в Охотника влюбилась Бабочка. Он был в недалекой экспедиции, а она – она умела летать. Но каждый вечер садилась к нему на плечо, и была счастлива, и говорила ему что-то настолько от души, что пронзала своим теплом насквозь. И все же боялась его, такого большого и тяжелого для нее. Каждую ночь он почти силой ссаживал ее с плеча и отправлял спать. Днем они что-то делали, а вечером она прилетала снова.

Потом Охотнику пришлось уехать на несколько дней... или недель – в места, гораздо более холодные. Но он помнил Бабочку и вернулся за ней. Бабочка была на месте – она летала над ним, и говорила что-то хорошее, но на плечо уже не садилась. Зато он услышал голос Тигры.

– Видишь ли, любить тебя – слишком тяжело для маленькой и слабой Бабочки. Она и так совершила подвиг, и не могла длить его долго. Бабочка – не охотник и не герой, как видишь.

– Но вы оба молодцы. Тебе, может быть, не заметно, но Бабочка стала намного сильнее, пока любила тебя. Если она сможет полюбить так еще раза два, то, пожалуй, вырастет в Личность. А ты… научился пробуждать в других сущностях Дух.

Мягкое полосатое тепло было лучшей наградой. Охотник просиял, провожая взглядом все выше улетающую Бабочку.

А одной зимой Охотник подружился с Ламой. Это, наоборот, было очень далеко – там, где и должны водиться ламы. Охотник уже давно решил, что зимой следует уезжать на юг – и чем дальше, тем лучше; не каждый же год бродить в холмах Кумаона. По бесконечным дорогам Патагонии они бродили вдвоем, чувствуя кожей солнце и ветер. И рядом – друга. Иногда лама просила его рассказать истории, Охотник рассказывал мало и неохотно, и тогда она рассказывала свои. О том, как летят с Антарктиды крачки, и как пахнет вода Перуанского апвеллинга, и как осыпается белый пепел вокруг вулканов, и даже – как хитро растут стручки у одного куста на Мадагаскаре. Охотник не запомнил названия, а Лама, оказывается, всю жизнь мечтала попасть на Мадагаскар. Но не собиралась туда, просто мечтала. Охотник даже подумал, что стоит съездить на Мадагаскар и привезти Ламе эти стручки. А Тигра заметила:

– На самом деле Лама – не охотник, а дичь. Она не умеет меняться, и когда-нибудь должна стать жертвой. Например, я могла бы схарчить ее прямо сейчас…

– Но знаешь, ты ведь изменил и ее. Рядом с тобой она поняла, что быть дичью и жертвой необязательно. Похоже, она тоже становится Личностью, и когда-нибудь мы сможем побеседовать с ней на равных.

Охотник еще долго ходил по горам с Ламой, а потом вернулся домой. Они встретились снова несколько лет спустя. На Мадагаскаре.

Новая встреча была открытием скорее для Охотника. Девушка, примерно вдвое моложе его, которую он уже встречал и не придавал этому большого значения. Положила руки ему на плечи и заглянула в глаза. И у нее были глаза Тигры. Те самые – смущенно-сонные и бездонно-мудрые.

– Вы… знаете меня? Я почему-то вижу, что – да…

– Не знаю, но чувствую. Вы – Тигра?

– Я… действительно. Спасибо, Вы дали мне имя. Тогда, может быть, Вы объясните мне – почему Вы чувствуете меня, и откуда я знаю Вас?

– Я, пожалуй, догадываюсь. Но объяснить наверняка может только… Тигра. Прислушайтесь к себе.

– Правильно, Охотник. Ты научился находить меня в людях, а люди стали видеть Охотника – в тебе. Будь внимателен – это дитя сможет еще многому тебя научить, а ты поможешь ему научиться ходить по Земле, как умеешь ты. – На этот раз Тигра явственно обняла их обоих.

И они встречались потом (не очень часто), и несколько раз уходили куда-то вместе. Людям со стороны казалось… Ну, людям со стороны все время это кажется, так что неважно. А через немного лет девушка посмотрела на него мудрыми глазами и… простилась ласково. Она выходила замуж.

Но ничто не проходит зря. Теперь Охотник, смотря на людей, не так уж редко выхватывал из серой озабоченности лукавый и мудрый взгляд своей Тигры. И тогда они встречались глазами, и… дальше могло произойти разное, но каждый чувствовал друга. Случилось странное – не особенно молодой уже Охотник учился любить людей.

Неудержимо уходило время. У Охотника выросли дети, он сделал кое-какую карьеру и объездил полмира. По-прежнему силы постепенно покидали его в городе и возвращались – в путешествии. Правда, с годами – все медленнее. Зато со временем Охотник понял, как ему нужно работать. Теперь в поле он искал не только факты (как все полевики), но, как ни странно, и выводы. Там думалось легко и пронзительно, мысли и схемы оказывались просты и логичны, а так называемый статистический анализ подтверждал их неизменно. Так что в городе оставалось дел не так уж много, иногда их можно было переложить на других.

Моросящий дождь, ручей в овраге и остывающий завтрак в котелке. Охотник изображает в блокноте очередную Мысль. Деталь устройства Мира. Тигра возникает, как всегда, неожиданно и бесшумно, и заглядывает через плечо.

– Картину Мира рисуешь? Дело хорошее. Ты только не завирайся очень.

– Киса… Ты будешь учить меня еще и работать? Я же профи, и не из худших.

– Наверное, не из худших. Но ты, кажется, хочешь предусмотреть все возможные варианты, а у тебя не получится даже представить их. Возможно, будет правильнее, если ты грамотно обрисуешь какой-нибудь один, в котором можешь разобраться.

– И еще: ты хочешь все разобрать на кусочки, как будто это позволяет понять сущность. Наверное, тебя так учили. Но это позволяет понять только кусочки. Смотри: если Солнце разобрать на миллион кусочков, они уже не будут греть и светиться. Ни один из них.

– Возможно, Киса. Но чтобы понять это, как раз и бывает надо все разобрать. Но ты права, права много раз. Все эти отдельные факторы, каждый надо измерять своими приборами, а действуют они все равно вместе… и масса народа в это уперлась, как в стенку. Но у меня кое-что получается, смотри.

– У тебя все всегда получается. Поэтому и я здесь, с тобой.

– Слушай, а не наоборот?

– Не знаю, не знаю… Но, когда дорисуешь картину Мира и вставишь в рамку – не показывай ему. Вдруг он представляет себя иначе?

– Я не дорисую ее. Это навсегда. И какие тут могут быть рамки, Киса?

– Люди любят все вставлять в рамки…

Однажды, когда в городе его уже называли профессором, а старшую дочь – красавицей, Охотник снова посетил Кумаон. Слов не требовалось – он смеялся и плакал, уткнувшись в жесткую красноватую землю. Тигра лежала рядом, бесшумно помахивая хвостом.

– Ты стареешь, Брат – наконец заключила она. – И я снова останусь одна, пока не появится новый Охотник.

– Я… просто долго просидел в городе. Я от этого старею. – Охотник внезапно, впервые, ощутил себя с Тигрой на равных.

– А теперь я снова молод, и могу, кажется, понять еще что-нибудь. И останусь молодым, пока я здесь, и надо мной распахнут Мир, и ты…

– Правильно, Охотник. Запомни – в тому времени, когда у тебя на останется сил, тебе нужно оказаться не в городе, а в Мире. И тогда ты уже не вернешься в город, а здесь останешься навсегда. Хотя бы во мне.

– Не держи в своем городе слишком много незавершенных дел, Охотник. Они могут не отпустить тебя в нужный момент, когда ты будешь недостаточно силен.

– Вот видишь, ты нашла, что поведать мне еще. И наверное, это не из последних. Я… понял тебя. Очень хорошо.

– Между прочим, в своем городе я вышел на пенсию, и меня там не очень ждут в этом году. Я собираюсь пройтись вдоль этих гор к востоку… туда, знаешь, за Бирму. Ну, представь себе свой ареал.

– Когда-то он был больше… Там не везде удобные места.

– Но Ты ведь будешь со мной, верно?

– Я пройду везде, где пройдешь ты, мой Охотник.

Охотник уже не вернулся в город. Может быть, путь его завершили горы. А может, он остался со своей Тигрой.

ЭПИЛОГ

– Да… – Охотник перечитал только что завершенный им текст. Улыбнулся сжатыми губами, удерживая внутри самые разные чувства, от вполне циничных до весьма щемящих.

– Конечно, половину из этого я приврал, а другую половину Она и сама давно знает. Но, пожалуй, выразительнее уже не получится. Дальше может быть только религиозный экстаз, а порождать новый религиозный культ… Нет, не стоит. Пусть лучше так.

Перед ним была очередная приманка для Тигры.

Москва, ноябрь 2014

Экстраполяшки

Экстраполяция событий – простой и надежный способ

неправильно предсказать будущее.

Наблюдение

Картина мира зависит от масштаба рассмотрения.

А.И.Азовский

– Как здорово! Мороз крепчает, и я расту! Скоро я вырасту большая-пребольшая, и заполню всю эту лужу! Потом заполню весь мир! И узнаю, насколько он велик! – пищала одна маленькая льдинка светлой и промозглой майской ночью где-то посреди Исландии.

– Маленькая дурочка… Сколько я себя помню, каждую ночь я начинаю замерзать, и вы сотнями возникаете из моей кровной Воды, и растете, и пищите всякую чушь. А потом настает утро, поднимается солнышко, и все вы таете напрочь, и вся моя кровь возвращается ко мне. Жизнь – это чередование тепла и холода, и нет ничего нового ни под Луной, ни под Солнцем. Просто надо иметь время, чтобы это понять – ворчала весенняя лужа.

– Дожили! Каждая слякоть воображает себя китайским философом – хмыкнул молодой, еще не распустившийся одуванчик с пригорка. А я ведь помню – когда я начинал прорастать, в этой яме валялась большая куча снега – и тоже полагала, что зима пришла навечно. Знаешь, сырость, а ты ведь не просто подмерзаешь и греешься каждый день. Уже с неделю, как весь снег по сторонам стаял, и с тех пор ты усохла вдвое. Мир постоянно движется к теплу и свету, и я еще увижу на твоем месте своих цветущих братьев.

– Может, и увидишь. Пожалуй, действительно настает лето – проворчал из-под валуна куст брусники. - Но долго оно не продлится. На самом деле, глупая лужа права – почти все в мире повторяется. Вслед за летом придет зима, и вслед за весенними лужами отомрут эти мягкие травки, мне придется долго спать под снегом, а потом снова будет лето. Я только гадаю – нагрянут ли в этом году овцы? Вот тогда кое-кому и правда небо покажется с овчинку…

– Думаешь, усохлик, ты познал все законы природы? - скрипнул валун. - Тебе просто повезло, что в щели подо мной тебя не топчут. На самом деле, тебе же всего лет тридцать, я прекрасно помню закатившуюся сюда ягодку твоего родителя… А вот его, кстати, стоптала паршивая овца. А мир меняется. Когда я в последний раз проснулся, меня затащило сюда на краю наступавшего ледника, и все вокруг было сковано льдом, и не было ни кустов, ни луж, ни овец, и солнце совсем не грело, даже летом. С тех пор стало гораздо теплее, и на мне выросли лишайники. Видишь то Большое Белое далеко на горе за озером – это и есть край моего ледника. Он отступает уже четыреста лет. Никчемный одуванчик прав – пожалуй, мир движется к теплу и свету. Не удивлюсь, если еще лет через пятьсот на твоем месте вырастет какая-нибудь азалия, а то и пальма. Эх, давно я не видел пальм…

– А все же, когда-то ты их видел? Ты сам себе противоречишь, старый бульник – оживилось холодное синее озеро под краем ледника. А ведь пальмы росли тут когда-то… Где-то у меня в отложениях валялись остатки их странных плодов; но теперь уже не найти. Но тут бывало и тепло, и жарко, а наш ледник постоянно ползает – то надвигается на весь край, и высасывает из меня всю воду, и я умираю, то тает и уползает в горы – тогда я наполняюсь; то исчезает вовсе – вот тогда могут и пальмы вырасти. Но сколько проходит лет – не скажу. Сбиваюсь каждый раз… Ваши мелкие кустики в общем правы - мир флуктуирует постоянно. Беспокойная жизнь сменяет толстый лед… ну, а потом наоборот. Но мне кажется, жизнь моя проходит довольно быстро, а вот смерть во льдах – это надолго.

– Да, о мокрое дитя мое. Оледенения приходят и уходят, и меня уже раз пять накрывало льдами целиком – отозвалась гора с длинным названием …. Только ты не можешь помнить всего. Видишь ли, когда у меня под … юбкой накапливается слишком много магмы, я не выдерживаю и п-пукаю, и вы с вашим ледником испаряетесь ко всем чертям, каков бы ни был текущий климат. Полагаю, ты можешь помнить мир со времен моего последнего… недержания, то есть за пару-тройку последних миллионов лет… Раньше тут была совсем другая вода, и другие ледники, и другие озера. А я гораздо старше, и знайте – все-таки мир холодает. Три-четыре извержения назад тут и не пахло ледниками, а у меня на вершине паслись прикольные круглые слоники. Не мамонты, заметьте. Мамонты тоже паслись, но это было не так уж давно. Это смешно признать, но скорее права… льдинка. Правда, по моим ощущениям, я скоро… может, через три-четыре сотни лет… снова взорвусь, так что это все неважно. Пока, эфемерные экстраполяшки!

– Что ты там ощущаешь, кочка? Опять извергаться? А ты знаешь, что после каждого вашего дурного извержения я опять сползаю к полюсу? А знаешь, что если мы уползем туда еще на тысячу-полторы миль, нам уже никакой Гольфстрим не поможет? – гневно грохотала Исландия. Захотели, как на Шпицбергене? Покровный ледник от берега до берега? Больше никаких извержений, заприте вашу лаву у себя в… под юбкой, и пусть пока остынет. Подождем удобного расклада материковых плит и попробуем отползти обратно в тропики. Там гораздо лучше. За сорок-пятьдесят миллионов лет вполне можно добраться. Наш путь – к теплу и солнцу! Да здравствуют одуванчики, а потом и пальмы!

– Можно подумать, вулканная нашлепка ты наша, что от тебя что-нибудь зависит… - вздохнула Земля. В тропики мои многие острова рвутся, да очередь длинна. Правда, есть у меня одна трещина на примете – если все пойдет по плану, миллионов этак через двести попадете вы к экватору, со всей Гренландией заодно. Только ты этого, скорее всего, не увидишь. Если твои глупые горы и дальше будут пытаться удержать всю мою лаву в своих задницах, со временем их рванет так, что ты просто разлетишься на куски и станешь остаточным архипелагом. Знакома с Землей Франца Иосифа? Вот, может получиться очень похоже… На самом деле, есть идея получше. Если немного отодвинуть Аляску от Чукотки (чтобы Гольфстрим простреливал вашу Арктику насквозь), и еще немного подсушить Сибирь (чтобы северные моря перестали опресняться и замерзать), ну и с другой стороны – спихнуть наконец с Южного полюса Антарктиду (заснула она там?)… В общем, я не обещаю, но всего миллионов через двадцать-тридцать вполне можно будет устроить вам нормальную термоэру. Ну, не пальмы, но азалии на полярном круге вам будут обеспечены. А лаву в попе зажимать – последнее дело. Не советую…

– Гей, синий шарик! Третий, с левого бока. Да, который с большим мертвым спутником… Вам что там – светимости не хватает? Вам прибавить градусов триста? Будет теплее, чем на Венере! Что, слишком много? Извините, ребята, это с так точно не регулируется – если делать, то по-большому. Конечно, органике вашей хана… Ничего, она тогда на Марсе заведется. Может, даже мигрировать успеет – органика, она шустрая. Я ж не сразу раскочегарюсь! Не, не знаю сколько лет. Может, с полмиллиарда пройдет. Да быстро, в общем… Короче, рассчитывайте на потепление. Если доживете – самодовольно улыбнулось Солнышко.

– Внимание по личному составу Галактики. Вызываю желтый карлик G6 в секторе… Да, именно этот. Директива – никаких самовольных изменений светимости в ближайшие три миллиарда лет. Что значит – никто не заметит? Вас прекрасно всем видно и слышно. И что ваши планетки о вас шепчутся, мы тоже знаем. И не подавайте соседям дурных примеров. А если СИНИЕ ГИГАНТЫ начнут самовольно менять светимость, знаете что будет? Вообще, через сорок миллиардов лет ваш сектор будет аннигилирован. А пока – сидите тихо. Молитесь. Экстраполяшки…

Москва, ноябрь 2020