Сказки, рассказанные поздней ночью, глубокой зимой, у костра на границе с соседним королевством

А что было потом?

Обычно дети успокаиваются и засыпают после магических слов «и жили они долго и счастливо». Те, кто за день набегался по траве, вволю накупался и исследовал все окрестности с пристрастием, достойным Алана Куотермейна, засыпали и того раньше. Но Джил не походила на других детей. Она слушала всегда очень внимательно, просила повторять незнакомые ей слова и давать их полные энциклопедические значения, а также постоянно прерывала чтение вопросами, начинающимися с «как» и «почему». Но самым удивительным в Джил было её «А что было потом?»

Любая история, если она хорошая, конечно, неизменно вызывает этот вопрос. Прочитай первые несколько страниц, и если нестерпимо захочется узнать продолжение — поздравляю, эта книга по тебе. Джил любила слушать по целой сказке за вечер — конечно, только в выходные дни, когда у мамы было достаточно времени, чтобы посвятить его чтению. Джил не перечила и не устраивала истерик, она знала, что время взрослых стоило дорого, и очень ценила свои сказочные часы.

Впервые это случилось не со сказками про Хитрого Лиса или про крошечную капельку воды, которая искала океан. Тогда Джил была слишком маленькая и ещё не доросла до своего вопроса. Но, когда мама достала с полки сказку о трёх поросятах, чью собственность нещадно уничтожал Злой Волк, а потом дошла до последнего слова на последней странице, девочка нахмурила брови и спросила:

— А что было потом?

Миссис Смит растерялась и даже перелистнула страницу — нет ли там продолжения? Но продолжения не было, была только информация об издательстве и множество ни о чём не говорящих цифр.

— Думаю, поросята жили долго и счастливо, — наконец, ответила миссис Смит.

— И Волк?

— Что?

— Волк тоже жил долго и счастливо?

Женщина задумалась. Сказочным злодеям редко удавалось заполучить своё «долго и счастливо». Они, скорее, добивались «и получили они по заслугам».

— Ну, скорее всего, он получил по заслугам.

— Умер?

Уголки рта Джил дрогнули, и миссис Смит поспешила её разуверить:

— Нет, конечно! Что ты! Его судили.

— Кто? — Джил встрепенулась и нетерпеливо заёрзала на одеяле.

— Звериный суд, конечно.

— С председателем?

— И с судьёй. И с присяжными. Среди них — все семеро козлят.

— Ну, это нечестно, — Джил насупилась. — Судью подкупили! Все козлята, конечно, будут против Волка.

— Вот и нет, — возразила мать, вовлёкшись в игру. — Козлята давно простили старого Волка и желали ему только добра. Ему назначили исправительные работы и приставили к нему в надзиратели Красную Шапочку.

— Ту самую? — девочка вспомнила историю о простушке, которая пошла к бабушке по самой короткой дороге через лес. Тогда она ещё не дозрела до своего вопроса и не интересовалась, что случилось потом.

— Ту самую.

— Она тоже простила Волка?

— Нет уж. За бабушку так просто не прощают. Но Шапочка выросла девушкой воспитанной и попыталась понять старика.

— И?..

Миссис Смит нахмурилась, словно силясь что– то вспомнить.

— И, насколько я знаю, Волк живёт теперь в доме престарелых. Вместе с бабушкой Красной Шапочки. И она их даже навещает.

— С пирожками?

— По привычке. Должно быть, да.

— Хорошо. Это ещё ничего, — Джил опустилась на подушки и закрыла глаза. Её мама облегчённо вздохнула. Книжка отправилась на полку, а миссис Смит — к двери. Щёлкнул выключатель, и на потолке зажглись фосфорные звёзды.

— Мам?

— Ну что ещё, милая?

— А поросята?

Миссис Смит возвела очи к небесам и мысленно выругалась.

— Три поросёнка открыли строительную компанию и до сих пор проектируют ненадёжные дома.

— Спокойной ночи, мам.

— У неё это от тебя, — миссис Смит ударила сковородкой об стол, и яичница с беконом чуть подпрыгнула.

— Что от меня? — мистер Смит не успел донести бутерброд до рта, и часть малинового джема упала на скатерть. — Ах, чёрт!

— Любопытство! Вчера мне пришлось рассказывать твой дочери о том, как судили Большого Злого Волка.

— И что? — мистер Смит пальцем собрал упавший джем и отправил его в рот. — Посадили?

Миссис Смит прорычала проклятие и всё-таки уронила содержимое сковороды на стол.

Мистер Смит всё ещё вопросительно смотрел на жену.

— Нет, назначили исправительные работы, — выдохнула она и обессилено опустилась на стул. — И купи новую скатерть, будь добр.

Джил продолжала слушать сказки и задавать свой исключительно каверзный вопрос.

Миссис Смит продолжала на него отвечать, уже и сама не зная, зачем это делает. Могла бы, в конце концов, молча выключить свет и демонстративно удалиться в спальню.

Пену, в которую превратилась Русалочка, вынесло на берег, и она превратилась в человека. Немота осталась, но шаги больше не причиняли боли, и своего принца она нашла в ближайшем городке. Принц этот был не принцем, а сапожником, но это не делало его хуже. Их потомки и по сей день живут на побережье и могут разговаривать с волнами.

Золушка стала, конечно, королевой, но так и не избавилась от привычки самой вычищать дворец. В делах политических она была неудачницей, да и балов устраивать не умела. В один прекрасный день королева сбежала от короны и ответственности и зажила, как простая крестьянка, вдали от расшитых жемчугом платьев и золотых карет. Счастье её, впрочем, не оставило.

Белоснежка… А вот тут стоило промолчать. Миссис Смит не успела толком подумать, а язык уже говорил: как бедная девушка оказалась в тюрьме за издевательство над злой королевой, как спился её принц, и как пророческое зеркало покрылось трещинами и замолчало навек. Мать испуганно уставилась на Джил, страшась собственного языка, а девочка проворчала «Так я и думала» и повернулась на другой бок.

— Дорогой, кажется, я рассказываю ей правду.

Мистер Смит оторвался от чтения утренней газеты и посмотрел на жену сквозь очки– половинки.

— Я рад, что ты не лжёшь нашей дочери. Хотя насчёт Санта-Клауса и Пасхального Кролика я бы поспорил.

— Я про сказки и её «а что было потом?». Кажется, я действительно знаю, что было потом.

Мистер Смит запомнил статью, на которой остановился, отложил газету в сторону и внимательно оглядел свою супругу. Потом снял очки и сделал то же самое.

— На безумную не похожа, — заключил он. — Откуда такие мысли?

— В 50–х судили одного мистера Вульфа. И в присяжных, в виде исключения, было семь братьев. И знаешь, что?

— Что?

— Его оправдали. Старик умышленно сжёг три дома, и его оправдали.

— И это доказывает, что..?

Миссис Смит скрестила руки на груди и опустила голову. Тёмные кудри тут же скрыли её лицо.

— Суд над Большим Злым Волком.

— Милая, — мистер Смит поднялся и подошёл к застывшей возлюбленной. Какой же хрупкой она сейчас казалась! — Не выдумывай.

— Я не выдумываю! — она ударила его по рукам. — В том–то и дело… Ничего не выдумываю.

Ей почти сразу же стало немного стыдно. Но иначе она не могла справиться со своим страхом. Ей казалось, что она тонет и задыхается в привычном мире, который сливался в водосток.

Он всё же обнял её — так, как умел только он. Это было лучше всяких поцелуев.

И страх отпустил. Ненадолго.

— «Тысяча и одна ночь»? — Джил уже умела читать, но она слишком любила слушать чужое чтение. Говорила, что в этом есть какая– то особая магия. — Их и правду хватит на тысячу и одну ночь?

— Нет, конечно. Тогда книжка была бы намного толще, — миссис Смит устроилась на кровати, в ногах дочери, и открыла первую страницу. С неё на женщину смотрели увешанный самоцветами султан с недобрым лицом и девушка с длинными волосами и в парандже. — Но на несколько ночей точно хватит.

С этой книгой всё получилось легче. Джил больше не задавала свой вопрос. Ни после истории про Алладина, ни после птицы Рух и Синдбада, ни после сорока кувшинов с маслом...

Шахрияр, конечно, оставил Шехерезаде жизнь. В сказках герои часто ходят по самому краю – и нечасто оступаются. За одно только это они заслуживают нашей любви.

Красавица рассказала свою последнюю сказку и выкупила себе свободу. Миссис Смит, улыбаясь, закрыла книгу.

— А что было потом?

На личике Джил была написано небывалое любопытство. Этот вопрос куда важнее «почему трава зелёная?» и «почему небо не падает?». Взрослые чувствуют такие вещи.

— Мам?

И слова снова полились из неё, как вода из крана. Она рассказала о свержении султаната, об эмиграции, о поиске дома… и о маленьком семейном счастье.

— … и у них родилась дочь. Они назвали её Джил.

— Совсем, как меня, — рассмеялась Джил.

— Совсем, как тебя, — эхом отозвалась её мать.

— Спокойной ночи, мам. Спасибо за историю.

Она выключила ночник и постояла немного в полной темноте, словно собираясь с силами.

Так вот почему она знала, что было потом.

Он ждал её на постели и сегодня — вот странно — не читал свои дурацкие детективы. Он сидел прямо, как учили его при дворе, твёрдо уперевшись обоими ногами в пол. Она подумала, что ему совсем не идёт нынешнее имя.

— Ну что? Расскажешь мне на ночь одну из своих историй?

В его голосе появились нотки узнавания и повелительности, от которой он теперь ни за что не сможет избавиться. Она подала ему руку, подняла его с кровати и отвела к окну. Ей нужно было подтверждение того, что всё вокруг реально, и шум деревьев и ветер в лицо вполне для этого годились.

— Хочешь казнить меня на рассвете? Знаешь, сейчас это запрещено законом, и у тебя будут крупные неприятности.

— Тогда избавь меня от них, — он поцеловал её в плечо и улыбнулся.

И Шехерезада начала свой рассказ.

Век единорога

Мы шли ловить единорогов.

Нам было всё равно, что сейчас поздняя осень, что в лесу сплошная грязь, что нам по девятнадцать и мы слишком взрослые для сказок, что единороги водятся лишь в старых книжках с картинками и нашем больном воображении.

Мы шли ловить единорогов. С утра в воскресенье, ещё толком не проснувшиеся, зевающие время от времени, еле переставляющие ноги по мокрому асфальту и жмурящиеся от тусклого осеннего солнца.

Мы шли ловить единорогов. В глубину маленького городского леска, примостившегося на невысоком холме неподалёку от железной дороги. Тёмные ветви деревьев разделяли солнечный свет на множество лучей, и вода в лужах и на мокрых коричневых листьях искрилась и сверкала. После недавнего дождя лесная подстилка слегка пружинила под ногами, и от того чистое синее небо казалось ещё ближе.

Я путалась в полах собственного плаща, но упорно продолжала тянуть за руку свою скептически настроенную подругу. Похоже, градус её скептицизма был прямо пропорционален тому, насколько далеко мы углублялись в лес.

Мы знали друг друга не то чтобы очень давно, но, как говорится, «была настроены на одну волну». Примерно. Кой чёрт дёрнул нас всё-таки сорваться с места и выползти из тёплой постельки на холод, не знали ни я, ни она. Возможно, дух противоречия, который, бывает, просыпается в каждом из нас. Причём абсолютно невовремя.

— Ты скажи мне одно — как я умудрилась согласиться на такую авантюру? — пробормотала она, поправляя свою кепку.

— Любопытство, — я обернулась и сверкнула зубами.

— Или глупость...

—... или и то, и другое. Да ладно тебе, красиво же.

— Угу.

Действительно, красиво осенью в лесу. Пусть и в городском.

— Дураки мы.

— А кто спорит?

Мы вышли на поляну — относительно небольшую по сравнению с теми, что предназначены для туристических походов и пикников — и, наконец, остановились.

В лесу было тихо, хотя, для поздней осени такое вовсе не удивительно. Руки немного мёрзли, но в остальном погода нам благоволила, а, чтобы спастись от мокрой листвы, мы запаслись кусками туристических ковриков. Ну, то есть я запаслась.

— По-моему, вот тот пригорок — очень даже подходящее место, — произнесла я как можно беззаботнее.

Подруга же моя скрестила руки на груди и удивлённо выгнула бровь:

— Ты что — ДЕЙСТВИТЕЛЬНО думаешь, что я просижу на таком холоде, в богом забытой глуши, продуваемая всеми ветрами, несколько часов?

Она, конечно, преувеличивала. Тут не было ветра, да и глуши не наблюдалось: спустись с холма, перепрыгни через серые рельсы, и ты уже в городе, в объятиях цивилизации.

— Ветра тут нет, — я сама не понимала, почему мне так хотелось поверить в детскую сказку. Что могло послужить причиной? Может быть то, что у меня не получилось поверить во взрослую сказку про доброту и бескорыстность? — К тому же, нам вряд ли придётся ждать так долго.

Как ни странно, потом мы надолго замолчали — говорить нам, в общем-то, было не о чем. Видимо, подруга посчитала, что в моём понимании «недолго» было равноценно её получасу.

— Уныло как-то... — протянула я, когда молчание стало совсем уж невыносимым. Она подняла взгляд — в её глазах отразилось ускользающее, посеревшее от утренней дымки небо — и кивнула в ответ.

Когда ждёшь чуда, главное — не спугнуть его. В осенней тишине леса мы даже пошевелиться боялись, чтобы ненароком не сломать хрупкую атмосферу затаившегося дыхания.

А ведь я ещё, глупая, боялась, что подруга уйдёт, когда ей надоест сидеть без движения, ждать без цели – поднимется, отряхнёт от листовой пыли джинсы, съязвит что-нибудь напоследок и исчезнет в туман, который поднялся от озера к холму вслед за нами. Но она сидела в паре шагов от меня, обхватив руками колени и, судя по закрытым глазам и ритмичному качанию головой, напевала про себя какую-то песенку.

Я, сидя по-турецки и оперевшись ладонями на мокрые от лесной подстилки штанины, смотрела вдаль – туда, где тянулся к низким облакам дым заводских труб. Отсюда была видна лишь часть нашего маленького городка: и ни покачивающиеся вершины облетающих тополей, ни рыжие громады четырнадцатиэтажек не заставляли сердце трепетать от восторга. Не было никакой романтики во взрослой сказке. Была обыденность, которую хотелось победить.

— Вправду уныло... — создалось впечатление, что кто-то произнёс это у меня прямо над ухом. Но голос — чистый, слегка хрипловатый –— вряд ли принадлежал моей подруге, а больше рядом никого не было. Я внимательно вгляделась в поле с озером, что простиралось под холмом, потом кинула взгляд на далёкие ряды строящихся коттеджей и уже хотела спросить подругу, не почудилось ли ей чего-нибудь...

А потом у самой кромки леса, прямо около тонкого силуэта рябины, усыпанной ярко-красными ягодами, появилось чудо, которое мы так ждали.

Не описать словами всего восторга, всей радости и всего восхищения, которые переполняли меня в то мгновение, когда я столкнулась с самым настоящим волшебством. Хотелось плакать, хотелось смеяться, хотелось бесконечно долго смотреть на изгибы изящного тела, на стройные ноги с раздвоенными копытцами, на длинные пряди гривы, на тёмно-фиалковые глаза — и желание смотреть боролось с желанием прикоснуться.

Я позвала подругу, не понимая, шёпотом ли, крича ли, я произнесла её имя, а сама уже поднималась, уже тихонько шла, не сводя глаз с самого что ни на есть настоящего единорога. Он не двигался, и я протянула вперёд руку, а потом он, вдруг поводя ушами, сорвался с места и скачками унёсся в лес...

В моих ушах свистел ветер, и краем сознания я понимала, что каким-то образом оказалась сидящей совсем на другой поляне, не там, где теперь наверняка искала меня подруга — но ноги понесли меня вперёд, всё дальше и дальше, вслед убегающей мечте, мелькающей меж деревьев белым пятном.

Через несколько минут бешеного бега, когда сердце стучало, словно тибетский колокол, и кровь билась в висках, а дыхание рвалось на такты, я поскользнулась на мокрой после дождя листве и упала в кучу веток орешника, оцарапав руки и лоб. Стиснув зубы, чтобы не вскрикнуть, я осторожно поднялась: сначала на колени, потом выпрямившись во весь рост. Но единорога уже нигде не было видно.

Я брела, прихрамывая и держась за ушибленное плечо, пыталась отыскать хоть какие-то следы, кусочек белых волос — хоть что-нибудь, что помогло бы мне в поисках. Но не нашла ничего.

Я не заметила, как наступили сумерки: каким-то чудом я смогла выбраться из леса прямо к тому месту, где утром мы сидели с подругой, приманивая однорогое чудо. Стоя под гнущейся от тяжести ягод рябины, я видела, как высокий светловолосый парень, которого я никогда прежде не видела, что-то говорил моей подруге, придерживая её локоток, как она кивнула в ответ, и как её силуэт скрывался из виду по мере того, как она спускалась по холму к железной дороге, к серому городу с дымным небом и асфальтовой землёй. Парень обернулся, словно почувствова мой взгляд, но через несколько секунд уже зашагал вниз по склону.

А я, глядя на темнеющее небо и вспыхивающие вверху разноцветные огоньки, поняла, что и мне пора домой. Отряхнула куртку, поправила волосы и ушла обратно в лес.

***

Мне снится бесконечное белое поле, залитое солнечным светом... Снится, как по нему пробегают волны, как покровы снега сменяются зелёным ковром растений и фиолетовыми цветами... Как жухнет трава, как снова всё покрывает зима... Калейдоскоп времён года с огромной скоростью проносится перед глазами, тьма сменяется светом, а посреди поля разрастается сверкающее в лучах солнца и луны озеро.

Я — это поле, я — это озеро, я же и снег, и цветы, и даже свет луны. По моим жилам течёт время, в волосах застревают случайные встречи, а выжженные поляны зияют ранами на моём теле.

Всё течёт так медленно, всё меняется так быстро, и я даже не могу сказать, была ли на окраине леса минуту или год назад. Всё как-то иначе, и всё осталось по-прежнему, только серый асфальт и бетонные стены всё дальше и дальше.

Но одну ночь я помню — как будто это было вчера. Хотя, может быть, в последнем я не ошибаюсь.

***

На озеро пришёл человек — один, без огня, без оружия, так дурно пахнущего кровью и сталью — и сел на берегу. В нём томилось ожидание, не настолько сильное, чтобы заставить меня подойти, но в то же время слишком тягостное, чтобы его игнорировать. А ещё... Ещё у него были светлые волосы, совсем как у меня, и фиалковые глаза, которые почему-то казались смутно знакомыми.

И я спустилась с холма, вопреки стонам деревьев и крику чащобного ветра, подняла голову к луне и встала совсем недалеко от этого странного мужчины. Он пах так же, как и многие живущие в городе — дымом и пылью, потом и какими-то травами, но было в его запахе и что-то родное, что-то...своё.

— Наверное, мне стоило прийти сюда раньше... Намного раньше, когда ты ещё могла говорить со мной дерзко и открыто, — губы человека зашевелились, я было хотела сказать, что не пойму его речь, но тогда бы солгала. — Но теперь...

Он сидел с опущенной головой, словно провинился передо мною, и смотрел на свои колени. Боялся меня.

— Посмотри, какая сегодня луна... Знаешь, подруга твоя любит лунные ночи.

Луна была прекрасна — о, да — и хотелось сделать что-нибудь совсем безрассудное... Как будто так я могла победить этот город.

И вдруг человек замер, затем медленно, очень медленно заглянул в тёмную воду, на которой прочертило светящуюся дорожку ночное светило. И тут же взгляд его потеплел, дыхание выровнялось, и он улыбнулся.

— Смотри. При лунном свете и в этой воде я всё ещё такой же, каким был целые века.

Я тоже опустила взгляд и вместо его отражения увидела изящное тело, светящуюся шкуру, витой рог и длинную серебристую гриву. Увидела единорога – такого же, как я или те, что живут в других лесах. Я снова перевела взгляд на человека... И мне вдруг стало его жаль. Сейчас... он выглядел счастливым.

Я опустила голову и увидела ещё одно отражение: сидящей на берегу девушки в серой куртке, с такими же светлыми волосами, как у незнакомца. Она могла бы быть его сестрой. Только вот на берегу не было никого, кроме этого мужчины и меня. Но...

И я вспомнила. Город, и взрослую сказку, и детскую мечту, и подругу, и то, кем была когда-то.

Сколько времени прошло с тех пор, как я перестала подниматься по будильнику, переходить на зелёный свет и мириться с реальностью? Долго ли меня искали? Почему я совсем этого не помню?

— Искать перестали?

— Похоронили.

— А ты значит... С подругой?

Он кивает. Теперь мне всё ясно. Одна маленькая искорка любви способна сжечь чужую личину: и тот, кто прежде был слит с природой и не помнил самого себя, вновь уходит к людям доживать свой век.

А я просто слишком сильно хотела иного. И теперь мертва для своего времени, для своих друзей, для своих родных... Впору плакать, но до того, как я снова становлюсь частью моего леса, на траву успевает упасть всего одна слезинка.

Человек поднимается с места, отряхивает куртку, на которой сидел, приобнимает меня за шею и шепчет прямо в ухо:

— Некоторые всё ещё ищут тебя... Некоторые просто помнят. Жди. Когда-нибудь, тебя тоже уведут из леса.

Через минуту на озере нет никого. Я снова смотрю на тёмную водную гладь с холма и не помню, какой это был день. Но, по крайней мере, луна светит так же.

Знайте, что ждёт того, кто осмелится поймать единорога, поймать последнее, уже умирающее чудо этого мира. Иногда достаточно только увидеть его издалека, иногда — попытаться догнать, а порою — и это самое сложное — заключить его в своём сердце. Кажется, когда-то жила девушка, которая смогла сделать это для моего предшественника... Кажется, я даже помню как её зовут...

А может быть, я просто вижу ещё один сон, задремав в жаркий день у ручья. Проснусь, окуну в воду рог, тряхну головой и уйду навестить любимую рябину.

Пока у меня есть время.

Меч в камне

Говорили, что королем станет лишь тот, кто вытянет меч из камня.

Пока лорды и герцоги презрительно смеялись и продолжали битву за престол, простой люд изо всех концов страны стекался к подножию Каменных Истуканов.

Тянуть старались днём, когда были вокруг те, кто не боялся поверить в увиденное. Каждый мечтал поднять клинок над головой, чтобы гарда с драконьими крыльями блеснула на солнце, и все увидели рождение истинного короля. Но меч не хотел расставаться с камнем.

Ни следа ржавчины не было на идеальном лезвии — только пыль, да травяной сок, да капли крови тех дураков, что вздумали схватиться не за рукоять. Ни своей остроты, ни своего блеска не потерял меч.

Все знали, что и камень был не простой. В простых камнях не оставляют великое оружие, которое и через сотни лет после своего создания может послужить доброму хозяину. А в надгробных — иногда оставляли.

Под камнем, к которому теперь столько паломников ходило, сколько и в Рим не отправлялось, лежал рыцарь. Ничем не примечательный: без владений, без громкого имени, без походов и подвигов, о которых слагали бы песни. Говорили, что и без герба – чёрный, стало быть, рыцарь, безвестный и пропащий. Уж он посмеялся бы, узнав, что его меч предрекли королю.

Уважения ему и сейчас не оказывали: разозлённые крестьяне пинали надгробие, а по вечерам вокруг лилось веселье и пиво. Вряд ли бы кто-нибудь при иных обстоятельствах стал танцевать на кладбище. Отмахивались тем, что, мол, рыцарю-то уже всё равно!

Я не пил и не смеялся, и не травил байки о растяпе-шерифе и глупых лордах. То ли воспитание мамаши предостерегало меня от опрометчивых поступков, то ли рыцарский призрак нависал над душой — не знаю. Голову хотелось сохранить чистой, а хмельной угар напускал туда слишком много тумана.

Вопреки всякому здравому смыслу, я решился глубокой ночью. Загасили уже все огни, уложились все пьяницы, захрапели все рассказчики. В свете молодого месяца меч казался крестом, какие ставили на христианским кладбищах, и от этого было совсем жутко.

Прежде чем обхватить пальцами тёмную рукоять, я долго смотрел на узорные крылья крестовины. Будь я помладше, с пеной у рта бы доказывал, что такое лишь кобольды выковать могли. Это теперь, после мамкиного угощения веником, о кобольдах пришлось забыть.

Холодная. До чего же холодная была эта рукоять! Словно могильный холод полз вверх по лезвию и добирался до гарды. Не из-за него ли все так быстро отдергивают руку?

Но потом я понял, что не из-за него.

Потому что меч со мной заговорил.

Это было бы поинтереснее кобольдов, да, матушка? Слушать, как плачет металл, как рвётся на части его душа. О да, у клинка была душа — и таких преданных душ я не встречал даже у самых воспетых вассалов короля! Он просил оставить его в надгробии. Безмолвный металл умолял не разлучать со своим хозяином! От посетивших меня видений слёзы выступили на глаза — и тогда я отпустил рукоять.

Клянусь, только человек с самым чёрным сердцем способен был вытащить меч из камня, под которым покоился чёрный рыцарь.

Король пришёл на рассвете, как и подобает истинному герою. В нём всё выдавало короля: осанка, волевое лицо, уверенный шаг. Толпа затаила дыхание, сама расступилась, пропуская его к мечу.

Только я знал, каким ужасным человеком может сделаться предречённый правитель.

Король взялся за рукоять клинка… Долгие мгновения взгляд его был направлен в никуда, а потом он поднял меч над головой, и солнце в самом деле отразилось от крыльев гарды.

Мне захотелось рыдать. Но король удивил всех.

Он опустился на одно колено и положил клинок на надгробие, как раньше клали оружие в погребальные лодки.

Он ушёл, и никто не осмелился снова поднять меч, нашедший нашей стране короля.

За такого человека можно было и умереть.

Лунный камень

Мон Стэйн знал всё.

Он был слеп днём и зряч ночью, бродил межзвёздными дорогами и их отражениями в лесных озёрах и разговаривал с богами. Только с ним давно покинувшие землю небожители делились своей глупостью, прикрытой доспехами мудрости.

К Мон Стэйну шли с севера, из страны холода, в которой кадьяки танцевали с ледниковыми пиками. Красные люди приносили Великому Зрячему чёрную воду и зубы морских единорогов. Они ловили для него разноцветный небесный огонь и вой злого ветра.

Мон Стэйн в ответ поворачивал свою круглую голову и рассказывал о секретах великих мастеров.

Шли к нему и с юга, из выжженной пустыни. Чёрные люди несли с собой жемчуг и перья грозовых птиц. Бой барабанов звучал в унисон со стуком полных надежд сердец.

Великий Зрячий рассказывал им затянутые паутиной сказки, полные сладкой и горькой правды.

С востока шествовали караваны из страны жизни, зелёной и постоянно обновляющейся. Жёлтые люди дарили Мон Стэйну огненные камни и живые реки, запускали в небеса фейерверки и блестящих драконов.

Великий Зрячий хохотал и ухал, и делился с просителями божественными сплетнями. Вечно живые редко задают вопросы.

Только бледные люди запада навещали Мон Стэна днём, когда он был слеп, как церковная мышь. Дар их Великому Слепому не менялся из года в год, как и сами просящие, которые проложили к Древу Познания широкую воздушную тропу. Земли бледных людей – земли смерти самой, и не всякому позволено её покидать. Тени взбегали по Дереву, волоча за собой мешки, полные умерших слов и исчезнувших чудес.

Злые языки говорят, что бледные люди пользовались слепотой Мон Стэйна и уносили с собой все жемчуга, всё золото и все разноцветные фонари.

Но только сами мёртвые знали, что Великий Слепой зрит пустые миры в дневном свете.

Они пугают его, и знание это ценнее простых истин и предсказаний о падении империй.

От страха Мон Стэйн забывал все слова, а мёртвые шептали ему свои.

По всем Девяти Мирам Мон Стэйн странствовал ночью: по верхним ветвям на коротких крыльях, по нижним — на длинных ногах. В незримый мир он уходил днём и возвращался без памяти и полный разочарования.

Мон Стэйн знал всё. Только не мог понять, чем заслужил он бледных гостей, прогоняющих страх — ведь он не давал им ничего взамен.

Мёртвые знали немного, — они только и умели, что рассказывать старые сказки — но однажды Мон Стэйн посереет и уйдёт вместе с ними. От смерти не откупиться ни украшениями, ни золотом, ни чудесами.

Мёртвые умели ждать.

Клетка для ветра

В доме нашем не смолкали чужие голоса.

Круглый год отец принимал гостей. Перед каждым расшаркивался, пытаясь задобрить, каждому посвящал времени больше, чем любой из нас, несчастных его дочерей.

Мы никогда не видели ни неба, ни города, ни петушков на палочке. В мягкой полутьме родного дома мы обратились в слух. Слушали дождь, слушали скрипы и стоны, и трели невиданных птиц, и взрывы, и шорох — и, конечно, истории ветров.

Они врезались в дом, как большие птицы Рух, гудели в трубах, как рой пчёл, и рассказывали истории, как Шехеразада, ожидающая казни. И о птицах Рух, и о пчёлах, и о царице — обо всём мы узнали от наших невидимых гостей, играющих в вышибалы с окнами и гоняющих листья.

Отец был единственным человеком на свете, который принимал в гостях порывы ветра. Об этом нам рассказал уже он сам.

В стенах нашего дома были сокрыты лабиринты труб — медных, серебряных, деревянных, бесценных. В крыше зияли двери-воронки, пол гудел подобно камертону. Музыкальный дом с сотней китайских колокольчиков, с яркими флагами, с ветряными мельницами — со всем тем, что так любили ветра. Не проходило ни дня без того, чтобы какой-нибудь шальной ветерок или солёный бриз не заглянул на огонёк.

Они скатывались по желобам, складывали крылья и устраивались в креслах. Усидеть на месте никогда у них не получалось, но гостевые комнаты всегда были очень просторными.

— Поспорим, вы не знаете, что делают альбатросы, когда их никто не видит, — сказал как-то южный морской ветер. Он спешил на миграцию, но не устоял перед манящими окнами отцовского дома.

— Нет, — отец покачал головой и сложил морщинистые руки в замочек, подаваясь вперёд.

— Курят трубки, — выпалил ветер, ожидая реакции.

Отец кричал «Быть того не может!», топал ногой и всячески восхищался. Ветер остался доволен и обещал заглянуть на обратном пути.

Восточные ветра пересказывали Коран, северные сетовали, что совсем выдыхаются так далеко на юге, а западные загадочно молчали, изредка подвывая, подражая мёртвым.

Однажды над домом пронёсся ураган. Он бил в музыкальные стены, грозился сорвать крышу и ругался через трубы — медные, серебряные и деревянные. Отец посмеивался, сидя у камина, а мы дрожали в углу, крепко схватившись за руки и шепча молитвы, которым нас научил ветер прямиком из Ватикана.

Утром следующего дня ураганный ветер вернулся. Он стал кротким, как котёнок, хотя голос его всё ещё походил на рык. Он попросил у отца моей руки – наверное, забавы ради.

Так я и стала обручённой с ветром. По ночам, грозным и похожим на конец света, он шептал мне любовные клятвы и рычал колыбельные, полные сломанных костей и крови. Я его не боялась. Как можно бояться гостя в собственном доме? И я пела ему в ответ песни валькирий. Наверное, тогда он меня и полюбил.

Отец называл наш дом «Клеткой для ветра». Он очень гордился тем, что только тут, в нескольких комнатах, ветра обретают голос. Каждый из наших гостей хотел бы остаться под этой крышей навсегда. Но они были порывами ветра, и им приходилось лететь дальше. А куда, они и сами не знали.

Мы с сёстрами тоже считали дом клеткой. Только не для ветров.

Слово «сбежать» я впервые услышала от своего грозного жениха. Наверное, он был немного пьян тогда. Наверное, он и меня напоил запахом хмеля с виноградников.

— Полетели со мной, — прошептал мой ветер у самого уха. Над головой задрожали тонкие трубы, и дрожь их передалась мне.

Но я не умела летать. Я была слишком тяжёлой. Я не могла пролезть ни в одну из труб. Мне мешались мои руки, мои ноги, моя голова… И я от них избавилась.

Прежде, чем вырваться из построенной отцом клетки, я шепнула сёстрам о заветной тайне, а потом поднялась над ними, над комнатами, над стенами, над крышей… В самое небо, к своему рычащему жениху. И унеслась далеко-далеко.

Куда? Я и сама не знаю.

Думаю, сёстры мои вскоре тоже последовали за мной.

Семь пар

В разные времена люди испытывали привязанности к разным вещам.

Кто-то любил свою жену так сильно, что готов был броситься ради неё со стен Большого Каньона. Кто-то обожал свою собаку и покупал ей ошейники с бриллиантами и драконьи кости. Кто-то до небес возносил хот-доги, которые готовили на соседней улице, и ежедневно приносил им в жертву несколько долларов.

Лили дарила всю свою любовь обуви.

Понедельник у неё начинался слишком рано для того, чтобы отличить ночь от утра. Лили примеряла сотни чешек, туфель, галош и сандалий, пока не доходила до припрятанной в самом дальнем углу коробки. В ней тонко позвякивали те самые туфельки, что могли подарить целое королевство, но королевство ей было вовсе не нужно.

По вторникам она надевала жилетку, старомодную шляпу и огромные сапоги из крепкой кожи. В такие дни никто не мог за ней поспеть, как ни старался. Она разносила посылки и письма — карманные проклятья, отравленные яблоки, обещания, которые нельзя нарушать — и никогда не опаздывала. Полиция всегда отставала от неё на семь миль.

В среду Лили старательно переплетала лапти и забиралась на печь. Весь день она отдыхала и видела сны о душистом хлебе, говорящих рыбах и лягушках с маленькими коронами.

Четверг был днём, когда Лили ходила босиком. Тогда она чувствовала себя маленькой дырой в Мироздании.

Утром в пятницу Лили влетала в остроносые высокие сапоги с пряжками, счищала с них кошачью шерсть и уносилась из отеля, забыв закрыть дверь. Весь день она мурлыкала какие-то прилипчивые мотивчики и помогала всем, кого встречала на пути. Пятница была её любимым днём.

В субботу она запирала шкаф на ключ и разжигала камин. Раскалённые башмачки алели в языках пламени, и Лили никогда не решалась вынуть их оттуда. Каминные щипцы покрывались паутиной.

Воскресенье, вымощенное жёлтым кирпичом, уводило в долгую дорогу, и Лили жалела, что у неё нет собачки. Но в самом конце, у разбитых зелёных стен или погасшего фонаря, можно было подумать, что лучше всего — дома, и стукнуть каблучками.

В разные времена люди испытывали привязанности к разным вещам.

Для Лили эти разные времена менялись с каждой парой башмаков.

Волчья полуночь

В тёмной чаще жили волки, и был среди них один особенно Большой и Страшный. Такой большой, что частенько застревал в кустах терновника. Такой страшный, что его сторонилась вся стая.

　　В лес новости проникали так же быстро, как и в самые бедные крестьянские хибары: птицы приносили сплетни на хвостах и щедро раздавали тем, кто хотел слушать.

　　Волк слушал их обычно по вечерам, когда устраивался на ночлег в кустах терновника, за которым виднелся старый, готовый в любую минуту рассыпаться замок.

　　Сегодня птицы принесли весть о бале. Королевском, пышном и не скупящемся на размах.

　　— И туда приглашают всех жителей королевства! — чирикнула сойка, которую Большой и Страшный Волк прижал лапой к земле.

　　— Всех?

　　— Абсолютно! — подтвердила пичуга, и Волк приподнял лапу. Он всегда был аккуратен со своими информаторами.

　　И тогда он поднялся с места и отправился одной ему известной тропой через терновник — прямиком в замок, где всё ещё собирались на полдники феи. Очень уж нравился им тамошний золотой сервиз.

　　Они как раз доедали воздушный облачный пудинг, когда Волк запрыгнул на стол и перевернул один из золочёных подсвечников. Феи бросились врассыпную, хотя он даже поздороваться не успел.

　　— Не такой уж ты и страшный, — раздался голос с дальнего конца стола. — Хотя довольно большой, признаю.

　　Это была самая старая фея — в плаще, накинутом на чёрные крылья, и сетью морщин вокруг глаз. Она спокойно отхлебнула чай из серебряной кружки и поморщилась — молоденькие волшебницы совсем не умели заваривать чай.

　　Волк тут же выпалил свою просьбу, потому что не любил ходить вокруг да около. И фея ответила ему:

　　— Для начала слезь со стола, это невежливо. Во-вторых, допей мой чай, — она пододвинула чашку к морде Волка, а тот кинул на неё скептический взгляд. — Ах да, не допивай, кружка серебряная. Золотых приборов на меня всегда не хватает. И, конечно, ты попадёшь на бал.

　　Фея скинула с Волка шкуру — и под ней он оказался вполне человеческих размеров и совсем не страшным — и наказала ему уйти из королевского замка до того, как часы пробьют полночь. Фея многозначительно указала пальцем в небо, и Волк вспомнил. Полнолуние.

　　Бал был ослепительным и эфемерным, как дорожка света на озере, но удивительно скучным. Волк уже планировал вернуться в лес — подумать только, ещё даже шести часов вечера не было! — а потом увидел её.

　　В детстве бабуля рассказывала волчатам сказку о Красной Шапочке, Грозе Волков и лучшей охотнице девяти королевств. Девушка, заявившаяся на бал с арбалетом за плечами и в пыльной одежде, вполне могла ею быть.

　　Они встретились взглядами, и он тут же рухнул ей под ноги, запутавшись в собственном алом, как кровь, плаще (это был любимый цвет феи). Она засмеялась, стянула с подноса бокал вина, сделала глоток, и алкоголь пошёл у неё носом. Не то чтобы это ставило их на одну эволюционную ступень, но спустя час они болтали так самозабвенно, словно знали друг друга всю жизнь.

　　Они танцевали. Они ловили в пруду лягушек. Они стреляли из арбалета по шёлковым подушкам. Они пьяно хихикали, глядя на пируэты одиннадцати танцующих принцесс.

　　Волк не заметил, как пролетело время. Двенадцатый удар часов настиг его, когда он старательно смотрел в пол и пытался не наступать на ноги “Красной Шапочке”. Миг спустя Волчья шкура вернулась на своё законное место.

Закричали люди. Принцессы на стоптанных туфельках бросились вон из зала. Кто-то упал. Танцевальная комната опустела в мгновение ока.

　　Девушка с арбалетом — Двенадцатая принцесса — во все глаза таращилась на Большого и Страшного Волка, на боку которого болтался алый плащ, а потом сказала:

　　— Обалдеть.

　　И Волк убежал. Догнать его не могли ни принцесса, ни её успокаивающие слова, ни удары часовой башни, ни стражи, ни стрелы лучников.

　　Несколько дней спустя в чаще леса объявилась девушка в красном плаще и с арбалетом за спиной. Найти Большого 　　Волка в маленьком, в общем-то, лесу, не составило большого труда. Да и убедить его в том, что не такой уж он и Страшный — тоже.

До тех пор, пока...

— Господа, я собрал вас здесь, чтобы сообщить пренеприятнейшее известие. Наши сказки потихонечку ломаются.

Из первых рядов, где устроились нежные принцессы, послышались удивленные возгласы. Герои, привычные ко всему, приготовились бежать и вооружаться — это им удавалось лучше всего. Держащиеся в стороне антагонисты нервно зашушукались.

— Удивил, блин, — со своего места поднялась дочь морского царя. Один глаз у неё закрывала чёрная повязка, а на поясе, там, где должен был начинаться рыбий хвост, болталась сабелька. —То-то я в пираты подалась от хорошей жизни.

— Радовалась бы! — мяукнула Принцесса-кошка, отвлёкшись от вылизывания увешанной жемчугами лапы. — Давно бы пеной стала, это всем известно.

— Сама б молчала, — фыркнула Гретель. — Не тебе ли нужно голову отрубить, чтобы ты принцессой стала, ммм? Она у тебя на месте вроде. А я вот уже неделю не могу копоть с рук смыть.

— Это, вообще-то, кровь… У ведьмы живот распороло створкой, и посыпалось, сначала печень, потом…

— Цыц, Гензель, а то сладкого лишу!

— Так нужно было ей голову отрубить? Но она же и так почти... человек... – из толпы героев поднялся щупленький белобрысый юноша. Он попытался продолжить, но покраснел так сильно, что не смог даже вздохнуть. Белая Кошка достала из сумочки веер и принялась им старательно обмахиваться. Лишь бы чего лишнего не ляпнул в приличном обществе…

— А чего вы волнуетесь? — Злая Королева, у которой всегда было слишком много дел, старательно делала вид, что её совсем не волнуют стоящие под стулом железные башмаки. — По мне так пусть ломаются, дела даже лучше пошли. Верно я говорю?

Толпа сытых волков в едином порыве одобрительно тявкнула. В их мохнатых ушах ещё звучали отчаянные визги поросят и козлят, которые растеряли весь свой разум. Хруст костей звучал кантри-музыкой. Зубастые фэйри принялись кружиться в танце согласия, а Рыцарь-эльф тяжело вздохнул. У него проблем только прибавилось, теперь в ведьмины круги шли сотни смертных, но кто ж будет его, неудачника, слушать?

— Позвольте не согласиться, – послышался сильно искажённый голос. Казалось, что говоривший сидел в водопроводной трубе. Отчасти это оказалось правдой. Голова Белого Кролика застряла в его собственном горне, и теперь он носил её в лапах. — Моя голова сменила своё официальное место жительства, а королевского суда больше не существует, и мне некуда обратиться.

— У вас вечно кто-нибудь теряет голову, это не страшно! Но посмотрите на бедную Ослиную Шкуру!

Девушка, пытавшаяся под шумок вывести из зала волшебного осла, замерла.

—Что? Я не бедная, я теперь богатая! Нафига мне принцы с таким животным?

Принцы зашумели в знак протеста. Их — и вдруг меняют на зверя! Тянет на извращение.

— Пусть ломаются, в Тарасконе дракон не помер!

— Посевы теперь берегите, ха!

— Сами берегите, у нас дракон вежливый, а не трёхголовый!

— Двенадцать голов не хотите ли?

— У нас хрусталь запретили, ногам легче стало, пусть себе ломаются сказки!

— Веретёна бы ещё запретить! Может, их вообще не изобретут?

— Фей считать научитесь, дурачьё!

Шум усиливался, дискуссия ужесточалась. Обиженный великан пытался добиться справедливой жалости, потрясая оторванной рукой, но только усугубил положение, залив кровью чьё-то платье. Обладательница испорченного наряда чуть не лишила его второй руки. Русалочка выхватила саблю и приготовилась к захвату летающего корабля вместе с Тикающим Крокодилом. Ганс, сын фермера, понимающе похлопывал по спине рыдающего кавалера Принцессы-кошки. Он, как никто другой, знал, насколько эти усатые-полосатые бывают коварны. Сначала подавай им сапоги, потом шляпу, а потом… Принцы-вороны устроили ссору с танцующими принцессами. Дело шло к драке.

—У Синей Бороды многожёнство разрешили, — Прекрасный Принц произнёс фразу шёпотом, но его тут же услышала большая часть собравшихся.

— А многомужество тоже? – Спящая Красавица словно и не храпела всего секунду назад.

— Братцы, ай-да к нему, напьёмся! — отчаянно заверещал белобрысый ухажёр Кошки.

Предложение было принято единогласно.

Кай поправил съехавшую на лоб корону— у Снежной Королевы всё-таки была удивительно крупная голова — и тяжело вздохнул, глядя во след последним сказочным персонажам, выбегавшим из зала. Конечно, они лучше забудут о чужих несчастьях и понесутся развлекаться на чужой территории.

Никакой взаимопомощи. Сплошной эгоизм.

Снежный Король старательно рассылал приглашения, столько времени потратил, чтобы всех собрать —и вот он, результат. Ничего хорошего. Только замок Синей Бороды теперь разграбят.

Надо бы пролететь по всем королевствам, да устроить им лютую зиму, чтоб надолго запомнили. Может, и ума наберутся.

Границы размывались, принцессы путались, принцы терялись в лесу. Злодеи напускали беды на всех подряд, герои спасали только себя, и сказки ломались.

До тех пор, пока не превратились в реальную жизнь, конечно. А как же иначе?

R. I. P. P.

На кладбище принято приходить печальными. Если не печальными, то одинокими. А если не одинокими, то потерянными.

К одной и той же могилке обычно приходят раз в год. Очень религиозные люди, конечно, чаще.

Они приносят цветы, они приносят подарки, они приносят свои проблемы и уходят с пустыми руками. Может быть, немного более счастливыми. Может быть, чуть-чуть более несчастными. Может быть, точно такими же, какими и приходили.

Но к могиле в конце аллеи, туда, куда не заглядывает даже кладбищенский сторож, приходят почти каждый день.

Они совсем разные, эти люди: кому-то едва исполнилось тринадцать, а у кого-то уже всё позади, даже последняя поездка за город. Веснушчатые писатели с оттопыренными ушами сменяются старушками, которые не могут и шага сделать без клюки, прыщавые и ещё улыбчивые мальчишки с брекетами— женщинами с такими алыми губами, что и вампиры обзавидуются. Игроки в гольф сталкиваются с любителями читать на ходу, низенькие поварята — с барменами из ирландских пабов. Иногда они сидят у надгробия полукругом — трое, семь или пятнадцать человек — и молчат. Иногда они приносят старые коробки из-под обуви, а в них — мяукающих котят. Иногда они оставляют в траве свои шляпы и левые носки и — вот чудеса — никогда не возвращаются за ними.

В штормовые дни, когда дождь и ветер не позволяют здравомыслящим людям покидать дома, к могиле причаливает корабль. Он нависает над кладбищем тёмной тучей, молчаливый и угрожающий, а потом поднимает якорь. После гроз на покрытом мхом надгробном камне всегда лежат проржавевшие часы.

Надпись, конечно, почти стёрлась от времени и чужих прикосновений, но необязательно уметь читать, чтобы узнать, кто нашёл в этой зелёной чужой земле своё последнее пристанище.

Это чувствуешь сердцем и тем особенным маленьким компасом, который всегда указывает на вторую звезду направо.

Если ноги ведут под увитую плющом арку, по расколовшимся камням дорожки, сквозь заросли крапивы и горькой полыни и дальше, к неприметной могиле на самом краю — не стоит сопротивляться. Ступай увереннее и помни, что надо думать о хорошем и верить в фей.

А когда коснёшься камня, удерживающего в земле мальчика, который не хотел взрослеть, не борись со слезами.

Горюй о своём прошедшем детстве, плачь о той искре веры, что умерла где-то в сердце всего человечества.

Рано или поздно туда приходит каждый из нас.

Всем нужны кошмары

Белая хижина стояла на берегу озера. В озере была отнюдь не вода.

Морег жила здесь столько, сколько себя помнила, и никогда не пыталась отправиться в путешествие. Она знала, что ни к чему хорошему дороги не приводят, потому что имеют привычку заканчиваться. А всё, что заканчивается, оставляет на сердце груз печали и страданий. Морег предпочитала страдать в собственном доме, ведь дома и стены помогают, это известно всем.

Она плела корзинки и собирала в них ягоды. За работой она частенько пела, а когда останавливалась, никак не могла вспомнить пропетых слов. Наверное, так и должно было быть.

На закате белая хижина окрашивалась в красный, на рассвете — в золотой. Кирпич и известка превращались то в заморский мрамор, то в драгоценный подгорный металл. Морег любила наблюдать за этими превращениями. Иногда ей и самой хотелось стать чем-то другим, чтобы по-иному почувствовать этот мир.

Он пришёл на закате, когда озеро, и без того алое, засияло новыми оттенками багрянца. Высокий, темноволосый, статный — словно с картинки сошёл. По такому вздыхало бы пол-королевства. Но у Морег было слишком много дел, слишком много несплетённых корзин и больной отец, там, в долине.

Незнакомец попытался с ней заговорить. И она ответила — сложно игнорировать того, кто заливает водой твои корзины.

— В озеро упал, — сконфуженно протянул он.

Когда Морег заметила в его волосах водоросли и мелкие ракушки, она представила, как красавец утыкается головой в песчаное дно. Картина вышла презабавная.

— Неудачно упал, — объяснил незнакомец. Шея у него покраснела вместе с ушами.

Стоило Морег спросить его об имени, как он тут же вскочил с места и унёсся в сторону гор, бормоча что-то о неотложных делах.

Девушка покачала головой и затворила за собой дверь. Белая хижина стояла по другую сторону ручья, и ночью ей нечего было бояться.

Он, конечно, вернулся. Всё такой же мокрый и такой же красивый — что ж, этого не отнять.

— Снова упал? — усмехнулась Морег, обвивая рукоять корзины свежесрезанной корой.

Сегодня он болтал больше прежнего: назвал не только имя, но и пересказал всю свою биографию, вплоть до детских воспоминаний. Морег слушала внимательно и ужасалась в особенно драматических местах. Всю ночь, наверное, придумывал. А чужой труд надо уважать.

Через пару дней он забыл своё имя и придумал новое. Морег сделала вид, что ничего не заметила. Ручей журчал неподалёку и обещал защиту в любое время суток.

Через неделю он осмелел. Сорвал маску, предстал перед Морег в своём настоящем обличье — тёмном, демоническом и ужасном. С клыков его с шипением слетала озёрная вода, на копытах застывала кровь, а в глазах горело адское пламя.

Морег наклонилась и потрепала водяную лошадку по загривку. Даже самый рослый пони и то был выше этого ночного кошмара.

Водяная коняшка щёлкнула зубами и исчезла в красных озёрных водах. Морег перешла через ручей и закрыла за собой дверь.

Ей снились реки, по которым текла кровь.

Ей снились озёра, в которых тонули дети.

Ей снились смыкающиеся на шеях челюсти, копыта, разбивающие грудную клетку и вой, от которого седели самые храбрые их мужчин.

Во сне она бежала и не могла убежать. Она видела ленту спасительного ручья, протягивала к нему руку, но в самый последний момент её накрывала огромная тень, и всё тонуло в багровой тьме.

— Я неудачник.

Он вернулся утром, когда белые стены хижины пылали расплавленным золотом. С ног до головы мокрый, с водорослями в волосах и потерянным видом. До того трогательный, что Морег тут же уверила его в том, что кошмары он насылает поразительно страшные.

Зимой они спустились в долину вместе. Ведь маленькому городку всегда нужны кошмары.

Принц говорит

—Думаю, мозг принца знает, что творит его рот.

(с) к/ф «Король говорит»

От слов принца зависело благополучие маленького королевства.

И дело было не в том, что он говорил на собраниях, какие отдавал приказы и какие именно беседы вёл с послами соседних стран.

Всё дело было в первой ночи нового года.

Когда наступала зима, холодная и нестерпимо белая, обнажающая плоть деревьев и отбирающая у лесных духов последний разум, из королевского замка выезжал одинокий всадник. Вслед ему, сквозь узкие прорези в каменных башнях, смотрели тысячи глаз— всё население замка чувствовало себя палачами. В молельнях стоял шум, как от целого роя мух, слетевшихся на гнилую тыкву. У каминов собирались дети и молча глядели в огонь. Никто не смел повышать голоса, и казалось, что в замке живёт целый клубок змей: шёпотки разговоров свистели, шипели и перекатывались по нагретому воздуху подобно неизвестному наречию.

В детской, однако, не смолкали крики. Королева безуспешно пыталась утихомирить своего младшего сына — маленький Родерик требовал старшего брата. Никакие увещевания не могли его успокоить, ни одно из объяснений он не желал слушать. Крики вырывались из его горла уже почти неконтролируемо. Он и сам был бы рад прекратить, но каменные стены разносили по комнате эхо, эхо ударяло по ушам, и крик только усиливался и разрастался.

Родерик расколотил о чугунную решётку камина деревянного единорога, скинул в огонь одеяло, а потом принялся распускать незаконченный мамой гобелен. Бурые нити покрыли пол, с полотна исчезло небо и далёкие шпили зимнего дворца, и тогда королева осмелилась поднять на сына руку.

От неожиданности он замолчал. Его не били ни разу в жизни, даже отец, даже если он очень злился. Такого предательства Родерик не ожидал. Заголосил снова — на этот раз из-за обиды и постигшей его несправедливости.

После второй пощёчины маленький принц свалился на пол, запутался в нитях и, наконец, замер. Королева тут же обняла своего отпрыска и принялась извиняться.

Родерик подумал, что никогда её не простит. За такое не прощают. Нужно было дождаться брат — вот уж кто точно выслушал бы его и ни за что, ни за что на свете, даже за кучу рубинов и всякой там славы, не поднял руку на королевскую кровь.

Всадник не вернулся. Камины погасли, и, как ни старались, никто так и не смог разжечь их вновь.

Зима унесла столько жизней, сколько никогда не уносила война.

От слов принца зависело благополучие маленького королевства. Этой зимой он не нашёл нужных слов.

Годы прошли, затерявшись в горах. Эхо страшной зимы почти отгремело. Каждую первую ночь нового года из обветшавшего замка выезжал одинокий странник, и вслед ему смотрели десятки глаз. Он возвращался утром. В воротах кивал на прощание тишине и страху и подстёгивал дрожащую лошадь.

Но однажды за королём пришёл Смерть. На нём была парадная белая мантия и цепь со всеми важными событиями королевской жизни — за правителями стоило приходить только так, и никак иначе. Королева сухо поздоровалась с пришельцем и крепче сжала тонкую руку супруга. Принц Родерик до того побледнел, что почти сравнялся цветом с подготовленным саваном. Он, в отличие от матери, видел Смерть впервые.

Король умер с улыбкой на губах, и Смерть почтительно поклонился, прежде чем перевернуть золочёные песочные часы. Королева вдруг вся подобралась, словно перед прыжком в пропасть, и прошептала:

—Скажи… мучился ли мой сын?

Родерик сжал кулаки и с шумом выдохнул. Старший брат его давным-давно пропал на охоте, и о нём редко говорили, словно боялись кого-то потревожить.

Смерть поднял на королеву свой угольный взгляд, но ничего не ответил — растворился в окутавшем его тумане вместе с последней искрой королевской жизни.

Он не любил врать.

Зима приближалась, казалось, быстрее, чем обычно.

Королева молчала до самого последнего момента. Плакала по ночам, молилась Безумному Богу, Богам Снов, возносила хвалу даже Богу Разбойников, шумному и злобному, но ни один её не услышал. «Он один остался у меня, один», —причитала она в объятиях старого дуба в королевской роще, но и древние духи не желали её слушать. У них были свои проблемы. Даже небо, бесконечное и звёздное, было глухо к царственным мольбам.

И королева сдалась, потому что холод начал прокрадываться в дома, трава поредела, и чёрные тучи поползли с севера.

Она позвала Родерика в свои покои, взяла его под руку и повела в заброшенную часовню на самом краю замковой земли. Дорожка туда заросла бурьяном и колючками, как подступы к заколдованному дворцу, но принц не зря никогда не расставался со своим верным мечом.

Дверь в святилище была выломана ветвями ползучего дерева, в углах мерцал самый настоящий лёд, а под дырой в крыше возвышалась статуя Забытого Бога.

Даже почерневшая, даже кое-где раскрошившаяся и заросшая, она была прекрасна. Родерику вдруг расхотелось дышать — в присутствии такого бога это казалось кощунством.

— Знаешь, кто это, Родерик? –— спросила королева, старательно отводя взгляд от статуи, следившей за ней.

— Бог, конечно… чей бог?

— Когда-то наш, — женщина невесело улыбнулась. — Зимний Бог, самый прекрасный и самый ужасный. Когда приходила зима, он просыпался, спускался в долину и одаривал нас благодатью.

Родерик не помнил такого даже в детстве.

— Давно это было, — продолжила королева. — Однажды он проснулся в дурном настроении— тогда-то и стал страшен. Молиться ему перестали и решили, что лучше бы ему вообще не просыпаться.

В свете, падающем на статую, плясали снежинки, Родерик мог бы поклясться в этом. Да только рано слишком для них.

— Родерик, каждый год мы не даём ему проснуться.

Принц вздрогнул и засмеялся. В глазу кольнуло — попало что-то, должно быть.

— Ты шутишь, мама!

Но королева не засмеялась. Она обхватила себя руками, словно ей было холодно.

— Мужчина из королевского рода поднимается в горы, к божьей могиле. Один. Каждую зиму. И ищет слова, способные оставить бога на своём месте.

Родерик потёр глаз, пытаясь вытащить соринку. Она упорно сопротивлялась.

—Теперь это придётся делать тебе.

А потом боль исчезла. Родерик моргнул и удивлённо посмотрел на мать. В тусклом свете святилища она казалась совсем хрупкой.

От слов принца зависело благополучие маленького королевства.

И Родерик оседлал коня, накинул подбитый мехом плащ и отправился в путь. Он чувствовал на себе взгляды своих подданных, а острее всего – взгляд своей матери, полный страха и, в то же время, облегчения. Юные принцы не способны на ошибки. А Родерик никогда не умел следить за собственным языком.

Подсказок ему не дали. Нужные слова он должен был отыскать сам. И, пока вокруг крепчали первые морозы, принц вспоминал все рассказанные ему сказки, все колыбельные и песни менестрелей, надеясь, что последние ему не пригодятся. Пел он преотвратно.

Утром в замке умер шёпот. Камины разгорелись ярче, смех и шум полились, как медовуха. Люди праздновали начало нового года и то, что они ещё живы. Они радовались, что их принц нашёл нужные слова. Они ждали его возвращения до самого лета. Потом они стали ждать смерти.

Королева глядела на дорогу, пока не ослепла. Год за годом она силилась услышать стук копыт и смех её единственного сына. Замком правили её кузены, потом их сыновья, потом дочери их сыновей. Они не посылали одиноких всадников в первую ночь нового года, но бог продолжал спать.

Однажды королева услышала шорох белого савана и поздоровалась со Смертью.

— Мучился ли мой сын? — спросила она.

И Смерть дал ей честный ответ.

Зиме тоже снились сны, и принц Родерик вглядывался в них, пока не кольнуло холодом сердце.

Да и кто говорил о словах?

С Зимним Богом нужно было всего лишь разделить молчание.

Для людей

Они придут и за мной. Их дыхание обжигает мне плечи, и ночами я не могу спать. Они близко. Они совсем рядом. Под самым ухом. В незаметном движении, которое можно уловить краем глаза.

Приходится уходить под землю. Там мне тоже не рады. Но там я могу отдохнуть, пока создания темноты, крысы и кобольды, не начнут охотиться за моими ушами.

Тогда приходится стучаться в двери к людям. Нужно только сделать голос пожалобнее и глаза почестнее — может быть, пустят. Может быть, накормят. Может, даже дадут пару разумных советов.

Сегодня я в мельнице. Хуже места не придумаешь, но какой был у меня выбор, когда дождь стеной и за громом не услышишь, как подбираются ко мне преследователи.

У мельника дети и нет жены. Зато есть совы над жерновами. И сытый кот, гоняющий мышей.

Я дремлю, прислонившись спиной к тёплой печке. А мельник рассказывает детям сказку, пока молнии окрашивают моих преследователей в белый цвет.

Давным-давно люди воевали с волшебным народцем. Неравны были силы, — магия против бронзовых мечей — но однажды к людям пришли закутанные в плащи помощники. Были они невысокого роста, и голоса их были глухи, но сила — сила их была велика. Они научили людей ходить по снам, сражаться с кошмарами и петь песни, отгоняющие злобных фэйри и отпугивающие ночных созданий. А после они сделали четыре клетки – по одной на каждую сторону света — и отнесли их далеко-далеко, на край света.

Они вернулись спустя много месяцев. Люди ждали, что благодетели вернутся с добычей, но клетки их были пусты. На первый взгляд.

На рассвете они отворили клетки заговорёнными человеческой кровью ножами и выпустили тех, за кем охотились. Один смешал металл с лунным светом, второй — дерево с солнечными лучами, третий – песок и звёздные слёзы, а последний — водоросли и дыхание смерти, которое поднималось над болотом вместе с блуждающими огоньками. Для тех, кто побеждал кошмары, это было не так уж сложно. А вот поймать в клетки великие ветра — четыре, по одному на каждую сторону света — было гораздо, гораздо сложнее.

Но они смогли. Ловкие руки заковали ветра в кандалы из того, что успели смешать — из света и того, что дарит земля — тогда поднялись четыре ветра и пошли воевать на стороне людей.

Были они ужасны. Северный ветер замораживал волшебный народец стаями, на ледяном металле, который служил ему оковами, оставались кровавые следы прикоснувшихся к ним ладошек. Южный ветер скрипел и сжигал дотла всех фэйри, ведьм и гномов, что попадались ему на пути. Восточный ветер прокалывал противников песочными иглами и плакал. А Западный ветер — тот самый, что так часто говорит неправду и провожает мёртвых в последний путь — хохотал, кося волшебный народец, подобно Смерти.

Когда война закончилась, и побеждённые скрылись в тенях, в затерянных долинах, в самых невнятных снах — словом, там, куда люди не смогли бы добраться — благодетели заперли ветра в клетки и ушли.

Я не открываю глаз — боюсь себя выдать. Конечно, теперь для людей это всё не более, чем легенда. Для них многое стало сказками. Хотел бы и я, чтобы всё это стало для меня сказкой. Тогда бы свист ветра не заставлял меня ускорять шаг или искать убежища.

Я уже не помню точно, что заставило нас помочь людям. Они были такие забавные, такие… слабые. Смешные. А мы были злыми. Нас не принимали среди своих — как приятно было сознавать, что нас хотя бы ненадолго приняли чужие. Вот только не стоило охотиться на ветра. Рано или поздно ломаются любые клетки, даже самые волшебные.

Я кряхчу и ворочаюсь, плотнее прижимаюсь к тёплой печи. Под землёй холодно. У кобольдов хорошая память. За мельником и детьми, скрипнув, затворяется дверь. А я молюсь людским богам, чтобы за мой пришёл не Западный ветер. У него на меня зуб. А людские боги, в отличие от наших, ещё слишком молоды, чтобы пренебрегать настойчивыми молитвами.

Тысяча сто пятьдесят девять шагов

На пятнадцатом году своей жизни принцесса заперлась в башне.

Она тщательно обставила комнату, отделявшую её от земли на тысячу сто пятьдесят девять ступеней: распорядилась о том, чтобы туда принесли пару матрасов, фиалки в раскрашенных вручную горшках, стулья из малой голубой гостиной и, конечно, книжный шкаф. Принцесса сама повесила занавески — нежно-салатовые, в цветочек, проверила книжные полки, а потом выпроводила фрейлину за завтраком и заперла дверь большим золотым ключом.

Под дверью на тысяча сто пятьдесят девятой ступеньке разбили лагерь лучшие умы королевства. Даже король, которому было трудно из-за преклонного возраста и бесполезных диет, сурово постучал кулаком по деревянным доскам. Принцесса отказывалась выходить.

Королевские врачеватели все как один качали головами и называли лекарства, которых и в природе не существовало. Не счесть, сколько промаялось слуг, искавших на болотах дыхание лягушки или лепесток ненюфары.

Одна лишь древняя колдунья, которую в башню не пустили, ибо верили, что она и на старости лет осталась очень злой, проворчала уверенное "Отобрали бы у девицы сказки" - и была абсолютно права.

Старший брат принцессы, наследный принц, целую ночь просидел, облокотившись на дверь спиной, а утром спустился на все тысячу сто пятьдесят девять ступеней и произнёс:

— Отстали бы вы от неё.

И пошёл по своим королевским делам, пытаясь пригладить непослушную шевелюру. Его ждали утренние тренировки, на которых самым главным вот уже пару лет было только одно — не заснуть.

Люди склонны привыкать ко всему — и королевство привыкло к запертой в башне принцессе.

Король муштровал наследника и лечил спину, фрейлины приносили в башню еду, а хитрое устройство подачи воды делало затворничество куда проще. Жители столицы хвастались принцессой перед туристами – мол, у вас-то таких особенных башен нету — а молодняк устаивал около башни романтические встречи. Пока принцессе последнее не надоело, и она не вылила на голову влюблённым целую кастрюлю лукового супа. Чтобы неповадно было.

На базаре первое время только и разговоров было, что о принцессе. Кумушки никак не могли упустить шанс посплетничать. Одна — не из самых умных, но и таким порой везёт— возьми, да и ляпни, что на королевскую дочь проклятье наложено, вот и сидит в башне. И стали стекаться в столицу герои.

Чаще поодиночке,— кто с конём боевым, а кто только с верным клинком и котомкой, в которую наспех хлеб с сыром запихнули — а иногда и целыми группами, из особенно далёких провинций. Говорили, группами дешевле выходит, особенно с ночёвкой.

Проходили тысячу сто пятьдесят девять ступеней и принцы, и нищие, и охотники за выгодой, и бескорыстные, и деревенские дурачки, и судьбы любимцы. Однажды даже дракон к окошку подлетел — золотой, как ранний рассвет, и с рогами, как те, что в трактире Вэнса над камином висели — да, видать, не договорились они с принцессой. Расправил дракон крылья и нырнул обратно в небо, а король выдохнул и сжал плечо сына, вместе с которым за происходящим наблюдал. Сказал, что и скатертью этому дракону дорога. Хлопот с ним не оберёшься. Начал бы овец жрать или посевы жечь. А то мог бы принцессу-то и того — утащить. Да только, видать, она такая, что и дракону не нужна. Тут уж король опечалился и пошёл в свои покои — доедать кусок шоколадного пирога, что от всех печалей помогал. А наследный принц вздохнул и в очередной раз поинтересовался у небес, за что же ему так с родственниками повезло.

Прошло время— много или мало, уж и не вспомнит никто— и схлынул поток спасателей. Тысяча сто пятьдесят девять ступенек преодолевать ради короткого разговора уже никто не хотел. Да и то взять с этой принцессы в башне? Трон не наследует. Королевство небогатое. И на лицо она не первая красавица — некоторые девицы в кабаках краше были. А за красотой, всяко дело, легче в кабак сходить, чем в башню. В кабаке-то всего четыре ступеньки — а это разница в, немного-немало, аж тысячу сто пятьдесят пять ступеней. Ногам легче, да и результат приятнее.

Забыли герои о принцессе. Только король и помнил — а им вот уже несколько месяцев был старший принцессин брат.

Только появилось у него свободное от государственных дел время, поднялся он на башню и завёл с сестрой разговор.

— Всё чуда ждёшь? —спросил он, подстилая на каменные ступени мантию и облокачиваясь спиной на дверь, как и в прошлый раз.

—Жду, — раздалось из-за двери, и король удивился, до чего же взрослый у его сестры сделался голос.

— Дракон — разве не чудо?

—Чудо, — вздохнули за дверью. – Но этот ошибся башней. Он меч искал какой-то особенный, а вовсе не принцессу с книжным шкафом.

Помолчал король немного, а потом попросил, не особо надеясь на положительный ответ:

— Мелкая, выходи ты уже, ну всем-то соседям на смех.

Ответом ему были шелестящие страницы последней книги из огромного книжного шкафа.

А ночью вернулся дракон. Покраснел почти до закатного цвета и сообщил, что всё-таки окончательно заблудился.

Принцесса окинула взглядом свою маленькую тюрьму, задержалась на лежащей на столике последней книге — за время своего заточения она умудрилась прочесть весь шкаф — и предложила дракону проводить его до нужной башни. В конце концов, с географией у неё всё было в порядке.

Каждой принцессе положено ждать в башне предназначенного ей чуда — так говорили все книги, которые только были в королевской библиотеке. Но принцесса подумывала написать свою и потому сделала всего один шаг за окно вместо тысячи ста пятидесяти девяти вниз.

А королю оставила записку, в конце которой — мелко-мелко, потому что брат-то был вредный, хоть и мудрый — написала «спасибо».

И век их кончился, а наш век не пришёл

Было четыре тридцать восемь утра. Обычно я запоминаю такие вещи, потому что редко просыпаюсь ночью. Другие бегают на кухню за стаканом воды или в туалет, или бредут на балкон за ещё одной сигаретой, «последней на сегодня». Я спал так, что меня и сайлент-хильской сиреной не разбудишь. Когда организм знает, что ему осталось спать ещё чуть-чуть, его не обманешь. Но в ту ночь я проснулся. И взглянул на фосфорные стрелки часов.

Четыре тридцать восемь. Фактически утро.

Спать хотелось безумно. Теперь, спустя столько времени, я пытаюсь вспомнить, что меня разбудило. Иные бы сказали, что это было предчувствие. Та маленькая часть мозга, которую предсказатели искусственно развивают, ложась под нож. Я не был фанатом операций. Потому и экстрасенсом не был. Поэтому не думаю, что это была интуиция, или даже какое-то фантастическое «предчувствие». Думаю, это был ветер.

Иногда я забывал закрывать на ночь окна и потому часто простужался. Это не нравилось моим начальникам, и я часто менял работу. Но тогда, я помню, все окна была закрыты. А Восточный Ветер — да-да, тот самый — проник в какую-то шёлку, просочился сквозь неплотно прилегающую к стене раму и разбудил меня.

Вставай. Не то пропустишь нечто очень важное.

И я открыл глаза.

Спать хотелось, но я поднялся. Протёр глаза. Оглушительно чихнул. Почесался. Дурная привычка, но у меня нет жены, которая могла бы меня в этом упрекнуть. Прошёл в гостиную.

Она похожа на стеклянную коробку: две стены – сплошные окна. Так я пытался убедить себя в том, что свободен. У каждого свои способы, и мой был одним из самых глупых. С тем же успехом я мог бы прикрепить на дверь табличку «Дом свободного человека».

Очки я оставил на тумбочке — проклятая близорукость, из-за неё я порою выглядел, как крот, особенно на остановках, пытаясь высмотреть номер приближающегося автобуса. За невысокими домишками начинало светлеть. Скоро рассвет. Светло-голубая взлётная полоса для солнца. Победа света над фиолетовой темнотой.

Красиво. Даже в той расплывчатой пелене, которую видел я.

Голова гудела, словно с похмелья. Странно, я не притрагивался к бутылке с тех пор, как от меня ушла последняя «ласточка». Я называл их птицами, потому что все они рано или поздно уходили. Кто-то от моих привычек, кто-то от моего разгильдяйства, и редко кто – от меня самого. Узнать меня удавалось не каждой моей пассии по одной просто причине: если я не знал о себе все, то почему они должны?

Четыре тридцать восемь утра. Время будущей скорби. А тогда – просто раннее утро, полное беспокойства.

Раз уж встал, надо бы налить себе чая. Первая дельная мысль за утро.

Кофе я почти не пил: позволял себе иногда забежать в кафешку и взять там напиток с каким-нибудь совершенно диким названием, вроде «Рождественской мечты». Птички мои смеялись над подобным пристрастием. Что ж, сами бы посмотрели на свои алкогольные коктейли. «Ржавое полнолуние». «Белый патриотизм». Вы серьёзно?

Чая у меня полно, на любой вкус. Зелёный, чёрный, красный, белый, эрл грей, с мятой, с карамелью, со Шри-Ланки, из Китая… Не то чтобы я коллекционировал чай. Просто вкус у меня менялся чуть ли не каждый час.

Может, потому и девушки у меня не задерживались?

Я выдвинул ящичек стола, в котором лежали ложки, и у него тут же отвалилось дно, а все столовые приборы полетели на пол. Дьявол. Совсем забыл починить, а ведь напоминал себе каждый день. Ведь это не так уж и трудно.

Пришлось опускаться на колени и спешно собирать эту серебряную россыпь лунных половинок и зубчиков. Хороши, что ножи я храню в другом месте.

А потом я поднял глаза… И увидел их.

Великое множество. Хотя поначалу они показались мне одним огромным разноцветным пятном.

Не помню, как забрал из спальни очки. Наверное, добежал и схватил, но казалось, что прошло всего мгновение.

По нашей маленькой улочке, не узкой и не широкой, а такой, самой обычной, асфальтированной и с аккуратными газончиками, и красными почтовыми ящиками, и фонарями, которые уже начали погасать, шли чудеса.

Компаниями и по одному. Размеренно и неторопливо, быстро и впопыхах. Некоторые летели, потому что не имели ног. Некоторые ползли, потому что не имели крыльев. А некоторых не было вовсе, но я всё равно их видел. Или думал, что видел.

Конечно, я сразу же подумал о головной боли, той, которая бывала только после крутой попойки. А потом заметил в толпе его – в зелёном, с листьями в волосах, с дудочкой на поясе, с колокольчиков на плече – и выбежал на улицу.

И понял, что это не видение в алкогольных парах. Из соседних домов тоже выбегали люди.

Мы кричали им. Мы высматривали знакомых. Мы бежали за ними: кто в халатах, кто в нижнем белье и бигудях, а кто – в простынях на голое тело, путаясь в длинной ткани.

— Куда вы? Зачем уходите? Вернётесь ли?

Я не кричал. Я боялся упустить из виду улыбчивую фигуру в зелёном и огонёк света, звенящий подобно колокольчику. Неужели и он тоже уходит? Но ведь это несправедливо.

У меня на полке лежала книга, в зелёном переплёте, с листьями и золотыми буквами его имени на обложке. Затёртая до дыр. Любимая. Она говорила мне, что можно и не взрослеть, и всё равно понимать многое. А то, что непонятно — то пусть навсегда остаётся тайной.

Но если он уйдёт, то пропадут и все слова, когда-либо о нём сказанные или написанные. Я не знаю, почему, но я был в этом уверен. И потому бежал вслед за чудесами целых восемнадцать кварталов, пока не свалился в канаву.

Оттуда я услышал заливистый смех — конечно, его, мальчишки в зелёном, который не желал взрослеть и искал маму для потерявшихся мальчишек — и тоже невольно улыбнулся.

Звенящий огонёк, зависший над моей головой на долю секунды—он, конечно, мне показался.

Люди следовали за чудесами ещё долгое время. С камерами, с письмами, с книгами, с плачем, со смехом, с любопытством. Их пытались остановить, но никакая преграда не была им помехой: ни национальная армия, ни кирпичная стена.

А однажды, в четыре тридцать восемь утра, спустя неделю, они исчезли.

Ушли навсегда.

Все до единого.

В хрустальных башмачках на босу ногу, на крыльях, на брюхе, в каретах, верхом на гусях, невидимые, светящиеся, прозрачные, слишком настоящие.

Все ушли.

Туда, куда не найти дорогу никому, кроме них самих.

И исчезли все сказанные о них слова, все книги, все истории. Вместе с ними — все надежды, все мечты, всё то, что согревало или радовало, что не давало потеряться в огромном мире и не совершить ещё одну, маленькую, но роковую ошибку.

А мы… мы остались.

И мы забыли.

Но каждый из нас теперь ищет ту же дорогу. Неосознанно. По наитию. Потому что когда-то потерял её вместе с ушедшими из этого мира чудесами.

И, наверное, мы всё-таки её найдём. В самом конце.

Неспящих солнце

Неспящих солнце, грустная звезда,

Как слезно луч мерцает твой всегда,

Как темнота при нем еще темней,

Как он похож на радость прежних дней!

Так светит прошлое нам в жизненной ночи,

Но уж не греют нас бессильные лучи,

Звезда минувшего так в горе мне видна,

Видна, но далека — светла, но холодна!

перевод Алексея Толстого

Брайана окружает дождь. Он впереди и позади, и по обе стороны от него: льётся, грохочет, залезает за воротник, путается в волосах и пропитывает собой одежду. Он не солёный, но горечь его всё равно остаётся на губах. От неё не избавиться.

Брайан ранен, но вода не смешивается с кровью, не смывает её, не разбавляет и не провожает до земли.

Вокруг него зелёные холмы, которые за серостью дождя почти потеряли цвет. Над ним тёмные небеса, бесконечные и близкие. При желании он может дотянуться до них. Конечно, может.

— Эй, Бран!

Из-за шума дождя Брайан ничего не слышит — только своё сердце в ушах. И, может, несколько голосов, которые всю жизнь донимают его добрыми советами. Он им всё равно не следует. Как та девочка из дурацкой математической сказки.

— Эй, Бран!

Он ранен. Смертельно ранен. Прямиком в душу.

— Бран!

Брайан поворачивает голову. У самой кромки воды сидит мужчина. Из-за дождя нельзя сказать, молод он или стар, богат или беден, но есть две несомненных вещи: в руке у него удочка, а на лице — улыбка.

— Я, вообще-то, Брайан... — посиневшими губами шепчет Брайан, отворачиваясь.

— Что?

— Я, вообще-то, Брайан! — Брайан пытается перекричать дождь, сам не понимая, зачем вообще отвечает. Наверное, это всё смыкающиеся серые стены. И рана — она, конечно, тоже.

— Чего?

Дождь превращается в мелкую морось в одно мгновение, и крик Брайана эхом отзывается в отмытых холмах.

— Я Брайан!

— О, — слышится в ответ.

Дождь больше не похож на белый шум — скорее на тишину, пытающуюся превратиться в шёпот.

— Я Пелесс, — леска сверкает в потустороннем свете блеклого солнца. Дождь смыл с него всё золото. — То есть Пешер. Да-да, Пешер, Пелам был моим отцом, а Галахад — сыном, и ещё, кажется...

Бормотание становится совсем тихим. Незнакомец поднимает взгляд и теперь, кажется, пытается припомнить всю свою родню до седьмого колена.

Брайан старается не вдыхать посвежевший воздух. От него рана расходится, а зашивать её некому.

— Присядь, Бран.

У Брайана много чего вертится в голове. Он хочет сообщить, что его действительно зовут «Брайан» — и разве это так сложно выговорить? Он хочет напомнить, что для рыбалки всё-таки нужна тишина — или его неправильно информировали? Он хочет пригрозить: у него в машине револьвер, и до машины идти совсем недолго. Он хочет броситься в речные воды, хочет, чтобы его оставили в покое, хочет, чтобы мёртвые не возвращались к нему даже в мыслях… Но вместо всего этого Брайан садится рядом с рыбаком.

Белое солнце освещает землю призрачным светом. Оно бледное, как луна, тусклое, как лучина, и чистое, как невинные слёзы. Под таким солнцем хочется заснуть. Заснуть и, желательно, не просыпаться. Никогда за всё то время, что отмерено миру. Ни за что, даже за золотые лепреконские монеты, закопанные под повязанной красной ленточкой ромашкой. Однажды Брайан видел целое поле таких ромашек. И под каждой — клад. Под каждой — целая жизнь коллекционирования. Под каждой — один маленький обман. Обманывать лепреконов просто. Любого, кто носит башмак только на одной ноге, легко обмануть. Брайан это знает.

И Бриенна знала. Она, наверное, смогла бы обмануть и великана, если бы они все давно не жили на другом конце бобового стебля, исчезающего в небесах.

Думать о Бриенне нельзя — рана открывается. Кровоточит. Ноет. Истекает чёрной грустью прямо на жухлую траву, на которую опирается рука рыбака.

— Слушай, Бран, — говорит он.

И Брайан слушает.

Когда-то Ирландию делили пополам. С одной стороны — консорты морского царя, все сплошь дикие водяные лошадки, келпи, с кровавой пеной на губах, с другой — фэйри с жадным взглядом. Как тут выбрать меньшее из зол? Меньшего нет. Они, скорее, равны. Да и Ирландия, что с неё взять? Сырой комок земли, в лучшие времена пронзительно зелёный, в худшие — холодный, как поцелуй банши. Но уступать никто не желал. Покажешься слабаком — проиграешь. Приберёшь к рукам зелёные холмы — выиграешь ненадолго. Хоть какое-то удовольствие.

У Ирландии армия тогда была небольшая. Посмотрели солдаты в одну сторону, на кровавые лошадиные морды, посмотрели в другую, на надменные нечеловеческие лица, да и сдались вторым. Плотоядные пони никаким дочкам не понравятся, даже самым непривередливым.

И тогда-то появился Рори.

Армия схлынула, зелёной волной мундиров пошла к усмехающимся фэйри, а Рори остался стоять, сжимая в руках стяг с ирландским флагом.

— Никак ты, Рори, сдаёшься этим коням? — ахнули его боевые товарищи.

— Вот ещё, — фыркнул Рори.

— Тогда что же, идём с нами!

— Нет, — отказался Рори.

— Что же ты выбираешь?

— Ирландию, — ответил Рори, лихо подмигивая солдатам.

— Никто больше её не защищает, нет в Ирландии воинов. Один что ли воевать будешь?

— Со мной будет воинство господне…

Брайан знает легенду о Рори, спасшем Ирландию. Это была любимая история его сестры. Всякий раз, когда она в очередной раз пересказывала её кому-то из друзей — или врагов, получалось по-разному — она добавляла несколько незначительных на первый взгляд деталей, вроде бабочек, клетчатых рубашек и синей полицейской будки. И так хорошо умела Бриенна складывать слов, что никто не задумывался о том, откуда в столь древние времена на поле битвы могла объявиться будка. Или фланелевые рубашки. Не говоря уже о бабочках.

— Рори спас Ирландию толпой невидимых ангелов и обещанием их скорого пришествия, ну да, — Брайан прерывает рыбака. Зачем он рассказывает ему сказки? И зачем сам Брайан вдруг решил его послушать? — Ангелы были плачущими, и то собрание каменных столпов — вовсе не случайность, а остатки

— Бранвен была такой выдумщицей… — протягивает рыбак задумчиво, словно вспоминает… вспоминает кого-то. — Что бы она сделала, увидь тебя на берегу реки, в дождь, с заряженным пистолетом в машине?

— Что за Бранвен? — спрашивает Брайан. Но он уже знает ответ. Этот самый Пешер зовёт Бранвен Бриенну. Он знал её.

Что ж, мир тесен. Особенно дождливый мир, в котором бело солнце — единственный ориентир, а прошлое — единственная радость.

Брайан смертельно ранен. Из его раны сочатся воспоминания.

Они стекают в реку, прямиком рыбам в глотки. Приятного аппетита, маленькие рыбки. Становитесь большими, не попадайте на сковородку. Не трогайте те, в которых слышен фальшивый смех, не то отравитесь.

— Она бы сказала, что ты не Рори. Ты ведь не веришь в ангелов, а, Бран? Ни в плачущих, ни в настоящих, ни в тех, что украшают собой ели на Рождество?

Рыбак усмехается. И в этой усмешке только доброта и ни капли издёвки. Брайан к такому не привык.

Он привык к тёмным пабам и гортанному смеху, к тяжёлым ручищам, хлопающим по спине, к тонущей в неверящем хохоте толпе.

Опять брат с сестрой ловили лепреконцев! Или единорога? Разве кто из вас ещё может его приманить? Эй, Бриенна, уж по твоим-то бёдрам видно, что нет! Братец вот твой — может, и смог бы, а? Эй, как там тебя, пучеглазый, давно что ли с кем-нибудь нырял в тёплую постельку? Нырял ли вообще? Салли, уважь мальчонку! Только уж после того, как они единорога-то словят!

— Нет, — шепчет Брайан, не понимая, кому отвечает. То ли рыбаку, то ли воспоминаниям, то ли самому себе.

— Тогда очень славно, что не тебе суждено спасти Ирландию. А то, представь только: стоишь со стягом, по одну сторону кони, по другую фэйри, а ты… Ты куда бы пошёл?

Лицо рыбака вдруг оказывается совсем близко. Странно, но от него ничем не пахнет: ни рыбой, ни смертью, ни безумием. Даже старостью не пахнет, хотя теперь Брайан явственно видит седину в его волосах.

Брайан отодвигается, морщась. То ли от омерзения, то ли от боли. Почему от омерзения, он и сам не вспомнит: лица рыбака он так и не запомнил. Наверное, это всё из-за солнца. Странное оно сегодня. Скрашивает углы. Смешивает краски. Подталкивает к воде.

От него тянет спать.

— Не спать! — вдруг со всей дури орёт рыбак и тут же закидывает крючок в воду. Брайан подпрыгивает на месте. Сердце его бешено колотится. Оно так не колотилось даже тогда, когда они с сестрой выслеживали ланнан-ши.

Потом они какое-то время оба молчат. Брайан вспоминает Бриенну. Её привычку будить его на восходе солнца. Её сестринские подколы, от которых она никогда не уставала. Её подбадривающую улыбку, которой больше нет.

Воспоминаний о ней много. Так много, что в них можно захлебнуться.

— Дыши, — шепчет рыбак одними губами и вдруг хихикает. — А я знаю, куда бы ты пошёл...

Брайан тоже знает. Он не Рори. Он знает, как коварны фэйри. Он знает, как опасны келпи.

— Куда же?

Рана не желает затягиваться. Но кровоточить перестаёт.

Первое время он искал её, свою сестру. Некоторые остаются на земле, чтобы завершить незаконченные дела или присмотреть за теми, кому это нужно. Брайан надеялся, что у его неуёмной сестры великая куча незаконченных дел. Он искал её лицо в каждой встреченной банши, в каждой плакальщице, даже слушал болотные огоньки — иногда они выдавали себя тихими словами из прошлой жизни. Но Бриенны нигде не было. Она была смелой. Она ушла вперёд.

Её смерть была правильной. Правильной для неё, она ведь хотела погибнуть в бою. Правильной для высших сил, раз они допустили такое. И совершенно несправедливой для самого Брайана.

Она верила, что её брат достаточно силён для того, чтобы продолжать жить без неё. Без последнего родственника, который ещё что-то для него значил. Она верила так сильно, что не являлась ему даже во снах. Только в ужасных видениях, которые мучили его. Которые каждый день выбирались из смертельной раны на белый свет.

Что бы она сказала теперь?

Бриенна была человеком действия. Она бы ударила его. Не чтобы причинить боль, а чтобы обидеть. Чтобы устыдить.

И ты ещё смеешь называться человеком, Брайан!

— Хватит думать, Бран, голова лопнет. И не только твоя, знаешь ли, — рыбак опять хихикнул. — Лучше успокойся. И слушай.

Знаешь, каково верное средство от нечисти, что можно встретить в горных шотландских долинах? Проточная вода. Лучше всего, конечно, ручей, в который окунал свой рог волшебный, падкий на девственников конь. Но не тот, что выходит из стоячих вод горных прудов, эти-то тоже бывают рогаты. Бойся келпи, человек.

У них острые зубы, их копыта покрыты засохшей кровью, их взгляд безумен и несёт в себе адское пламя. Они собираются в стаи и плывут воевать со своими морскими родичами, и тогда воды в устьях рек окрашиваются в красный и зелёный, ибо кровь у гиппокампов, лошадей морских, изумрудная, как колдовские глаза.

Однажды Морег, дочь рыбака — такого же, как я — встретила юношу. Не буду лгать, он не был красив, как Аполлон…

…кстати, не думаю, что был хоть кто-то прекраснее моего внука, так что ну этого Аполлона!..

…как Галахад, лучший из рыцарей Круглого стола, но всё же чем-то приглянулся девушке. Не сразу, конечно. Самое сильное чувство, бывает, вырастает из неприязни. Он обозвал её неуклюжей, ибо девушка умудрилась выронить ему на ноги поленья, которые несла домой. Она ответила ему гневной тирадой.

Ругалась она по-шотландски, тут мне не хватит всего мастерства, чтобы хоть часть той изобретательности передать.

С тех пор пересеклись они ещё пару раз — девушка и конь-перевёртыш. То в лесу встретятся. То у заброшенного амбара. Зимой Морег впустила мокрого юношу к очагу. Весной перевёртыш вспахал для девушки каменистое поле.

И вышло из этого что-то совсем неожиданное. Келпи вдруг подумал, что совсем не хочет съесть Морег, а сама Морег вдруг поняла, что отцу об этом никак не расскажешь. Может, и было в этом что-то неправильное, да только…

— Разве Морег не узнала чудовище и не успела в самый последний миг убежать от него, перемахнув через ручей?

Брайан знает и эту сказку. Её он прочёл сам, в библиотеке, в тот год, когда ему исполнилось семь лет. Тогда он очень много читал. И ещё больше мечтал о том, что, повзрослев, станет настоящим героем. Как в любимых им книгах. Самое забавное, что в какой-то степени он им стал. Избавили же они с сестрой несколько деревень от нечисти, несколько семей от проклятий, несколько не совсем сумасшедших от сумасшедшего дома.

Рыбак откладывает свою удочку в сторону и укоризненно смотрит на Брайана.

— Не порти историю, Морег. Ты слушай.

Брайан хочет снова поправить рыбака, ведь его зовут не Бран и не Морег, и он просто… Просто понимает, что рыбак рассказывает ему сказки. Сказки о нём самом.

О смертельно раненом Брайане, у которого больше нет сестры.

О Брайане, который однажды встретил келпи у пруда. Выстрелил в него из только что купленного кольта. Промазал.

О келпи они тогда знали не очень много. Водяные лошадки были плотоядны и, стало быть, очень опасны. А ещё они могли превращаться в зверей. В камни. И в людей тоже умели.

Этне был келпи и жил в горном озере. Он умел превращаться в голубую сойку, мокрую от кончика клюва до кончика хвоста, в кота с разноцветными глазами и в широкоплечего паренька, который, по его словам, жил когда-то на берегу вместе со своей семьёй, да утонул, бедолага. Этне клялся и божился, что то был несчастный случай, и он совсем не при чём. Одно то, что келпи поминал имя господа, выгодно выделяло его из безликой толпы нечисти, с которой Брайан и Бриенна имели дело.

Этне не ел мясо. Только водоросли. Но в таких количествах, что брат и сестра вечно поражались, куда же девается такая прорва еды. Впрочем, у водяных лошадок с адским пламенем в глазах метаболизм наверняка был чрезвычайно особенным.

Они невзлюбили друг друга с первого неумелого выстрела из пистолета. Уважать друг друга они научились чуть позже, когда Этне привёл домой девочку из долины, которую заманили в болота огоньки. А Бриенна первой заметила, как Брайан на Этне посматривает, когда думает, что никто не видит.

Сёстры чуют такие вещи. Иногда Брайану казалось, что Бриенну послали на землю только для того, чтобы смущать его и снова, и снова ставить в неловкое положение. Иногда перед немаленькой толпой людей. Это, конечно, было до того, как Бриенна ушла, а Брайна смертельно ранили.

Но первую рану нанесли ему задолго до того, как он пришёл на кладбище, чтобы проводить свою сестру в последний путь. Он долгое время думал, что сестра его хочет настоящих викинговских похорон, с лодкой. Брагой и огненными стрелами. Но однажды, когда они лежали под звёздным небом, выслеживая красных колпаков и совсем не думая о смерти, нет-нет, вам показалось… Тогда Бриенна призналась, что хотела быть ближе к земле. Огонь пугал её. И это было закономерно: она была младше Брайана, но отчего лучше запомнила пожар, в котором когда0то сгорела их прежняя жизнь, их прежняя семья.

Первая рана, ещё не смертельная, появилась у Брайана от удара келпи.

Они часто ругались — такой уж у них был стиль общения. Поругались — нашли тайное логово ведьмы из Файфа. Подрались — лишили голоса банши рода Певереллов. Помирились — негласно, конечно — и мирно прогулялись до долины. Без сопровождения человека Этне не мог далеко отойти от своего озера, ему мешали ручьи. А вот с человеком все границы размывались, а препятствия становились какими-то блеклыми. Как белое солнце, от которого хочется спать.

Однажды они ругались так долго, что ссора переросла в признание.

Брайан думал, что целоваться с келпи — это то же самое, что пытаться поцеловать какого-нибудь там карпа. Сплошная сырость и запах, от которого потом неделю отмываться будешь.

Он ошибался.

В любом обличье у келпи остаются мокрыми волосы, или там шерсть. У Этне в волосах ещё и песок, и мелкие ракушки застревали, и Брайан любил выуживать из кудряшек мелкие раковинки. Бриенна всегда могла сказать, где именно пропадал её братец: если выглядел так, словно его только что вырыли из прибрежного песка, значит, можно многозначительно пихнуть его в плечо. И добавить парочку ничего не значащих предложений об охоте на единорога. Просто, чтобы полюбоваться на то, как брат кипятится — лучше всякого чайника.

— …и тогда Морег нырнула следом. Конец.

Воспоминания так захватили Брайана, что он и не заметил, что рыбак всё это время продолжал свой рассказ.

Впрочем, какая разница. Какая теперь вообще разница. Ему нужен покой. Ему нужна тишина. Ему нужна вода, в которой он сможет уснуть, ни о чём не задумываясь, под светом потустороннего солнца. Кажется, в день, когда Этне последний раз нырнул в своё озеро, солнце палило нестерпимо и было похоже на оранжевый зрачок дракона. Если драконы вообще когда-то существовали.

— Ты опять пропустил счастливый конец, — рыбак размахивается и снова забрасывает удочку в реку. А была ли наживка? И была ли вообще добыча? Рядом ни ведра, ни сумки, ни банки с червями… Даже фляжки с алкоголем нет! Разве кто-нибудь ходит на рыбалку без верной фляжки? Да ещё и в дождь?

— Опять? — эхом отзывается Брайан.

— За одни плохие мысли любой келпи обглодал бы твоё лицо, Бран.

Брайану вдруг становится холодно. Дождь давно прекратился. Над рекой плывут клочья тумана: словно блеклая тень солнца в небесах лопнула от усталости, а её осколки теперь думают, стоит ли им упасть в реку, или есть куда более привлекательные места для захоронения.

— Я Брайан.

— А я Перреш, сын Перама. Сижу здесь, ужу. Иногда попадаются короли, иногда герои, а иногда — Браны. То Ардхенны, то мак Муйредайги, то Лейнстеры… Ты который?

Смертельная рана зудит.

Воспоминания льются на песок. Песок?

Брайан и не замечал, что под ним целое море песчинок. Он пропускает его сквозь пальцы, и на ладони остаётся несколько мелких ракушек. Брайан торопливо стряхивает их в воду.

Нет.

Он не будет больше вспоминать.

Ни неверие, ни мольбу, ничего. Они часто ругались. Это было давно. С рыбами невесело целоваться, ведь они могут проглотить твоё сердце. Этне вот проглотил. Не подавился. И, наверное, даже не заметил. Он ведь одни водоросли ел.

И бьётся теперь сердце Брайана где-то в глубинах какого-то другого озера. Горных озёр тысячи. Пойди отыщи нужное.

У Брана был волшебный котёл. Он умел воскрешать мёртвых. Но подожди, никакого не было от него толку давно почившим, покинувшим мир, ушедшим за пределы и за границы. Зато был толк от него в бою, когда на счету каждый ходячий труп, каждая лишняя рука, держащая меч, даже мёртвая.

Бран подарил этот котёл королю Ирландии, за которого вышла его сестра Бранвен. Плохо жилось ей в чужой стране среди чужих людей, потому и неудивительно, что она вскоре умерла.

И началась война. И келпи воевали с фэйри, и пришёл Рори с ангелами, каменными и крылатыми, которые закрывали свои лица и плакали каменные слезами. На Рори, кстати, была фланелевая рубашка, которую подарила ему жена. Настоящая шотландка, какой была Морег. Такая же рыжеволосая и такая же смелая, ведь и она была рядом с древним, очень древним существом, которого многие считали злом.

Война закончилась, как заканчиваются любые войны. Много хороших людей пришло на неё. Мало ушло.

Рори спас Ирландию.

Морег перешла ручей.

А Бран остался жив, потому что у него был волшебный котёл.

Ему отрубили голову, но и одной головы иногда достаточно для жизни. Только какая это жизнь — без сердца.

Рыбак улыбается. В глазах его отражается солнце. Бледное солнце тех, кто всё-таки не уснул. Белое солнце смелых, из света которого спустилось на землю войско господне.

Брайану хочется выть. Рана его болит. Воспоминания больше не проливаются на песок, они засыхают и превращаются в корку. Стоит шевельнуться — и от неё отлетает несколько кровавых частичек, похожих на осколки раковин.

Брайан смертельно ранен. Прямиком в душу.

Нет рядом с ним никого, кто бы взял его за руку и сказал «Не надо». И ещё — «Всё будет хорошо». Ему бы не помешала сейчас хорошая ложь.

Нет рядом с ним никого, кто запретил бы ему сдаваться.

Разве что рыбак.

— Какова же твоя история?

Рыбак вскидывает голову в удивлении, словно бы только что заметил, что с ним рядом кто-то сидит. Он-то рассказывал сказки пролетающим птичкам. Да той же голубой сойке, вон, на дереве сидит. Или солнцу. Солнце — хороший слушатель. Особенно такое, которому не жалко своего бренного тела для тумана, для реки и для всего мира.

— Не такая правдивая, как у тебя, Бран.

Брайана качает головой.

— У меня нет волшебного котла.

— А ты разве ещё не понял? Я твой волшебный котёл.

Брайан вдыхает очищенный дождём воздух, оглядывает зелёные холмы, за которыми лежат сотни горных озёр, которые ему ещё предстоит посетить, и понимает, что больше ему не нужен покой.

Ему нужно движение, нужны авантюры, нужно быть героем — чтобы не разочаровывать свою сестру.

Ему нужно искать своём счастье и унять гордость — потому что он может быть чужим счастьем, и его наверняка ждут.

Ему нужно слушать сердце, пусть оно и лежит где-то в холодной воде, но согретое теплом лошадиного нутра.

Ему нужно жить.

Что делает волшебный котёл? Возвращает к жизни.

— Метафорически, — добавляет рыбак, и Брайан видит поблёскивающий в седых волосах венец.

Он знает эту сказку.

Эту он додумал сам, потому что ни одна книга не могла ответить ему однозначно.

В высоком замке на берегу реки жил король, и было у него маленькое счастливое королевство, множество врагов и сын. Единственный, которого берегли, как зеницу ока, но от главной напасти молодых — любопытства — уберечь невозможно.

Правду говорят — не связывайся с фэйри. Не трогай их грибные кольца. Не пей их вино их крошечных кубков. Не танцуй с ними под полной луной.

Не освобождай их из капканов.

Юный принц однажды освободил фею.

Была она невысокой и ужасно смешно надувала щёки. В награду за спасение пригласила она мальчика на волшебный бал в честь солнцестояния. И принц, как самый настоящий наследник престола и начинающий дипломат, конечно, согласился.

Он прошёл за феей до полого дерева, в котором открывалась дверца. А за дверцей ждало его величайшее — и, увы, последнее — путешествие в его жизни.

Он ел, и пил, и танцевал наравне со всеми гостями на празднике. Он видел королеву фей и короля эльфов, познакомился со всеми князьями и даже с фрейлинами. Он обещал вернуться с золотом, с подарками, достойными королевского отпрыска. Но фэйри не пожелали его отпустить.

В волшебном мире прошла неделя — а в маленьком королевстве на берегу реки меж тем минуло без малого тридцать лет.

Одна из младших фрейлин сжалилась над принцем и отворила перед ним дверь. Из полого дерева в палую листву выпал уже не двенадцатилетний мальчик, а сорокадвухлетний мужчина, который теперь должен был стать королём.

Старый король был ранен в битве с каким-то из Бранов — может быть, в попытке заполучить волшебный котёл. Впрочем, люди говорят, что ранили короля тем же копьём, которым когда-то добивали бога, а такой вещицы не водилось даже у Брана. У любого из них.

Сын предстал перед отцом и своим народом. Его короновали — двенадцатилетнего мальчика в теле взрослого мужчины. Но не успел он проправить и дня, как во дворе появились разгневанные феи. Вернуть своего пленника в волшебную страну они уже не могли. Вместо этого недавно коронованный принц отправился на берег реки, с которого не смог бы уйти и за сотню лет. Сидеть на берегу было скучно, к тому же, король хотел приносить пользу своему королевству, поэтому он научился рыбачить.

Так и сидел он на берегу реки. Многое о нём говорили: что был он французом, что был дедом Галахада, одного из светлейших рыцарей Круглого стола, и заманил Ланселота к своим дочерям, зная о том, что именно его сыну предначертано найти Святой Грааль. Его называли «Королём-рыбаком», но на самом деле никто не знал, что именно он удит. Может быть, грядущие перемены. Может быть, свою удачу. А, может быть, то, что поможет ему преодолеть наложенной феями проклятье и вновь подняться на ноги.

Король-рыбак улыбается. На его проржавевшем насквозь крючке нет наживки. Он уже давно не ловит рыбу. Однажды он повстречал келпи, который не ел рыбу, но любил её ловить. С тех пор рыбак не голодает — хотя ему, по совести сказать, и не нужно вовсе есть. Он и без волшебного котла живёт и не думает пока умирать.

За его плечами замок давно превратился в руины. Отец его умер, и дочери умерли. Как умер и Галахад, и Ланселот, и все те, кто, согласно преданиям, строили лучший мир. В таком мире Браны — Брайаны — не должны стоять у самой кромки воды и думать о вечном покое.

Он удит не рыбу. Он удит тех, чьи раны смертельны и не заживают. Чьи души покалечены. Чьи мысли, как загнанный заяц, натыкаются только на одно решение проблемы. Чьи сердца не видят другого выхода.

За несколько столетий король-рыбак поймал немало. И люди, и нелюди — все могут ошибиться. Любой оступается, и так уж выходит, что на дороге тогда появляется незнакомец, удящий рыбу. Он приказывает тебе сесть и слушать. И ты его слушаешься. А он начинает рассказывать сказки. Истории, на первый взгляд нелепые, а на второй — полные смысла.

Это истории о тебе.

О твоих родных.

О том, кем ты никогда не станешь. О том, кем ты и не надеялся стать, но рыбаку лучше знать.

Белое призрачное солнце заменяет слепоту, ведь обычно именно она сопровождает прорицательский дар. Солнце это убаюкивает слабых духом, но потом — потом оно не даёт им заснуть. Рыбак заставляет заблудших проснуться. Открыть глаза. Увидеть мир заново.

Раны затягиваются. Медленно, очень медленно, иногда так же медленно, как сходятся материки.

Воспоминания больше не режут ножом. Теперь они похожи на лёд, а холод облегчает боль.

— Теперь я должен тебе помочь, — звучит почти как вопрос. Брайан не уверен. Он не знает, что ещё может сделать для метафорического волшебного котла. Что вообще можно сделать для того, кто отвёл тебя от опасного поворота?

— Уже помог, — король вытаскивает из реки удочку. На крючке поблёскивает маленькая серебряная рыбка. — Я же рыбак. Рано или поздно феи придут за уловом.

Сколько ему ещё ждать? Десять лет? Сотню? Тысячу?

Брайан стыдливо надеется, что феи не придут никогда. Заблудших, раненых душ много. Рыбаков мало.

Но он тут же отгоняет недостойные мысли. Что бы сказала Бриенна?

Ничего. Вмазала бы ему хорошенько. А Этне...

— Ты бы не утонул, — говорит рыбак. — Те, кого любят келпи, не могут утонуть.

— Зачем ты тогда со мной заговорил?

— Я рыбак. Я ужу. Ты — не самое страшное, что мне попадалось.

— Браны бывают разные… — вспомнил Брайан.

— Да-да… Лейнстеры, мак Муйредайги, Ардхенны… Ты который?

—Тот, который не уснёт, — ответил Брайан и зашагал к машине.

Слыхали? У него нет сердца!

Матушка Вьюга наклоняется к мадам Тремейн и шепчет:

— Вы слышали? У него нет сердца!

Мадам Тремейн удивлённо поднимает брови:

— Как так?

— Совсем! — в глазах у старушки плещется метель, нагоняя страху на окружающих. Проезжающий мимо ямщик морщится и поплотнее укутывается в плащ. Лошадка его бодро переставляет ноги — ей вовсе не страшно. Вьюга неодобрительно косится на довольную лошадиную морду, но сдерживает порыв и снежком в круп не кидается. Вот была бы она лет на пятьдесят помоложе!..

Её собеседница охает и качает головой, а заодно и веером, чтобы не грохнуться в обморок.

Ну и дела на свете делаются!

— У ентого-то, — торговец трещотками и флюгерами плюёт на землю. — У ентого-то, с Цветочной улицы, сердца нет.

— Гонишь, — хором отвечают мальчишки, сгрудившиеся посмотреть на флюгера. Им только дай поглазеть да потрогать то, чего хотя бы касался заморский ветер — и сразу приключение! Да разве ж тронешь флюгер в этой лавке, особенно если хозяин не пьян, и сна у него ни в одном глазу? Вот и приходится слушать его байки, развесив уши.

— Чой-то гоню? У меня уж лошадки-то нет, померла, скотинка... Бесси звали, как мою вторую жену, чтоб ей пусто было. От четвероногой Бесси и то пользы больше было.

Один из мальчишек — рыжий, веснушчатый, в зелёной курточке и смешном колпаке, вытягивает руку и почти шлёпает раскрытой ладонью по выкованной из жестянки фее. Всего ничего оставалось, а она возьми да повернись! Злющий Восточный Ветер!

Торговец, к счастью, ничего не замечает: жмурится мечтательно и теребит края старого шарфа.

— А любил я её как! Бесси бесполезную; конечно, глаз-то радовался, глядя на нее! Да и вышивала она прилично, хотя на кой нам была эта вышивка? Продавал за чарочку, пока дражайшая не видала. Вот и вся польза. Стал быть, есть у меня сердце.

Мальчишки глазеют на ожившие вдруг разом флюгера: танцующих балерин, бьющих крыльями петухов, выводящих немые трели невиданных птиц, злобных троллей и феечек с трепещущими крыльями. А торговец пытается перекричать их шум, ведь он вдруг осознал что-то настолько для себя важное.

— Есть у меня сердце, стало быть! Вот хорошо-то! Как хорошо! Хорошоооооооо!

Торговца слышит только ветер и несколько самых любопытных флюгеров. А трещотки не слышат ничего, и все звуки вокруг пытаются слопать. Нечего шептать всякие небылицы!

Нет сердца, подумать только!

— И сердце у него превратилось в нечто такое вот, — разбойница пинает ногой гнилое яблоко поближе к своей банде, а сама вгрызается в свежее, только что сорванное, и продолжает, уже чавкая. — И он его вынул.

— А потом зажарил и съел? — фыркает один из недавно принятых в банду, совсем ещё зелёных, как в деле разбоя, так и при виде открытых ран.

— Белый, вот ты скажи, — разбойница спрыгивает с яблони под аккомпанемент басовитого хихиканья её товарищей. — Съел бы ты кабанью голову, ежели ей волк бы побрезговал?

Сбитый с толку Белый на секунду задумывается, а потом усиленно мотает головой.

— То-то ж. Вот и этот не стал своё сердце есть.

— У него сердце, как кабанья голова? — ужасается Белый

Хихиканье превращается в хохот: сдерживаться даже ради атаманши не стоит, не то живот разорвёт.

— Надо тебя было Зелёным назвать, — возвещает разбойница, улыбаясь своей клыкастой улыбкой, и садится на землю, прямиком перед гнилым яблоком, которое до того пнула.

И не узнаешь точно, что лучше: вовсе сердца не иметь или носить сердце с червоточинкой?

Кому что. Кому как легче.

— Смотрит — а сердца-то у него и нет! Топнула ножкой и сбежала подальше от такого чурбана!

Для убедительности Хельга топает ногой, и подружки её смеются, глядя на покрасневшее лицо хозяйки дома.

Каждый четверг они собираются у неё, чтобы посплетничать, попить чаю и насладиться ароматом роз, которые выращивала служанка на первом этаже, в пристроенной к дому теплице.

— И правильно сделала! — Элиса убирает со лба вьющуюся прядь и со знанием дела продолжает. — Кому он нужен, без сердца-то? Такого полюбишь — и только хуже от этого. Сам-то полюбить — никак.

— А я его видела, — заговорщически шепчет косая Мэри. — Да-да, своими глазами, когда из церкви с маменькой выходили.

— И что? И как? — сыплется со всех сторон. — Какой он? Страшный, небось!

— Страшный, — соглашается Мэри. — Уши, как у слона, которого мне папенька из Индии привёз. Фарфорового. И челюсть — как у крысы.

Девушки визжат, делая вид, что заметили на полу грызуна. Надо же хоть как-то забавляться на чаепитиях, а то так и жизнь вся пройдёт.

Только Сэлли молчит. Она живёт на Цветочной улице. Она видела человека без сердца. Потому и молчит.

Ведь вдвойне страшно, когда бессердечные люди — красивы.

Господин с Цветочной улицы не любит цветы. Говорят, когда-то у него на чердачном балконе цвели розы, но те времена давно прошли — вместе с переменчивым ветром.

Господин с Цветочной улицы вечно ходит с тросточкой — чёрной, как грех, и во фраке — белом, как промозглый утренний туман. Под цвет собственных волос. У него нет возраста: вроде стар, а вроде бы и молод. Зависит это подчас от того, кто на него смотрит.

Иногда он слышит — краем уха — как говорят о нём люди.

Тогда он приходит домой, достаёт заваленную разноцветными шалями и засохшими цветами коробку и торопливо открывает её.

Нет. Оно всё ещё здесь. Никуда не делось с тех пор, как она подержала его в своих ледяных ладонях.

С каждым днём сердце тяжелело и тяжелело, пока не сделалось таким тяжёлым, что пришлось его вынуть — иначе ухнуло бы вниз само, невзирая на стенки из плоти.

И охота людям небылицы рассказывать? Есть у него сердце. Прямо тут, в ворохе шёлковых тряпок, укрытое бабушкиным платком, чтобы, не дай боги, не потрескалось.

Потом господин с Цветочной улицы закрывает коробку и убирает её на место. До следующего раза, когда услышит своё имя на улицах.

Спасать его приходит вовсе не Герда.

Та сбежала давным-давно, испугавшись долгого пути, холода и крови на босых ногах. Добрела до Вороньего дворца, охотно приняла в дар карету, да и умчалась, куда глаза глядят, счастье своё искать. В тёплые края.

А разбойница так и не узнала о мальчике, которого унесла на своих санях прекрасная, как ледяное кружево, женщина. И оленя отдавать не пришлось. Правда, она всё равно отпустила на волю весь свой зверинец, когда на землю пришла зима, а в её сердце — незваная весна.

Разбойница и стоит сейчас, скрестив на груди натруженные, загорелые руки, и смотрит прямиком в душу.

— Это у тебя, что ли, гнилое яблоко?

— Что? — ему приходится шептать, так уж удивлён. Такого вопроса ему ещё никто не задавал.

Разбойница фыркает и повторяет:

— У тебя, что ли, нет сердца?

Она не ожидала от него улыбки. Разве умеют улыбаться те, у кого сердца нет?

— Есть, конечно, — отвечает господин с седыми не по годам волосами и надевает на голову цилиндр, который до того держал под мышкой.

Вот тебе и все нелепые слухи. А так любопытно было. Тайна — и вдруг в городе, а не в осеннем лесу, где от волшебства отмахиваться приходится.

— Могу показать, — неожиданно даже для самого себя произносит бессердечный человек, и разбойница — так же неожиданно — идёт за ним следом.

В коробке лежит камень. Прозрачный, с белыми прожилками. Укутанный шалью.

— Не смешно, — говорит разбойница, а потом слышит мерный удар — такой, какой и должны издавать сердца — и видит, как на мгновение сжимается прозрачный «камень».

Господи с Цветочной улицы хмурится.

— Раньше оно так не делало, — признаётся он.

Разбойница опускает в коробку руку и тут же отдёргивает её. Холодно, как в аду, про который рассказывала старая атаманша. Ад этот лежит далеко на севере, за лесом, в стране вечной ночи — и в него почему-то верится.

— Я бы на твоём месте не…

Но разбойница уже опускает руку ниже, дотрагивается до ледяного сердца и тут же об этом жалеет. На прозрачных стенках вокруг белых сосудов остаются следы её пальцев. Алые, как кровь всех свободных разбойников Чащи.

Разбойница ругается, сдерживая слёзы, а человек-с-ледяным-сердцем-в-коробке вздыхает и выходит из комнаты. Он возвращается с бинтами, наверняка противной мазью и серебряными ножницами, а атаманша поспешно отворачивается. Ещё слёзы увидит.

Господин с Цветочной улицы, наклонившись, старательно обёртывает белыми лентами кровоточащие пальцы. Разбойница не может отвести глаз от его серебристой макушки. Нет бы смотреть на каминную полку и прикидывать, за сколько монет можно сбыть всё это добро матушке Вьюге.

— Звать-то тебя как?

— Кай, — повисает в воздухе ответ.

— А я Листопад, — смущённо выпаливает разбойница. — Мамка у меня суеверная, а осенние эльфы в здешних лесах злые… Всё равно все зовут меня Ли.

Чем короче — тем легче связываться с теми, кто в засаде, да новости о путешественниках-толстосумах получать.

Кай еле заметно кивает и продолжает свою работу.

Вечером разбойница собирает свою банду и толкает заранее подготовленную речь.

— Распускаешь? — озвучивает всеобщие опасения Белый, который ни слова из вдохновительной речи не понял.

— Олух ты, Зелёный, — разбойница смотрит на него с укором, почёсывая свои пляшущие веснушки. — Это ради дела.

Кай просыпается от стука. Когда-то так в его окно стучала Королева, а теперь — забинтованные пальцы рыжего листопада.

Она не здоровается даже: пролетает мимо, прямиком к заветной коробке. В руках у неё куча разбойничьих тулупов.

Она перетаскивает коробку к камину, разжигает огонь и скидывает поверх ледяного сердца свою ношу.

— Всей бандой скинулись, — гордо возвещает Листопад. В её зелёных глазах полыхает огонь.

Это не помогает. Как не помогает горячая ванна, кузнечные меха и жгучий перец. Листопад начинает всерьёз подумывать о драконьем дыхании — слыхала она, что живёт одна огнедышащая ящерица за лесом — но Кай берёт её заживающие руки в свои и заглядывает ей в глаза.

— Хватит, — вот что он говорит.

Ночью он просыпается от непривычной тишины. Не слышно мерного стука. Медленного и редкого — но всё же различимого. Не бьётся его сердце.

Коробка пуста. Окно, в стёкла которого когда-то въелся иней, распахнуто.

У господина с Цветочной улицы теперь на самом деле нет сердца.

А утром Листопад неслышно забирается в комнату. Идёт, пошатываясь, а в руках у неё — живое кровоточащее сердце, которое она отогрела собственным теплом, не зная, что когда-то его и заморозили так же — полными зимы руками.

Каю больно. Снова больно. И он плачет — за себя, за Герду и за покалеченные руки разбойницы. За все прошедшие в пелене зимы годы.

Так что же лучше: носить в груди кровоточащий сгусток боли, в который может попасть один из осколков злого тролльего зеркала, или не иметь сердца вовсе?

Спросите Кая.

А лучше подумайте сами.

В нашем сказочном меню

========== Лягушачьи шпажки ==========

Конечно, это должна была быть лягушка. Не стюардесса, не стриптизёрша и даже не какой-нибудь там байкер, которому самое место среди Ангелов ада — это было бы слишком просто.

Он смотрел на лягушку, зелёно-бурую, склизкую и очень удивлённую, а она —на стрелу, которая воткнулась в землю в опасной близости от её лап.

Время остановилось. Стало слышно, как где-то над болотом пикирует самолёт, а за ним с рёвом несётся один из Чудесных Юдов. Наверное, тот, у которого голов поменьше, он всегда отличался непредсказуемым поведением.

— Кажется, это твоё, — пролепетала лягушка, и да, по-другому и быть не могло. Она разговаривала. Наверняка получше некоторых царёвых знакомых.

—Моё, —выдохнул, наконец, Иван и потянулся за стрелой.

— Не в меня ведь целился? — лягушка смущённо потёрла лапкой основание головы. До ужаса человеческий жест.

— А ты того… заколдованная, что ли?

—Да нет. Полиглот я. На болото книг много выкидывают… вот я и…— зелёная неопределённо махнула куда-то в сторону. Смутилась, что ли?

— Аааа, — протянул царевич, отряхивая стрелу от грязи. Авось не узнает никто? По-тихому стрельнёт в сторону города — вдруг повезёт? Попадёт на двор к Василисе Яговне, у той целая фирма по производству реактивных ступ и передвижной недвижимости. Заживёт тогда…

— Так это… Тебе помощь, что ли, нужна?

Иван посмотрел на лягушку, потом на стрелу, а после и на свой лук, в который вцепился так, словно не было ничего на свете дороже. Ему совершенно определённо была нужна помощь.

— Не знаешь, где тут поблизости можно найти даму, которая не против была бы… ну…

Иван многозначительно прочистил горло. Лягушка непонимающе уставилась на него своими глазами-камешками, а потом вдруг просияла.

И махнула рукой.

— Пойдёшь туда вон, до горючего камня, а после — на север сто шагов.

— И куда стрелять?

— Сестра тебе моя там укажет.

— Говорящая?

—Разумная. Настолько, что молчит постоянно. Лапкой махнёт.

— Ага. Стало быть… — царевич сделал пару шагов в указанную сторону, а потом вернулся и неловко погладил лягушку по голове. —Точно не заколдованная?

— Будь спокоен, — лягушка зажмурилась и улыбнулась. Так, как умеют улыбаться только полиглоты.

— Спасибо тогда.

Иван скрылся из виду, и лягушка вздохнула. Поначалу она их действительно жалела, но после сорок первого, или, кажется, сорок второго ей сделалось всё равно.

У горючего камня ждала путника её сестра, заколдованная самым жутким образом — ждала, чтобы переварить царевича вместе с его кафтаном, луком, стрелами и честолюбивыми мечтами.

Осталось дождаться всего пятерых, и можно будет снова перелистывать страницы человеческими пальцами.

Целились царевичи из рук вон плохо.

========== Запечённые в солнце яблочки ==========

Жар-птица изогнула шею и посмотрела на царевну немигающим взглядом.

— Хорошая птичка.

Девушка вытянула вперёд руки, сделала шаг. Звякнули украшения на её головном уборе.

Жар-птица хлопнула крыльями. Отражённый от них свет рассеялся, и никто не успел вовремя прикрыть глаза.

Жар был такой, словно череп пробило раскалённым мечом-Кладенцом. Не то чтобы это было очень уж знакомое чувство.

Под крики ассистентов, одетых в лучшие защитные костюмы, смоделированные специально для этого задания, царевна добралась до дерева, на котором сидела птица. Ветви его раскалились докрасна. Золотые яблоки начали стекать по туннелям коры в ложбинки под корнями.

Девушка достала из-за спины припасённую корзинку, сплетённую из волос северных великанов и холодного дыхания позабытых всеми богов. Жар-птица вскрикнула, — звук был высоким и неприятным — но не сдвинулась с места. В её тёмных глазах сверкало пламя и раскалённое золото.

Вокруг дерева догорали останки дружины, отряжённой царевне в помощь.

— Василисушка-доченька! —царь, как был, в одной ночной рубашке, сбежал по ступеням вниз, туда, где гремела чужими костями царевна.— Принесла?

— Да, папенька, — Василиса стащила с головы шлем, и поправила толстую тёмную косу. Выглядела она сейчас наверняка неважно. А завтра ведь такая важная встреча!

Девушка откинула с корзинки крышку и запустила туда руку. От перчатки всё ещё поднимался пар. Добытые яблоки должны были быть ещё тёплыми.

— Славно!

Морщинистые пальцы царя вцепились в мягкую кожицу плода и оставили на ней вмятины.

Василиса вздохнула.

К следующей неделе от яблок не останется и следа. А ещё через месяц отец найдёт на лице новую морщинку. Придётся тогда снова облачаться в заколдованный бабкой доспех и топать к болотам за благословением и заветным клубочком. Дорога к дереву с молодильными яблоками каждый раз менялась — не найти просто так.

Царь с завидным упорством посылал с дочкой всё больше богатырей. Какой в этом смысл? Всё равно принесёт Василиса в корзинке несколько костей, вот и вся память.

Жар-птица становилась всё злее. Может, однажды она спустится с насиженной ветки, и тогда Василису не спасёт никакое волшебство.

Всё больше нужно было папеньке молодильных яблок, всё быстрее заканчивались запасы.

Иногда Василиса хотела опоздать. Не то чтобы она желала поскорее занять престол… вовсе нет.

Иногда она думала, что на самом деле птица – это Солнце, а дерево – весь мир. Что тогда такое золотые молодильные яблочки? И что будет с миром, если сорвать их все разом?

А иногда…

— Василиса! Помоги-ка папеньке с короной!

Иногда она вспоминала, что видела в глазах Жар-птицы его смерть. Но никому об этом не говорила.

Осталось совсем недолго.

========== Верное сердце на углях ==========

Царевна не только не умела смеяться. Она была хмурой, как осеннее небо, красивой, как входящая в полную силу река, а ещё была жестокой, но об этом Иван узнал, конечно, не сразу.

Поначалу он сумел сделать так, чтобы на губах её сиятельства промелькнула тень улыбки, родная сестра джокондовской, а уж потом, получив руку и сердце вожделенной девы, узнал, как они были холодны.

В её королевстве листья на деревьях не превращались в багряное золото - сразу в чернёное. В её королевстве по ручьям и рекам текла мёртвая вода, а жар-птицы давно истлели и теперь от каждого порыва ветра грозились рассыпаться пеплом. В её королевстве самоходные кареты дымили, как светские львицы, и никогда и никому не давали дороги.

Серому Волку в её королевстве не нравилось.

И поначалу Иван понять его, своего старого друга, никак не мог. Разве северный ветер не задувал по вечерам прямиком во дворцовую трубу чудесные сказки? Разве стаи чёрных ворон не усыпали своими мягкими перьями царское ложе? Разве отец царевны не отодвинул свои немощные кости и не умчался жить на какой-то далёкий остров, поближе к какому-то очень важному дубу и оставил трон на наследников?

На него, конечно, присела царевна – на самый краешек, чтобы не прогневать отца, у которого был неплохой слух и обострённое чувство справедливости. А присев, вдруг стала меняться, день ото дня, и становилась холодной, очень холодной, ещё и ещё холодней, словно северный ветер теперь рассказывал своим истории прямиком ей в уши, и оттуда они попадали в сердце и покрывали его заморским инеем, слой за слоем.

Однажды поднялась утром царевна и охнула, и прижала ладонь к груди, и закусила вечно поджатые губы. Сказала:

— Милый Иванушка. Иванушка красное солнышко. Иванушка, ненаглядный мой. Добудь-ка мне сердце горячее.

И поначалу засмеялся Иван: что за глупое сердце девичье, как будто мало ей своего, иль того, что вверил ей супруг дорогой.

А она не смеётся, всё хмурится. Говорит, неси сердце верное, самое верное во всей стране. Неси сердце зверя своего серого, да на углях пропечённое, с маком и яблоками.

Но разве мог Иван вынуть сердце верное, то, что кровью за него обливалось, что от страха замирало, когда хозяин его поливал раны смертельные мёртвой водой, а после прыскал в лицо живой водой, и молился своим звериным богам?

Пошёл царевич в избу чёрную, где отдыхал Серый Волк после дня в лесу, после охоты знатной. И с тех пор не видали в том королевстве ни волков, ни царевичей, только дым от углей, на которых пеклись сердца верные, самые верные чужие сердца, какие только смогла найти царица.

Да только ни одно из них так и не растопило её ледяного сердца, и заросло её королевство льдом и снегом, и северный ветер нарёк ту землю своей.

А царевич, говорят, снова стал просто Иваном, да так с Серым Волком службу людям и служил, пока не пришло их время испить мёртвой воды и пройти своей последней тропой.

Услуга за услугу

Ей было двадцать, у неё в волосах застревало солнце, ботинки оставляли на лужах беспокойные круги.

Корзинка осталась в траве, пустая и ненужная — никакой больше выпечки после восьми вечера, никаких долгих походов через весь лес, никаких витиеватых тропинок.

С лезвия топора, свисавшего с пояса, капала кровь и оставляла разводы на светлых чулках.

Она торопилась.

***

Внутри неё кипела Атлантида, за её спиной хлопал плащ, как хлопали крылья лебедей, летящих в страну, куда уходит от нас солнце.

Руки её горели от долгой работы, волдыри не желали сходить.

Перед глазами её мелькали перья, сотни сброшенных без оглядки перьев. Она знала о полётах больше, чем птицы, а о колдовстве — больше любой ведьмы.

Клетка подрагивала в такт ходьбы, голубая сойка тревожно клекотала.

Её давно уже ждут.

***

Она родилась с огнём внутри, а исчезнет с темнотой в сердце.

Вода потушила пламя. Больше не придётся прыгать через ручей и ждать, когда появятся на дороге мокрые следы. Больше не нужно беспокоиться за отца, за городок внизу и за сохранность сетей.

С оборотнями справляться она научилась. Да только не со всеми.

Она шла босиком, словно по песку и податливому илу, а на деле — непривычной траве.

И прибавляла шаг.

***

На белом платье — разводы от пепла, в волосы вплелся запах пожара.

Она отомстила за всех заколдованных птиц, даже тех, что никогда не звали знакомым именем. В руке — лоскут лживого одеяния епископа, в другой — корона глухого к мольбам короля.

Однажды она забрела далеко от дома. Должно быть, на самом деле она так и не вернулась.

Слышался ей хриплый старушечий голос.

— Прощай, Захиэль! Как глянет...

Что же там дальше было?

Слышался ей клёкот сотни птиц, а в нём — человеческие голоса.

Остался только один поворот.

***

Они встретились на перекрёстке.

Та, что с северных гор спустилась, присела на алый плащ. С топора стекала синяя кровь келпи.

Та, что с из южного леса вышла, бряцнула связкой жёлтых волчьих когтей.

Та, что с западного побережья вернулась, кинула в пыль корону и церковные регалии.

Та, что из восточной чащи выбралась, опустила на траву клетку с голубой сойкой. Сказала совсем молодым голосом:

— Прощай, Захиэль! Как глянет месяц в клеточку, ты развяжись — и прощай.

И вместо сойки - знакомый силуэт, знакомое лицо, знакомое имя.

И разошлись: все по одиночке, а Йоринда с Йорингелем, потому что так испокон века повелось.

Не летали певчие птицы одиночками.

_____________________________

"— Прощай, Захиэль! Как глянет месяц в клеточку, ты развяжись — и прощай." —из сказки "Йоринда и Йорингель"

Принцесса Бен

— Они с принцем поженились и жили долго и счастливо?

— Ммм, нет. (с)

В королевстве, которое лежало среди самых высоких гор в мире, жили-были король с королевой, которые всё делали правильно. Король нашёл суженую в дальнем походе и победил чудовище, чтобы забрать её домой. Королева с детства знала, что её похитят, только ожидала дракона, а не мерзкого василиска, которому и в глаза-то было не посмотреть. Подданные доблестного короля и прекрасной королевы жили в довольстве и процветании, высокие горы защищали королевство от неприятеля, а последнее чудовище было убито во время спасения королевы. И всё было хорошо.

Не рано и не поздно, а в самый нужный момент королева понесла. Так как король всё делал правильно, он разослал с птичьей почтой приглашения на крестины и стал ждать счастливого дня.

Но несмотря на все свои волшебные силы, феи, как добрые, так и злые, не смогли перебраться через окружавшие королевство горы, и на празднество явилась одна-единственная гостья — та, что жила у подножия одной из гор, лесная колдунья со звериным оскалом. Она поднялась по ступеням дворца, прошла в украшенную по случаю залу, опустилась за накрытый стол и принялась есть и пить. А когда насытилась, поправила свой алый плащ, сверкнула глазищами и склонилась над колыбелькой.

— Сегодня четверг? — спросила она немного хриплым — наверное, от простуды — голосом.

— Да, — неуверенно произнесла королева, борясь с желанием отогнать больную от своего дитя. По всем правилам приглашённая волшебница должна была одарить дитя красотой, или счастьем, или умением всегда выигрывать в покер и морской бой, и откланяться. Ну, может быть, ещё забрать с собою пару золотых тарелок.

Вместо этого колдунья скинула капюшон — её подбитый мехом плащ упал под ноги королю, — прищурила один глаз и внимательно посмотрела на ребёнка. Дитя посмотрело на неё в ответ.

— Так и знала, — колдунья резко выпрямилась и победно улыбнулась — так, словно только что нашла ответ на самый главный вопрос жизни.

— Что? — королева посмотрела на ребёнка, но не увидала ничего предосудительного. — Что такое?

— У вас тут проклятие, — гостья невозмутимо подняла с пола плащ и звучно высморкалась, даже не извинившись. Манеры её оставляли желать лучшего.

— Как? Откуда? — охнул король. Ведь они всё делали так правильно.

— Климат, — пожала плечами колдунья. — Близость неприступных гор. Слишком высокий показатель счастья в стране. Да что угодно. Проклятия, знаете ли, встречаются гораздо чаще, чем все о них думают.

Королева поджала губы и вытащила малютку из колыбели, чтобы прижать к груди и никогда-никогда не отпускать. Все матери считают, что могут защитить детей от любой напасти на свете, если просто не будут выпускать их из виду.

— Неужели ничего нельзя сделать? — король сжал руки в кулаки, а гостья беззаботно почесала за ухом, словно встречалась с проклятиями каждый день. Впрочем, может, так оно и было на самом деле.

— Когда проклинает фея, она имеет привычку тут же озвучивать, в чём подвох. В случае с проклятиями врождёнными всё не так-то просто, — колдунья запахнула плащ, и в одном из потайных карманов предательски звякнула серебряная посуда.

— Но вы же волшебница!

Гостья взмахнула рукой и вытащила из складок алого плаща меч. Самый обычный на вид, нечищенный и тусклый, с тёмной рукоятью. Видимо, этим жестом она пыталась доказать, что вовсе не шарлатанка.

— Я могла бы смягчить заклятие какой-нибудь из своих коллег, но, увы, с четверговыми проклятиями так не выйдет. Единственное, что я могу сделать — так это подарить имя.

— Имя? — испуганно пробормотала королева, покрепче прижимая к себе дитя. Она провела не одну ночь, перелистывая старые справочники, словари имён и записи о королевской генеалогии. Неужели все её старания были зря?

— Имя, — подтвердила лесная ведьма. — Это лучшая защита из всех, что только можно придумать. Многие не называют своих истинных имён в страхе, что вместе с именем передадут вопрошавшему власть над собой. Но если имя носить гордо и без страха, оно станет твоим щитом.

Король был очень вежливым и всё ещё не хотел отступать от своего правильного пути, а потому не указал гостье на то, что её-то имени как раз не знает никто в королевстве. Вместо этого он встретился взглядом с супругой и медленно кивнул.

Лесная колдунья прислонила меч к деревянной колыбельке, изукрашенной золотом и задрапированной легчайшим шёлком, и подошла к королеве.

Шёпот её был таким тихим, что даже король и королева не сразу разобрали, что же она произнесла. А когда разобрали, было уже слишком поздно — гостья испарилась, оставив после себя только забытый тёмный меч, запах лесной тьмы и подарок, который должен был однажды превратиться в щит.

Отныне принцессу маленького счастливого королевства звали Бен.

Это не было сокращением, хотя родители её, конечно, делали вид, что настоящее имя инфанты — Бернадетт, благородное и древнее, и когда-то его носила прапрапрабабушка героического короля, вырастившая неприступные горы. Народная память гораздо крепче, чем книжная, и жители королевства помнили, что горы растили сиятельные братья-короли Вильям и Иаков, а никакая не Бернадетт, но они промолчали, чтобы не расстраивать зазря своих любимых правителей. Ведь кому приятно, когда в него тыкают его же ошибками?

Конечно, иногда это делать просто необходимо, но этв никому не причиняла вреда: сиятельные короли не были забыты, и никогда забыты не будут. В их честь даже устраивали Турнир Сказителей — на юге страны, каждый год прямо перед Тыквенными неделями.

Переименовать ребёнка — тоже, казалось бы, дело невеликое. Но к новорождённой принцессе просто никак не могло пристать никакое другое имя. Королева называла её Мэри и после этого неизменно морщилась. Король однажды ласково обратился “Елизаветой”, и принцесса тут же залилась слезами, а августейший монарх в тот день долго не мог уснуть. И тогда решено было снова всё делать правильно. Только вот ни король, ни королева, ни тем более маленькая принцесса не могли знать, что правильно — это не всегда согласно букве законов, и уже совершенно точно не всегда так, как должно быть.

Принцесса росла, а вместе с ней росли её имя и её проклятие. Только королевство оставалось прежнего размера. И такое это было хитрое проклятие, что король и королева узнали о нём не сразу, а только через год, незадолго до празднества первого дня рождения юной Бен. Всем известно, что маленькие дети спят беспокойно, и для родителей первые несколько лет их жизни — тяжкое испытание. Но принцесса Бен спала тихо и никогда никого по ночам не беспокоила, что уже само по себе было чудом и походило на дар от какой-нибудь крёстной феи, пожелавшей остаться неизвестной.

В ту летнюю ночь, очень душную и очень ленивую, королева-мать проснулась от того, что маленькая принцесса захныкала во сне, словно ей снилось что-то неприятное. Королева подошла к колыбельке, протянула к дочери руки и так и замерла на месте. На её крик сбежались все дежурившие в коридорах стражники и её супруг: первые при полном параде, второй — завёрнутым в простыню, но с короной на голове.

В колыбельке принцессы преспокойно лежал маленький мальчик примерно того же возраста, что и дочь королевской четы.

— Подменили! — голосила королева.

— Догнать и отыскать! — кричал король.

— Ампф, — фырчал ребёнок в кроватке и тянулся к подвешенным над ней золочёным птичкам.

Замок не спал всю ночь, королевская гвардия прочёсывала всю страну от подножия восточных гор до подножия западных, а королева-мать сидела возле колыбельки и смотрела на младенца. Тому, казалось, чужие взгляды совсем не мешали: мальчик спокойно спал.

Утром крик королевы зазвучал громче прежнего. Слуги потом божились, что от этого ора стены затряслись вплоть до кухонных подвалов и небольшой темницы, в которой уже много лет никто не сидел, хотя замки и петли там регулярно смазывали — просто на всякий случай.

Вызванная во дворец скоростной соколиной почтой лесная колдунья рассмеялась и торжественно объявила, что никогда не ошибается с именами. И чт необходимо всё-таки смотреть на всё позитивно, подавать народу пример: теперь им хотя бы известна природа четвергового проклятия.

Так Бен и росла: днём принцессой, ночью принцем. Поначалу очень удивлялась тому обстоятельству, что другие дети не умеют так же. А после вычитала в одной из самых толстых библиотечных книг, что так не умеет никто. Ей это показалось странным: в конце концов, должен же быть у человека какой-то выбор. Не все ведь хотят родиться девчонками, как не все жаждут расти мальчишками. Странно, что это вообще называли “проклятием”.

Королева плакала по ночам: Бен утешал её ломающимся мальчишеским голосом, сообщая, что после совершеннолетия ситуация может измениться — об этом ему тоже сообщили книги, — и королева начинала плакать ещё сильнее. Король жалел, что однажды принцесса нашла свою старую колыбельку, а рядом с ней — позабытый всеми меч, тот самый, что лесная колдунья вытащила из складок своей алой мантии, и решила во что бы то ни стало научиться им владеть.

Принцесса прочитала все книги в библиотеке и поняла одно: проклятия мог разрушать только настоящий герой. В их маленьком королевстве было не так уж много героев. А если уж в самом деле браться за подсчёты, то ни одного, ведь король, хоть и был в молодости знатным воином, променял свой меч на корону и семью.

Маленькая принцесса знала, что в этом деле ей сможет помочь только колдунья, и потому завернула в тряпицу свежий хлеб и парочку яблок, надела свой ночной наряд — пару добротных штанов, рубашку с перламутровыми пуговицами и удобные сапоги — и отправилась в путь.

Бен выскользнула из дворца вместе с последними лучами заходящего солнца и ступила на дорогу уже мальчишкой. Он растрепал свои огненно-рыжие волосы, вывернул карманы — чтобы разбойникам на дороге сразу было понятно, что, кроме еды, поживиться тут явно нечем — и уверенно зашагал на восток, к корням Деревянных гор.

На мосту через реку Песенку он остановился, чтобы поесть. Хруст яблока услышал живущий под мост тролль и тут же выглянул из-за камней. По королевскому указу тролли теперь не загадывали смертельных загадок, а регулировали движение речных судёнышек и иногда развлекались лёгкими спорами. Ничего криминального вроде “Оторву тебе руку, если не назовёшь всех королей соседних стран в порядке убывания величия”.

Тролль принюхался и поводил ушами. Все тролли умеют так с самого детства, и некоторые развивают эту способность до небывалых высот и после участвуют в соревнованиях. Ему пришлось ещё больше выглянуть из-под моста — уж очень притягательный запах был у яблока.

Бен замер на месте и уставился на тролля во все глаза. Он выглядел совсем не так, как на картинках в библиотечных книжках, одобренных для прочтения мамой. И уж точно совершенно не так, как описывал его отец, а ведь он был не абы кто, а самый настоящий герой, и должен был повидать немало троллей. Наверное, внешний их вид зависел от местности, подумал Бен: этот вот экземпляр был покрыт островками тины, ракушками и обладал самыми большими ушами из всех, что когда-то доводилось видеть королевскому отпрыску.

— Стой, кто идёт, — пробормотал тролль согласно заученному Уставу Транспорта, Дорог и Сопутствующих Ориентиров. — Куда идёт и откуда. Предъявите бумаги, если... Эээ... Имеются. Отчество тоже предъявите.

— Идёт Бен, без бумаг, к Деревянным горам.

Тролль пробормотал что-то похожее на “Плохо, что без бумаг... Или хорошо” и почесал затылок огромной когтистой лапой. С пальцев его в реку посыпались куски глины.

— Цель виззита, — хранитель моста произнёс это именно так, с двумя “з”, которые теперь эхом отдавались у Бена в ушах. Уж больно громкие были.

— Снятие проклятия, — мальчик аккуратно положил огрызок обратно в котомку — ну не мусорить же на территории тролля, в самом деле! Так поступают только самые глупые дети, о которых потом напишут только особо поучительные и особо короткие сказки.

— Яблока не найдётся? — официальный тон и тщательно выговариваемые слова вдруг исчезли, и на Бена уставилась пара серых глаз, больших, как чайные блюдца. Принц (который, конечно, родился принцессой, но, согласитесь, очень странно называть мальчика “принцессой”, если на то нет особой нужды) протянул второе яблоко троллю, и тот схватил его с малюсенькой ладони одним из своих когтей. Бену было немного страшно, но он знал, что герои не должны испытывать страха, ну или хотя бы уметь тщательно его скрывать, потому не поддался порыву зажмуриться. У него на поясе висел тёмный меч, подарок феи на крестины, но пользоваться им Бену без особой надобности не хотелось. Да и что с того: тролль вежливо попросил поделиться едой, да ещё и поблагодарил после. Манерами не обделён, а королева-мать всегда говорила, что всякое существо с манерами лучше существа без оных. Бен этой точки зрения не то чтобы придерживался, но сейчас эта мысль пришлась как раз кстати.

— Хочешь напоследок загадку? — пророкотал тролль, забираясь обратно под мост.

Бен кивнул, и его рыжая шевелюра сделала кивок вдвойне убедительным.

— Что будет, если отнять у птицы крылья?

Бен прошептал про себя вопрос ещё раз, чтобы лучше понять великана, и тут же выпалил:

— Она отыщет другие.

Тролль удивлённо приподнял зелёные брови, из которых торчала осока, и хмыкнул.

— Передавай привет Деревянным горам, маленький Бен-без-бумаг.

С этими словами тролль исчез под мостом. Бен перегнулся через парапет, но так и не смог разглядеть своего нового знакомого. В книгах всё-таки пишут правду: тролли — мастера маскировки, когда дело касается мостов.

Деревянные горы, к вящему разочарованию Бена, вовсе деревянными не были: такие же каменные, как и все остальные. Разве что, если присмотреться, можно было разглядеть на вершинах силуэты звериных голов: Кленового Лиса, Звёздного Койота, Тёмного Волка и Безрогого Оленя. Принц знал, как они называются, потому что им была посвящена целая глава в “Истории королевства, окружённого неприступными скалами”. Домик лесной колдуньи стоял в тени скалы с Тёмным Волком, и Бен бесстрашно пошёл вперёд. Дорогу ему до сей поры освещала полная луна, а теперь она скрылась за тучами, и приходилось идти очень медленно и очень осторожно. Да, иногда Бен умел ходить и так. Дети много чего умеют, да только взрослые, чересчур о них беспокоясь, не многим дарам позволяют развиваться так быстро, как следует.

Из трубы над домиком валил приветливый дым. Бен покрепче сжал рукоять своего клинка и ускорил шаг. И тогда из-за деревьев выскочил на дорогу волк — словно вышел из-под скалы, из самой густой тени. Бену пришлось смотреть на зверя снизу вверх. Оба не двигались.

Волк, казалось, с любопытством разглядывал человеческое дитя, по глупости забредшее чуть ли не на край света. Бену сделалось так страшно, что он попытался вытащить из ножен меч: руки его дрожали, но, в конце концов, лезвие протяжно лязгнуло в ночной тишине. Волк наклонил исполинскую голову и зарычал. В это звуке не было ничего страшного. Бен прислушался и вдруг понял, что Волк смеётся.

— Кто там пожаловал, Серый? — голос колдуньи был моложе, чем думалось Бену. Она вышла из дома, не опираясь на клюку и даже не кося на один глаз. Надо сказать, выглядела она так, словно только что выползла из постели и не ждала никаких гостей. Бен опешил. Колдуньям полагалось знать если не всё, то очень многое, и среди этого многого просто обязан был быть пункт “Когда ко мне придут за советом особы королевской крови”.

— У него твой меч.

Из пасти Волка вырвалась вполне себе человеческая речь. Голос его был низким и немного странным, словно говорящий сидел на дне колодца. Бен подумал, уж не проглотил ли этот огромный зверь какого-нибудь бедолагу?

Волшебница поправила накинутый на плечи алый плащ, зевнула и медленно подошла к принцу. Тёмный клинок в его руке больше не дрожал.

На вид ей было не больше двадцати, хотя Бен знал, что она живёт у Деревянных гор с тех пор, как эти горы выросли до самых небес. Колдунья положила ладонь на рыжую макушку и улыбнулась:

— Привет, Бен. Ну ты и далеко забрался, только погляди!

В доме у колдуньи пахло травами и свежими опилками. Она заварила чаю, внимательно выслушала принца и сказала:

— Утро вечера мудренее.

Бен знал, что со взрослыми лучше не спорить: не только потому, что они много знают, но и потому, что, если они в чём-то уверены, то уж очень сложно переубедить их в обратном. Утро вряд ли было мудрее чего бы то ни было, но спать маленькому принцу всё-таки безумно хотелось. Путь был не самый близкий, да и тепло, которое разлил по венам чай, убаюкивало лучше всякой колыбельной.

— Что будет, если отнять у птицы крылья?... — пробормотал Бен, утыкаясь носом в свои сложенные на столе руки. Через пару секунду он уже спал.

Серый перенёс его на одну из кроватей, у самой печки. После они с волшебницей сидели на лавке, откуда было видно, как беспокойно спит проклятая принцесса, и колдунья задумчиво вертела в руках свой старый меч.

— Что будет, если отнять у птицы крылья?

— У которой птицы? — отозвался Волк, касаясь плечом плеча девушки.

— Она забудет, что когда-то ею была, — выдохнула колдунья, игнорируя бормотания своего стража. — Но обязательно отыщет новые.

Бен проснулась от солнечных лучей, ласково щекочущих её щёки. У колдуньи, похоже, и перины в доме были волшебные, потому что принцессе не хотелось подниматься — хотелось остаться тут и проспать целых сто лет.

В дверном проёме появился какой-то незнакомый высокий мужчина в подбитом мехом плаще, и Бен потянулась было к поясу, а потом заметила, что глаза у незнакомца звериные. И очень знакомые. Когда он заговорил, Бен поняла, что и голос его уже слышала. Ночью, под светом полной луны.

— Тебя ждут, — сказал человек, скинувший с себя шкуру Волка.

Под окнами домика колдуньи стояла королевская конница и половина королевской рати. А ещё очень встревоженная королева и очень хмурый король, которые думали, что дочь пойдёт по их стопам и всё будет делать правильно. И, конечно, ошибались, как ошибаются многие правители.

Волшебница пила чай, сидя на лавке. Она протянула выскользнувшей из кровати принцессе тёмный меч и сказала:

— Проклятия снимают герои, в этом ты права. Но все герои когда-то были маленькими, Бен. И не у каждого был такой замечательный меч.

Королевский эскорт увёз принцессу домой, в замок с развевающимися флагами, подальше от Кленового Лиса, Звёздного Койота и Безрогого Оленя, колдуньи в красном плаще и её Тёмного Волка, мимо тролля под мостом, мимо засаженных пшеницей полей, мимо счастливого народа и возвышающихся до небес скал.

Уже дома, в тени вишнёвого сада, принцесса вспомнила, что забыла передать привет Деревянным горам. Она сделала выпад мечом, перевернула страницу в самоучителе по фехтованию, сверилась с картинками и решила, что передаст его в следующий раз.

Принцесса росла, и с каждым годом меч в её руке становился всё более живым, ночи её становились всё длиннее, а утра всё ленивее. Бен частенько заглядывал к колдунье под сенью темноты, чтобы поговорить о героях, выпить душистого чаю и помолчать вместе с Волком. С теми, в ком живёт зверь, всегда очень удобно молчать. Из такой тишины узнаёшь больше, чем из иных книг или длинных философских разговоров о природе бытия.

В маленьком королевстве среди гор, как вы помните, не осталось никаких чудовищ, и принц сражался с пугалами и воображаемыми противниками, пока однажды Волк не вышел вслед за ним во двор, не скинул свой меховой плащ и не вытащил из-за голенищ два изогнутых кинжала.

В день, когда принцессе исполнилось тринадцать, Тёмный Волк подвёл её к самому подножию своей скалы и сказал:

— Лучший друг настоящего героя — дорога. И тебе пора отыскать свою.

Из волчьей тени появилась ведьма в алом плаще, и в руках у неё был свёрток, а в свёртке — эбеновые крылья, выточенные из Деревянных скал и раскрашенные огнём. На них без труда можно было перелететь через неприступные горы.

Никто не заметил, что принцесса каждый вечер вылетала из окна своей комнаты, одевшись в тёплые штаны и куртку, чтоб не продуло на ветру, а возвращалась глубокой ночью. Однажды за завтраком королева вдруг прочистила горло, как всегда делала перед оособо важными разговорами, приподняла одну бровь, чего не было заметно за утренней газетой, и заговорила со своей зевающей дочерью:

— Говорят, по ту сторону гор, в Большом Мире, появился новый принц. Геройствует направо и налево, исчезает прежде, чем наградят, и никто не знает, откуда он появился. Принцы имеют обыкновение рождаться, но этот, похоже, появился из воздуха. Представляешь?

Бен притихла и одним могучим глотком проглотила кусок бутерброда, который не успела прожевать.

— На то Большой Мир и Большой, столько в нём всякой всячины, — пожала плечами рыжая принцесса.

— И то верно, — королева поджала губы, но газету не опустила.

— Раз этот ваш принц такой герой, вдруг он снимет проклятие? — произнёс король, опустив в банку с джемом нож.

Из повисшей в столовой тишины можно было бы сшить очень прочную и очень большую скатерть.

— Да как он сюда попадёт-то, — нервно хихикнула принцесса.

— Горы уж слишком за последние годы выросли, дорогой, — одновременно с дочерью проговорила королева. — Стоит поменьше их поливать.

— Глупости говорите. Всякий настоящий герой любые горы свернёт ради подвига, — авторитетно заявил король и ударился в воспоминания.

Он не заметил, как принцесса выскользнула из зала, чтобы потренироваться с мечом в саду, а королева задумчиво окинула взглядом портреты, висевшие на стенах.

Где-то между королевскими дневными балами и полными приключений ночами принцесса выросла. По старинной традиции всем принцам из соседних королевств отправили по птичьей почте её портрет — написанный, конечно, при дневном свете. На полотне принцесса Бен сидела неподвижно, смущённо сцепив руки и кротко улыбаясь — словом, почти не была похожа на себя настоящую. Даже платье на портрете принцесса надевала только раз, на празднование своего шестнадцатилетия.

Одна радость: попасть в маленькое королевство, окружённое горами, всё ещё было весьма проблематично. Даже для героев — или тех, кто считал себя героями. Но каждый принц, которому был послан портрет из маленького, окружённого горами королевства, отправил своё изображение в ответ. Бен разглядывала их на досуге и прикидывала, сколько пернатых надрывалось, таща все эти холсты, закованные в драгоценные рамы: казалось, каждое королевство пыталось похвалиться своим богатством.

Принцессе же было дело только до одного принца — того, который на раскрашенных крыльях летал в Большом Мире и совершал подвиги с тёмным мечом в руках. Так она и заявила в один из сонных дней, после того, как из далёкого западного королевства стая диких гусей притащила портрет с рамой, инкрустированной рубинами размером с голубиное яйцо.

— Говорил же, что для настоящего героя нет никаких преград, — обрадовался король и потёр в предвкушении руки. — Когда мы с ним познакомимся?

Королева закатила глаза, а принцесса подумала о том, что родители её и так с этим принцем знакомы. Всю жизнь всё-таки под одной крышей живут.

— Скоро, — выпало у Бен изо рта, прямо как жаба из той сказки про ложь и колодец, которую однажды рассказал ей Волк.

— Скоро, — хмыкнула её мать. — Что ж у вас, стало быть, любовь?

Бен знала о любви предостаточно для того, чтобы кивнуть. Любовь к себе, в конце концов, тоже считается. А уж саму себя Бен считала если не великолепной, то, по крайней мере, очень храброй.

И, как водится, в один из ничем не примечательных четвергов в окно принцессовой спальни вежливо постучались. Бен вскочила с постели, бормоча “Я не сплю, я не сплю” и чуть не врезалась в сидящую на подоконнике сову. Принцесса видела в лесах у Деревянных гор много сов, но такой — никогда. Она была большой и абсолютно белой: только умные чёрные глаза смотрели на Бен с плохо скрываемым беспокойством.

— Скажите, вы Бернадетта?

Девушка, ещё не до конца проснувшаяся, кивнула.

— Тогда получите.

Сова аккуратно положила на подоконник прямоугольный свёрток и была такова.

Бен сдула в сторону лезущую в глаза рыжую чёлку и сорвала со свёртка тонкую пергаментную бумагу. С холста, самого обычного, какой можно купить на ярмарке в любой деревне, глядели на неё самые красивые глаза, которые она только видела в своей жизни. Ярко-голубые, как осеннее небо, с синевой, скрытой в самой глубине, как бывает только с океанами в шторм. Ей показалось даже, что, если присмотреться, то в них можно было разглядеть далёкие звёзды.

Когда Бен смогла-таки оторваться от чужих нарисованных глаз (если акварельные на неё так подействовали, то что же будет, если посмотреть в настоящие?), она заметила, что и всё остальное, к глазам прилагающееся, было очень даже ничего. Не полновесная красота западных принцев, обрамлённых сапфирами и изумрудами, не эфемерное изящество восточных наследников, усыпанных ониксами и опалами, не грубая сила южных воителей, оттенённая агатами и алмазами... Лицо на портрете не было прекрасным, за исключением, конечно, глаз, но в обманчиво хрупких его чертах таилась сила. А истинную силу Бен умела уважать.

Из ступора принцессу вывела вернувшаяся на подоконник сова.

— Извините, — проговорила она, от смущения ухнув в конце. — Кажется, произошла ошибка. Боюсь, мне придётся это забрать.

Сова вытащила из онемевших пальцев принцессы холст — без всякой вычурной рамы, надо сказать — и распахнула крылья.

— Эй, погоди, — Бен мотнула головой, и рыжие волосы снова полезли ей в глаза.

— Куда ты это несёшь?

— Одной старой леди, которая коллекционирует ещё более старые вещи.

— Ты знаешь, кто тут изображён?

— Да, — ухнула птица. — Это очень печальная история. Но я весьма тороплюсь и не могу тебе её рассказать.

— А кто сможет?

— Та старая леди, конечно.

И тогда Бен вытащила из шкафа подарок Деревянных гор и впервые встала на крыло при свете утреннего солнца. Угнаться за совой было не так уж и сложно.

Старая леди была не просто старой: она выглядела древней, словно возраст её почти сравнялся с горами, по другую сторону которых она жила. Дом её был большим и пустым, в половине комнат росли дикие цветы, а в другой половине плодились летние сны, которые потом улетали в поисках того, кому бы присниться. Принцессе Бен показалось, что один из них очень походил на неё саму.

Сова опустила свою ношу на стеклянный стол в саду, рядом с которыми сидела в кресле-качалке старушка. У её ног лежала вяленая рыба, от которой совсем не пахло. Руки она прятала в белоснежную муфту, словно ей было холодно даже в обители вечного лета.

Она рассказала принцессе, которая к тому моменту уже превратилась в принца, что далеко-далеко на севере, туда, куда не долетает никто, кроме полярных сов, стоит высокая башня. Королевство вокруг неё уже сотни лет лежит в руинах, но над башней время не властно, потому что на самом её верху, в комнате с окном, спит принцесса. Когда-то давным-давно отец старой леди нарисовал её портрет, и она искала этот холст чуть ли не всю свою жизнь. Бен ещё раз взглянул на лежащее на столике полотно и подумал, что изображённый на холсте никак не мог быть принцессой — разве что принцем. Но он промолчал: старая леди была слаба на оба глаза, а огорчения, как известно, могут без особых усилий расколотить постаревшие сердца на тысячи мелких осколков.

Деревянные крылья не замёрзли на северном ветру, а раскрасивший их огонь согревал в пути того самого принца, геройствующего в Большом Мире. Он долетел почти до самого края мира, туда, где белое небо перетекало в белую землю, и увидел одиноко высящуюся над пустынной равниной башню. Из единственного окна водопадами струились белые нити, словно какой-то великан приготовился ткать гобелен с изображением пустоты. Подлетев к окну поближе, принц, который и не заметил, когда пересёк границу вечного дня и снова стал принцессой, понял, что то были не нити, а волосы. Сотни метров белоснежных спутанных волос, опутывающих башню, примёрзших к древним камням и въевшихся в землю вечного холода.

На узенькой деревянной кровати спал человек. Одет он был в белый камзол и белые штаны, которые вышли из моды тогда, когда братья-короли Вильям и Иаков сажали неприступные горы. Принцесса свернула крылья, подошла поближе и поняла, что, если бы глаза у него были открыты, то они были бы того чудесного голубого цвета.

Принцесса Бен мало что знала о любви, которую делили на двоих её родители, хотя и пыталась этого не показывать. Она подозревала, что такую же любовь делят лесная колдунья и Тёмный Волк, и всегда мечтала, что однажды и сама найдёт подобную. Бен не знала, как она поймёт, что время пришло. Возможно, по щекотке меж рёбер. Или иррациональным желаниям, которые вдруг засуетятся в её голове.

Губы у обладателя самых прекрасных на свете глаз были холодны, как лёд. Однажды Бен лизнула на спор железную дверную ручку на морозе, и оставила на металле тонкий слой собственного языка. Ощущения были похожие. Только поцелуй вдруг начал таять и стал тёплым и уж совершенно точно не посягал на кусочек языка принцессы.

— У тебя самые красивые глаза, которые я только видела в жизни, — выпалила Бен, уставившись на лицо, которое в ненарисованном виде нравилось ей даже больше. Художники частенько льстят.

Её мысли не задерживались в голове и уже тем более не задерживались на языке. Уж очень были быстрые, не угонишься и даже за хвост не поймаешь.

— Волосы у тебя тоже ничего, — тут же добавила принцесса.

— Спасибо, — хрипло пробормотал юноша, стушевавшись, а потом вдруг резко поднялся на кровати и яростно зашептал, словно вспомнил позабытые слова для роли. — Что ты здесь делаешь? И кто ты?

— Я Бен, принцесса без бумаг и с мечом. И... я тут... пролётом? Искала, кого бы спасти?

Юноша, надо отдать ему должное, не стал возмущаться и читать лекцию о том, как именно стоит вести себя воспитанным принцессам. Впрочем, Бен не была уверена, не сделал он этого потому, что ему было всё равно, кто его спасает, или потому, что действительно уважал чужой выбор.

— Я — Кай, — у него явно были манеры, потому что он тут же протянул принцессе руку для рукопожатия. — А ты, пожалуй, уже меня спасла.

Волосы Кая на портрете были светло-каштановыми. Волосы Кая настоящего, неровно обрезанные, были белыми, как снег и как северное солнце, но это ему удивительно шло.

Деревянные крылья, раскрашенные огнём, спокойно донесли до границ северной страны их обоих. Они могли бы полететь и дальше, но по ту сторону границы была ночь, и Бен должна была как-то... объясниться. Не все относятся к проклятиям спокойно. Даже если они четверговые.

— Солнце скоро зайдёт, — пробормотала принцесса, затягивая потуже пояс, на котором висели ножны.

Кай вдруг замер на месте, словно оставил в башне непогашенные угли, и потёр ладонью шею.

— Знаешь, думаю, тебе стоит кое-что...

Тьма наступила так резко, словно кто-то выключил свет. Бен старательно отводил глаза.

— Вообще-то у меня должны быть нехилые психологические проблемы, если послушать мою мать, — принц с огненными крыльями под мышкой окинул взглядом своё изменившееся в темноте тело. — Но, в конце концов, ко всему привыкаешь.

— Не могу с тобой не согласиться, — раздался голос, который был слишком тонок для северного принца, и, когда Бен повернулся к говорившему, он увидел высокую девицу, облачённую в белый старомодный камзол. Удивления Бена хватило только на пару секунд, а потом он засмеялся.

— В моей стране ночь длится целых полгода, и подданные всё это время думали, что я — близнецы. Издалека с балкона и не разобрать толком. А вместе королевские близнецы не показывались, потому что это якобы приносит неудачу.

— Как же ты оказалась в башне?

— Однажды все решили, что “мы” приносим неудачу на постоянной основе, и тогда меня подвели к веретену, игла которого решала проблему.

— А потом появился я.

— А потом появилась ты.

Темнота напомнила принцессе Бен о тени от звериных скал Деревянных гор. Не сговариваясь, принц и принцесса шли пешком, словно не было у них никаких крыльев, ни деревянных, ни стальных, ни птичьих.

— У тебя глаза, кстати, тоже невероятные, — выпалила северная принцесса, и Бен даже в темноте почувствовал, как они оба покраснели.

Дорога домой ещё никогда не была такой лёгкой и такой правильной.

Теперь у принцессы Бен был принц, которого она сможет представить родителям. А потом и лесной ведьме с её Волком. То-то последние будут смеяться.

И они действительно смеялись, наливая Каю душистый чай и обещая достать неплохой меч и ему.

Бен и не заметил, что к их приходу ведьма приготовила лишнюю чашку и заварила мяту — словно знала, что гостей в этот раз будет больше.

Что будет, если отнять у птицы крылья?

Она всё равно отыщет дорогу домой.

***

Пришло время, и оба — принц и принцесса — отыскали снимающий любое проклятье цветок, который расцветал раз в тысячу лет. Они рассмеялись, потому что на самом деле отправились избавлять своих южных соседей от назойливых цилиней, посмотрели на алые лепестки, сияющие под луной, а потом друг на друга и ничего не стали делать. Иные проклятия могут оказаться благословениями.

Ещё одна история о рыцарях и драконах

Их привезли вместе с какао-бобами, в бесконечной тряске кораблей под красно-чёрными парусами. И сперва их никто не заметил. Да и как заметить то, чего по логике вещей не может существовать?

Мэри Спрингсил увидела своего первого дракона, когда гостила у давнего торгового партнёра своего отца. К десерту подали какой-то новый напиток, душистый, тёмный и горький, совершенно во вкусе современной молодёжи, и Мэри не терпелось его попробовать.

Дракончик вылез из чашки, встряхнулся и забрызгал мисс Спрингсил горячим шоколадом. Мэри, как и подобало леди, не потеряла самообладания и потрясённо уставилась на бронзового дракончика, а того, казалось, ничуть не интересовало такое пристальное чужое внимание. Он расправил крылья, сделал пару кругов по комнате и свернулся калачиком в пепельнице на камине.

Отец Мэри, молча наблюдавший за происходящим, стряхнул пепел с сигары прямо на бронзовые чешуйки. Дракон фыркнул и чихнул голубоватыми искрами. Мистер Бейзил, чьи корабли стали чуть позже самыми известными поставщиками драконов в стране, прокашлялся и задал интересующий всех вопрос. И Мэри, и мистер Спрингсил ответили на него утвердительно. О да, они тоже видели дракона, все эти два дюйма от носа до хвоста.

Через несколько месяцев драконьи стаи кружились уже по самым богатым домам самых больших городов и, конечно, в королевском дворце. Для монаршей семьи достали целый выводок золотых летающих ящериц, обученных не выпускать искры в приличном обществе.

Мэри Спрингсил сделалась той, кем мечтала быть с самых малых лет — законодательницей моды. Она повязывала на своих дракончиков ленты, придумывала им имена, с первого взгляда похожие на полную чушь, а после рисовала выдуманные карликовые горы и лепила из глины довольно реальные пещеры в углу своей спальни.

Первых заводных рыцарей мистер Спрингсил соорудил для своей драгоценной дочери. Фарфоровые и тряпичные куклы были плохими партнёрами в играх с пусть и крошечными, но самыми настоящими драконам, а вот облачённые в латы механизмы...

Первый бой "за корону" — почему бы и не сравнить с легендарной битвой льва с единорогом? — состоялся на веранде дома Спрингсилов на званом ужине в честь ещё одной успешной экспедиции на запад. Мэри старательно повернула ключик — ровно тридцать три раза вправо и один влево, и закованный в серебряную броню рыцарь отсалютовал гостям мечом размером со штопальную иглу. Бронзовый дракончик на другой стороне стола оскалился и выпустил в воздух струю предупредительного синего пламени. Гости захлопали в ладоши. Настоящая битва, куда интереснее прежних рыцарских турниров!

Меч скользил по бронзовой чешуе, скрипел рыцарский механизм, клацали крошечные зубы. Под бурное подбадривание со стороны джентльменов и негромкие — ведь леди всегда должна оставаться леди — охи дам дракончик взлетел, камнем бросился вниз и пригвоздил противника к испещрённой царапинами и подпалинами столешнице. Ключик вылетел из рыцарской спины под ноги мистеру Бейзилу.

Мэри было нырнула за ним следом, но её отец нахмурил брови, и она остановилась. В самом деле, леди не подобает лазать под ногами достопочтенных гостей.

В конце года поединки устраивали в каждом доме. Бескровные, зрелищные и не то чтобы дорогие. Мистер Спрингсил получал столько какао-бобов, сколько хотел. Мисс Спрингсил покупала столько платьев, сколько только мог вместить их новый дом. Стая её драконов росла.

Тридцать первого октября мистер Спрингсил сделал первую заводную принцессу. Она умела приседать в реверансе, кидать рыцарям платок со своими инициалами и кружиться в вальсе. Мэри была в восторге. Высший свет — тоже.

В памятном поединке утром перед Рождеством бронзовый дракончик порвал перепонки на правом крыле. Рыцарь в чёрных латах, совсем новая модель, победоносно вскинул вверх меч. Дракон плюнул в его сторону искрами, но угодил в платье любимой принцессы Мэри.

Под крики и яростное топанье ног мистер Спрингсил отнёс дракона на кухню, где дворецкий передал его прямиком в дрожащие руки мальчика на побегушках.

Никто не знает, почему драконы вдруг начали расти, да это уже и не важно. Они вырастали до размеров собаки, лошади, слона и не останавливались на достигнутом. Крылья бронзового дракона вскоре закрыли свет солнца от целого города: его правое крыло прорезал застаревший шрам, а из горла сыпались голубые искры, которые становились блуждающими огоньками и заманивали людей в топь.

Так и живём теперь: в тени драконов, которые похищают девушек, чтобы те рассказывали им сказки и варили горячий шоколад. Их множество разных: безобидных, грустных, злобных, весёлых, осторожных. Зелёный дракон в порту помогает распутывать сети. Чёрный, обвивший своими кольцами собор, любит петь и звонить в колокола. Драконы королевской семьи спят круглые сутки на королевской казне в королевских подвалах. Дракон с железной лапой помогает рыть метро.

Говорят, где-то в тени бронзового дракона собирает армию заводных рыцарей сумасшедший механик по фамилии Спрингсил. Он словно и не знает, что заводные рыцари давно научились поворачивать чужие ключи и думать собственной механической головой.

И многие из них отлично ладят с драконами.

Конечная

Кто бы ни жил в твоём сердце — волк или ястреб, или человек — он там один, в этом ты точно можешь быть уверен. Это благословение всех, кто держится за края шкуры. Всё ещё на тебе? Не упала ли? Не выкрали ли охотники, не сожгли ли хотевшие, как лучше? Не дёргайся, всё ещё при тебе, успокойся и наслаждайся тишиной.

Никто не говорит, что это и проклятие — любить одного, так сильно, что, кажется, сердце вырвется из груди, или взорвётся, разворотив костяную клетку, или выплачет всю кровь и оставит тебя без движения и воли к жизни.

Так же и с твоей шкурой: никто не видит в этом благословения. Что хорошего в жажде крови, или глубине солёного моря, или ветре под крыльями? Только боль от костей, принимающих новую форму, только стыд от неконтролируемого хрюканья в смехе, только страх — что будет, если король узнает тебя под шкурой волшебного осла? А ведь ты уже не принцесса, но и не животное тоже. Что-то иное, родившееся в бесконечном беге и темноте. Почему никто не говорит, что ночи такие тёмные, если у тебя нет ничего, кроме тебя самого?

Но ты ведь не за однобокий взгляд на жизнь. Тебя этому учили, но жизнь всё расставила иначе. Стоит однажды прошлёпать несколько месяцев по болоту, спасаясь от цапель и глупых мальчишеских стрел, и начинаешь смотреть на мир иначе. Многие вещи изменяют нас, хотим мы того или нет, и иногда это целый день погони от собственных товарищей, которые хотят приготовить из тебя нежные оленьи стейки, а иногда это разбитое вдребезги сердце.

Однажды ты встречаешь единственного. Это неизбежно, как восход солнца или то, что вместе с этим восходом из твоей кожи полезут перья, и ты вдруг станешь совсем крошечной, не больше кошки, и отправишься на охоту за мышами. Частенько это принц — их в наше время столько, что становится страшно. И у каждого квота на подвиги, обязательно прописанная храбрость и полкоролевства в придачу. Иногда это принцесса — в них тоже нет недостатка. Иных не отличишь от рыцарей, или от знакомой феи, но у каждой голос, который ты не забудешь до конца своих дней. Если тебе очень повезёт, это может быть и не человек вовсе. Может, у твоего единственного тоже будет шкура, которую он привык прятать от чужих глаз. Или маска, которую она получила в качестве гневного подарка от неприглашённой на именины волшебницы. Но на самом деле это не столь важно.

Может статься, что на одном проклятии ничего не закончится, и ты будешь превращаться ночью в волка, а она — днём в птицу, и вы никогда не сможете заключить друг друга в объятия.

Всё ищут только хорошее. Царевич не думает, что быть лягушкой — не так уж страшно. А вот не быть ею — слишком непривычно. Словно внутренний мир твой вдруг обнажают перед всем светом, а ты не имеешь возможности непонимаюше квакнуть в ответ. Что возьмёшь с земноводного-то? Пусть себе прыгает.

Царевич не думает, но ты всё равно его любишь. Обоими сердцами: и человеческим, и лягушачьим, так сильно, как только можешь.

Кто бы ни жил в твоём сердце, однажды ему станет там тесно. Сложно мириться с хрустящей под ногами сброшенной змеиной кожей; с тем, что тебе необходимо накинуть облик тюленя и вернуться к родным, да, именно сегодня; с воем по ночам и любовью к сырому мясу; с привычкой засыпать на всю зиму и странной фобией ночных светильников. Твоя единственная любит тебя — так сильно, как может. Но дело вот в чём: она уйдёт. Это так же неизбежно, как заход солнца, или то, как вместе с ним твои глаза изменит цвет на жёлтый, и шерсть полезет клоками, и захочется выть на луну и откусить от неё кусочек.

И твоё сердце уйдёт вместе с принцем, принцессой, или таким же несчастным, как ты сам: разбитое, искалеченное, истекающее воспоминаниями и последними словами. Тебе покажется, что солнце больше никогда не встанет, и тьма будет вечна, и обе твои жизни совсем потеряют смысл.

Но дело вот в чём: солнце всё равно выкатится из-за горизонта утром. Тьма отступит, пусть даже на время, но и ей нужно отдыхать. А жизни будут продолжаться. Ты будешь танцевать, и говорить, и кататься в траве, и отвечать на телефонные звонки, и нырять на глубину, и прятаться от цапель, и ловить мышей, и выть на луну. И однажды ты улыбнёшься, поверь. Это так же неизбежно, как весна, или как то, что на месте твоего сердца вырастет целый мир. Дело лишь в том, как скоро ты его заметишь.

Следующая станция — через сотню лет

Было веретено. И фея. И проклятие, конечно, тоже.

Она рассказывает об этом всем, кто готов слушать, а в последнее время их не так много.

Она подсаживается в последний вагон на станции у парка, прикрывает глаза и не открывает их до тоннеля, после которого поезд вырывается на поверхность и следует по мосту через пролив, потом через искусственный лес и там снова ныряет под землю.

Она влюблена в метро. Знакомство их задалось не сразу: в первый раз её крик заставил одного паникёра дёрнуть стоп-кран, и вагоны высекли искры на рельсах. Поезд — железное чудовище, проглотившее десяток человек — показался ей кошмаром. После — напыщенным, слишком уверенным в своей важности магическим созданием, не задерживающимся на одном месте надолго. Так всегда бывает с любовью — её редко замечаешь сразу.

Ей читали сказки — как иначе? В них было слишком много тьмы, слишком много чудовищ, слишком много правил и слишком мало надежды. Они были именно теми сказками, которые были ей нужны. В её стране, откуда никогда не возвращались улетевшие зимовать ласточки, следовало с осторожностью обращаться с каждым живым существом. Разгневать фейри легко. Даже когда ты король.

Ей читали сказки, и потому она знала, что надеяться на любовь — себе дороже. Ни в одной из них нет продолжения, того, что было у её родителей: жизни после, в которой правил было ещё больше. Хотя надежды — тоже.

Ей читали сказки, и потому она не ждёт своего принца, или волшебника, или чудовище, которое вытянет её из привычного ритма жизни. Хотя бы потому, что она, скорее всего, мертва.

Она выходит на конечной. Её временное пристанище — башня в парке, куда не ходят из-за каких-то глупых предубеждений, и потому там на стенах полно загадочных рисунков, а в углах — пустых бутылок и игл. На последние она смотрит со знанием дела: одна из таких отправила её в сон. Столетний сон, сон-проклятие, проклятие-обида, а всё потому, что кто-то не приготовил нужные тарелки, кто-то испугался идти в лесную чащу к страшной тёмной фее, кто-то понадеялся на то, что она умерла.

Она смотрит на иглы и думает: если она отыщет прялку здесь, в этом так не похожем и так похожем на её собственный мире, то где проснётся в следующий раз?

Ей ничего не снится. Этому она не удивляется, потому что ей уже снится её нынешняя жизнь, в которой она путешествует по подземке, бродит по парку и подпевает музыкантам, которые угощают её обедом. Иногда она не выходит из вагона, пока он не перестанет проглатывать ток, и пока её не выгонят властным голосом на языке, которого она не понимает. Выучить его — гораздо сложнее, чем ей казалось. Во снах обычно всё получается просто, но её сон — не такой. Иногда она плачет от голода. Иногда — от одиночества. Иногда ей встречаются добрые люди. Кто знает, что хранит её от плохих? Может, проклятие. Может, везение. А, может, метро.

Порой по ночам ей кажется, что она слышит, как растут вокруг её замка терновые заросли, как корябают шипы камень, и как время бежит вперёд, разрушая всё вокруг себя. Всё — кроме неё. Она спит в своей постели, бледная, покрытая паутиной и пылью, но всё ещё живая.

Она просыпается в метро, покрасневшая от жары, зажатая между дамой в розовой шубе и стариком с бородой, из которой того и гляди выпорхнет птица. Просыпается, всё ещё живая. Слушает шум подземки, разговоры, из которых выцепает только отдельные слова — большего она понять всё ещё не может. Ей не подвернулась волшебная фея-крёстная, которая научила бы её алфавиту, важным туристическим вопросам и жестам, которые ни за что нельзя показывать на улице. На неё оглядываются люди — к этому она привыкла. Она знает, что выглядит как принцесса. Она уже выучила это слово.

В иные дни она просыпается хорошо отдохнувшей и свежей, как роза. В другие — со сводящим от голода желудком, в буром платье, которое когда-то было белым. Она следит за погодой, за одеждой, за забегаловками на углах и понимает, что время играет с ней в угадайку. Только это совершенно нечестно, потому что она не знает об этом мире так мало, что не в состоянии угадать, какой сейчас месяц, число, год... столетие.

Город не меняется. Город остаётся тем же.

Принцесса всегда просыпается разной.

Она не заводит друзей на долгий срок. Она старается не запоминать имён, но они всё равно прокрадываются в её сердце, как проклятие в кровь. Она встречает тех, кто добровольно проклинает себя иглами каждый день — и, более того, хочет ещё. Она встречает других принцесс, которые доверительным шёпотом признаются ей в том, что были обручены с наследным принцем Гарри, или сфабриковали свою смерть, или приехали из далёких стран из-за моря в поисках счастья. Она только и думает, какой же ветреный этот Гарри.

Она рассказывает им о фее, о веретене и проклятии — на ломаном, плохо дающемся ей языке. Они смеются и говорят, что это отличная шутка, и что надо бы взять её на вооружение.

Метро любит её в ответ. Она знает это точно так же, как то, что тернии за её замком уже закрыли собой небо, а вино в подвалах скоро будет стоить полкоролевства. Метро спасает её раз за разом, стоит ей только оказаться в беде: она закрывает глаза в тёмное проулке, наполненном чужим хриплым смехом, на дороге, когда на неё несётся машина, в парке, припрятавшем среди листвы сбежавшего преступника, — и просыпается в вагоне с липким полом, изорванными сидениями и мигающими лампами.. Она считала поезда чудовищами и волшебством, и кое-чем похуже. Но метро — часть проклятия, совсем как настоящая любовь.

—И я буду спать сто лет, пока меня не разбудят, — повторяет она в сотый раз, и её собеседница, седая, с тёмной кожей и рядами кривоватых, но удивительно белых зубов, вдруг улыбается ещё шире.

—Клянусь, лет пятьдесят назад слышала то же самое от одной девушки в метро, — говорит старушка и всплёскивает руками. — Красивая она была, как картинка, в таком странном платье, и маман утащила меня от неё со скоростью бешеной гиены — такая уж у меня маман! — и...

Она прищуривает глаза:

—Милая моя, но это ведь не можешь...

Улыбка её потухает. Она упирает руки в бока.

—Ты что... смерть моя? Я-то ожидала увидеть мамашу Брижит, а не тощую белую девку.

Принцесса только и может, что распахнуть глаза пошире и пожалеть, что она уже в метро и ей некуда сбегать.

—Я не...

—Ну что ж, — старушка качает головой, и плохо пришитая бусина на её шляпке стукается о жёсткие поля. — Раз такое дело, проводи меня хоть до дома, поем в последний раз своих пирогов — как раз настаиваются под покрывалом. Не пропадать же добру!

Старушка не умирает ни в тот день, ни в следующий. Принцесса не голодает ни в тот день, ни в следующий.

Ночами она слышит, как ползут колючие побеги за окном её спальни — так отчётливо, словно не спит, а дремлет.

—Кажется, — сообщает она своей новой знакомой, у которой самые лучшие пироги по эту сторону парка. — Кажется, скоро я проснусь.

—Что ж, — отвечает ей темнокожая старушка, сквозь улыбку которой проглядывает маленькая любознательная девчонка. — Доброго тебе тогда утра! Где бы они ни наступило.

—Доброй ночи, — произносит принцесса, стоя в стороне от могилы и окружившей её стаи родственников. Она стоит далеко, и её никто не слышит. Кое-кто снова принимает её за ангела, но когда они поднимают заплаканные глаза в следующий раз, на кладбище больше нет тоненькой светлой фигуры.

Она просыпается от того, что её лёгким больно дышать, от света, бьющего сквозь разрубленные тернии, и от того, что в дверях её спальни кто-то есть.

—Чёрт подери, — говорит этот кто-то. — Ты живая.

В свете дня мира, который она не видела сто лет, принц выглядит почти обычным. На мече — зелёные потёки от растительного сока. На лице — выражение небывалого удивления.

—Закрой за собой, пожалуйста, дверь, — хрипит принцесса, пытаясь подняться с кровати. Неплохо бы чего-нибудь попить, но на это у неё ещё будет время.

Принц спешно заталкивает меч в ножны и спешит на помощь. Она опирается на его руку и встаёт. Ноги кажутся ей чужими. Всё кажется ей чужим.

—Я ведь даже не успел тебя поцеловать... — бормочет принц, придерживая её за плечо.

—А что, так хотелось? У тебя фетиш какой-то? — она приподнимает бровь и делает пару несмелых шагов.

—Да просто... полагалось же, — выдавливает из себя принц, и ей даже немного становится его жалко.

—Ты в любом случае молодец. Можешь взять из подвала вино. Да и вообще всё, что понравится.

Последние шаги она проделывает без его помощи, сдёргивает с прялки пыльное ветхое покрывало и поднимает руку.

—Что ты такое де... — начинает принц, но не успевает договорить.

—Доброй ночи, — бросает через плечо принцесса и укалывает палец веретеном.

Метро встречает её привычным гулом, разговорами и запахами. Она улыбается. На следующей станции ей выходить.

Крапива

Я не стала задавать вопросов о куче отрезанных крыльев в коридоре, и меня не спросили о том, где я была. Честный обмен.

Ключ гремел в замке — его эхо оседало под потолком. Лампочка мигала в тщетных попытках перегореть, и пришлось идти почти на ощупь, переступая пустые ящики и нагибаясь под букетами пахнущего летом чабреца.

Крылья лежали рядом с большой чёрной коробкой, вспучившейся от сырости. Там внутри лежала надежда. Все это знали, но выпускать её не торопились. Тётя Пандора славилась своим особенным чувством юмора: из коробки с равной вероятностью могли выпасть как последняя надежда человечества, так и чьё-то сырое сердце. Или печень. А лишний раз привлекать орлов не хотелось. Или смотреть, как тлеет чужая жизнь.

Я ударилась мизинцем о ларь, в котором брякнули доспехи. Не вспомнить, чьи они, даже если перебрать всё: пряжки, щиты, шлемы так похожи друг на друга, словно у их владельцев был бойзбенд. На ларе была надпись — теперь стёрлась от времени, и я помню только, что что-то там рифмовалось с «астронавтами». Вряд ли в этих доспехах можно выходить в космос, но я бы не удивилась, увидев их однажды по кабельному в новом фильме про первых людей на Марсе. Это было бы почти поэтично: алые шлемы, круглые щиты, сверкающие копья, и всё это в безжалостной пустыне, названной в честь всеми забытого бога. И почему? Простая случайность: именно эти люди назвали, именно эта культура закрепилась, и никто не захотел с ними спорить. А, может, просто не знали, что можно.

На крыльях остались кусочки плоти. Но не это первым бросилось в глаза.

Их было так много... хватило бы на целый выводок купидонов. Или тех несчастных, что подрабатывают моделями на картинах, где им приходится держать зеркала, занавески, подавать виноград или просто занимать место, которое больше никому не нужно.

В этом доме всё ещё ходят на охоту, всё ещё прячут в рукавах ножи и никогда не спрашивают меня, куда я хожу каждый раз, когда за окном проходит траурная процессия.

Сегодня было жарко. Перья под чёрной одеждой встопорщились, пух стал мокрым и холодил кожу. Жутко неприятно, но приходится с этим мириться. Со всем приходится мириться, когда твой последний шанс сбежать подальше всегда так близко и одновременно так далеко.

Сколько похорон я уже посетила? Слишком много, чтобы упомнить все. В этом году — наверняка столько же, сколько крыльев валяется в коридоре.

Некоторые гробы открывали. Большинство — нет. Почти всегда в могилу летели цветы, безделушки и проклятия. Иногда — плевки.

Сегодня на кладбище собралась толпа, и я подумала — вот оно. Мне наконец повезёт. Не может не повезти.

Одна из девушек бросала на меня удивлённые взгляды из-под чёрных очков. Оно и понятно. Закутанная в чёрное незнакомка, наблюдающая за чужими похоронами, всегда привлекает внимание. Но подходят ко мне нечасто.

Та девушка подошла — низенькая, подтянутая, с круглыми плечами и круглым лицом. И печальными глазами. По-настоящему печальными. Удивительно, но такое на похоронах — скорее, редкость.

—У него была какая-то страшная тайна?

Голос подходил ей: такой же круглый и подтянутый, тихий и печальный. Она могла быть одной из нас, певшей когда-то о любви, верившей в счастливый конец, зажатой законами о зеркалах, числе три и злых мачехах.

Я поправила рукав: привычка, чтобы никто не заметил, что на самом деле в нём пусто. Что на самом деле я прижимаю к телу лебединое крыло.

—Другая женщина? — она сняла очки, и в её глазах я увидела долгий путь на восток от солнца и на запад от луны. — Проблемы с законом?

Она спросила, не должен ли он мне денег. Не закладывал ли в ломбард медвежью шкуру. А после, совсем тихо:

—Он ведь не умер, правда?

И тогда я ответила, что это легко проверить. И засмеялась.

Девушка, конечно, ушла. Не знаю — может, пошла плюнуть ему на могилу. Или надеть ещё пару железных туфель, чтобы износить их в поисках мертвеца. Надеюсь, что не последнее.

У неё за спиной были крылья — не чета тем, что лежали в коридоре. Куда больше, куда светлее. Замечательный трофей. За такой меня могли бы переселить из чулана в комнату побольше, по соседству с той дамочкой, которая вечно прячет руки в карманах. И правильно, кстати, делает: если они заметят, что пальцы её сделаны из серебра, то могут и отнять. Хотя сейчас они охочи до крыльев. Только до них.

Пару дней назад я слышала крики того парня, который жил в подвале. У него были когда-то крылья. Он слишком часто их разворачивал.

Потому я стараюсь носить кофты с длинными рукавами, куртки не по погоде и, конечно, плащи. Но скоро они вспомнят.

Я молюсь, чтобы в полночь на могиле принца поднялась крапива — тогда я смогу собрать её голой рукой и сплести последний рукав для рубахи. И всё это — не говоря ни слова. И тогда я закрою за собой дверь и уйду, не оглядываясь.

Я уже пыталась уйти. Все пытались. Летели из окон, ползли по асфальту, садились на автобус до края мира. Но всегда возвращались — потому что мир не хочет нас принимать. Та девушка с похорон тоже однажды окажется в коридоре с мигающей лампочкой. Если ей повезёт, к тому моменту у неё уже не будет крыльев. Ангельские добродетели слетают быстро.

В этом доме всё ещё верят в сказки, всё ещё щёлкают зажигалками и никогда не спрашивают, есть ли у меня одиннадцать братьев, или десять сестёр, или семь знакомых воронов. Для них не важны причины. Важны лишь факты. Важно лишь то, что у меня есть крыло, которое можно отрезать и положить прямо на отсыревшую коробку тёти Пандоры. Интересно, успела ли она решить свою проблему и открыть нужный замок? Или осталась в той самой чёрной коробке?

Через месяц они начнут отрезать чужие пальцы. Ещё через месяц — пятки. А после — что-то настолько же беспричинно важное, мелькнувшее строкой в истории, рассказанной у костра когда-то давным-давно, чтобы развлечься, или испугать, или урезонить.

И кто-то успеет выбраться из своей паршивой сказки... а кто-то смирится с судьбой и будет ждать того момента, пока его не вырежут из собственной истории. Ждать придётся долго. Но терпения у нас много — досталось от той царевны, которая три года рассказывала сказки, чтобы не распрощаться с головой.

Может, у неё в коридоре тоже есть своя коробка.

Поезд длиною в полкоролевства

Одиннадцатый вагон завоевали вечером, под покровом темноты, и не было в этом ни славы, ни доблести. В окнах его реяли теперь зелёные флаги с лисами, а дверь в тамбур была заперта на засов, который оставили подпирать страшное чудовище. Это, конечно, было абсолютно неприемлемо согласно всем мирным договорам отсюда и до подножия Деревянных гор.

Отвоёвывать вагон отправились на рассвете следующего дня, как прозвенели трели Часовых Птиц, и грозные стражи открыли границы.

Пенумбрус-Вне-Времени, прозванный Первым, поправил чешую своих доспехов, сплюнул через плечо трижды и подошёл к дому Ведьмы. На стук его отозвалась, к счастью, сама Ведьма. Пенумбрус не был уверен, что готов столкнуться с теми, кто обитал в ведьмином логове помимо её самой. Но только она — вместе со своим алым плащом, алой оскроконечной шляпой и метлой, купленной на ярмарке у Стены — могла справиться со страшным чудовищем.

Ведьма выскочила из окна верхом на метле и, даже не удосужившись с Пенумбрусом поздороваться, помчалась за остальной армией. Армией с большой буквы, конечно, потому что в этих краях иначе не бывало.

Они выстроились у одиннадцатого вагона в шеренгу — высокие и низкие, лохматые и аккуратные, клыкастые и с виду не опасные, вырядившиеся в цвета своих кланов и замотанные в чёрное. Такие же разномастные, как и весь их район за Тролльим мостом.

Пенумбрус-Вне-Времени окинул свою Армию критическим взглядом и начал произносить Речь.

—Сегодня! В этом самом поезде! — он неопределённо махнул рукой в сторону застывшей неподалёку змеиной громады вагонов. — Творится история! Нашими руками!

Джулиан Перевёртыш сузил жёлтые глаза, и Пенумбрус поспешно добавил:

—Нашими лапами! Крыльями! И когтями!

—...и хвостами! — гаркнула новенькая, чей хвост скрывался в кадке с водой, которую катили два её приятеля.

Пенумбрус хотел было махнуть собственным хвостом в знак солидарности, но вспомнил, что с утра шкуру ещё не надевал. В поезде она бы ему только мешалась.

—Глядите-ка, кто пожаловал! — из разбитого окна вагона выглянул Лис Улиц. — Пени!

Пенумбрус не собирался тратить драгоценное время на злость — Лис постоянно его поддевал — и пожалел, что эффекта неожиданности они лишились. Впрочем, из одиннадцатого вагона хорошо просматривались все окрестности.

Лис Улиц носил рыцарский шлем не по размеру, который откопал в поездном багаже, и забрало то и дело падало ему на нос. Вот и сейчас оно противно лязгнуло, и следующая фраза Лиса потонула в эхе внутри шлема.

Пенумбрус воспользовался этим и вскинул руку. Чешуя доспехов сверкнула в лучах рассветного солнца, и Армия ринулась к двери. Ведьма уже успела прокрасться к засову и подружиться со страшным чудовищем: теперь они сидели по ту сторону вагона, в тени, и плели венки из красных цветов Драконьего Пламени.

Одиннадцатый вагон был отвоёван днём, сразу после обеда, и Лис Улиц поклялся поквитаться с Пени и его “прихвостнями”. Новенькую это оскорбление повергло в восторг. Она всегда считала, что быть при хвосте — самый полезный навык, которым может обладать генерал. На следующую битву она явилась в рубашке с надписью “Гордый Прихвостень Пени”, и Пенумбрусу не хватило духу выразить своё недовольство. Да и вообще, ему начало казаться, что Пени действительно звучит немного гордо.

***

Леди Блик-Вне-Времени, мать Пени, проводила сына взглядом и вздохнула. Она расправила огненные кольца своего тела, расслабила затёкшие крылья и поудобнее перехватила чашку чая, любезно заваренного мистером Ветром, залетевшим в гости.

—Опять побежали к этой развалине, — выдохнул он, тут же остудив чай, и леди Блик недовольно поморщилась. — Давно пора с ней что-нибудь сделать.

Леди Блик хотела напомнить, что поезд был таким длинным, что пролегал через половину их королевства, и сделать с ним хоть что-нибудь пытались уже давно, с тех пор, как он рухнул прямо с неба, переполошив всё местное население. Неудивительно, что все они переселились поближе к горам, а сюда, к Поезду, пришли те, кому не очень радовались в цивилизованном обществе.

—Вдруг кто-нибудь из малышей провалится туда, откуда к нам прибыл этот набитый барахлом монстр?

Леди Блик вспомнила, как впервые заглянула внутрь одного из купе и увидела там книги. Да у неё чуть чешуя не выпала от любопытства! Конечно, язык ей был совершенно не знаком, но потом появилась проводница, которая обладала талантом обучать чтению даже драконов. Как жаль, что живут эти проводницы так мало: Блик-Вне-Времени до сих пор навещала её могилу, а также её правнуков в Туманном Дагоре. У всех у них был удивительно нездешний взгляд — цепкий и любопытный, совсем как у прабабки.

—И там ведь живут всякие голодранцы!

Леди Блик подумала, что стоило бы навестить Джека-Без-Фонаря, поселившегося прямо в паровозе: он клялся, что вот-вот разберётся в его устройстве, и намекал, что без дракона ему, возможно, не обойтись. Блик-Вне-Времени надеялась, что он не потащит на авантюрные тестирования её сына.

—А ещё…

—Дерек.

Ветер замолчал. Его редко называли по имени, и вряд ли он бы простил такое отношение кому-то, кроме леди Блик. В конце концов, в ней было метров сорок огненных колец.

—Пусть творят историю, — выдохнула она вместе с дымом, который тут же принял форму паровоза и испарился, вылетев в окно.

Когда через пару лет неподалёку от поезда появился самолёт, полный крайне испуганных, но невредимых туристов, Пенумбрус и Лис, отложив свои разногласия, взялись знакомить их с местной культурой, а Блик-Вне-Времени решила, что такими темпами пора перевернуть упавшие вагоны, отреставрировать их и открыть отель. Мало ли кто ещё свалится с неба.

А Рагнарёк выйдет погулять?

За ледяной стеной, за полной огня долиной и бесконечно высоким небом, куда стремятся попасть все, кто о нём слышал, жил конец света.

Был он ещё невелик, но уже обрёл свой голос и кучу вопросов, которые некому было задать.

На первый день рождения ему подарили змейку, постоянно норовившую укусить себя за хвост. Он не стал отчитывать её за глупость, аккуратно положил в аквариум и никогда не забывал покормить.

На десятый день рождения ему подарили щенка. О них мечтают все дети, даже если они — концы света.

Щенок любил лаять на солнце, а ещё грызть цепочку, росшую прямиком из подземного мира.

Иногда к ледяной стене подходили другие концы света и звали его погулять. Выходить на белый свет ему ещё было рано, но как тут утерпеть, если у конца света, который никогда не случится, такой чудесный дождевой плащ, а у другого, которого однажды изгонят, огненный кинжал. И все они учат щенка танцевать. Ни у кого больше такого нет.

Когда концы света собирались вместе, мир раскачивался, и океаны выплёскивались из берегов, и ветра сталкивались друг с дружкой лбами. Тогда поднималась вечно сонная и вечно любопытная нянька —однажды она открыла ящик, который нельзя было открывать, и за то стала работать без оплаты — и разводила всех по домам.

На совершеннолетие концу света подарили маленькую лодочку из ногтей. Звучало не очень, но на деле вещь оказалась ужасно полезной: на ней можно было спокойной пересечь огненное море с непроизносимым названием, по другую сторону которого жил конец света, умевший танцевать.

А потом конец света вырос.

Змея его больше не помещалась в аквариуме: пришлось оттащить её в море, да там и оставить. Она опоясала собой всю землю, хотя всего лишь пыталась укусить себя за хвост.

Щенок превратился в волка и уже почти допрыгивал до солнца. Челюсти его сделались такими крепкими, что цепь их уже не выдерживала.

А лодка из ногтей стала драккаром. Все корабли в этом краю однажды становились драккарами.

Как-то раз через ледяную стену перелезли незнакомцы.

Волк пытался их прогнать, и от оглушительного воя солнце скатилось прямиком ему в глотку.

Змея от неожиданности сомкнула свои кольца, и океаны затопили землю.

Рагнарёк разрешил незнакомцам забрать драккар, вздохнул и вышел в мир, который уже накрыл дождевой плащ, и резал огненный клинок, и сотрясал великий танец.

Пришло время.

Конец света мистера Мура

У каждого свой конец света.

У кого-то он скалит гнилые зубы в отвратительной ухмылке, протягивает культи, оставшиеся на месте рук, шаркает следом за живой плотью, ведомый вечным голодом. Кто-то поднимает взгляд к небесам, и в глазах их отражаются бесчисленные корабли, тёмные, неприветливые, недружелюбные, пересёкшие половину Млечного пути, следуя зову войны. Иные ждут того дня, когда Фенрир проглотит светила, а Йормунганд, извиваясь, затопит землю, и не будет больше ни богов, ни героев, ни девяти миров. Чей-то конец света похож на родительский развод, а чей-то — на сосущую пустоту, которую оставляет после себя чужая смерть. Конец света — это черта, за которой уже ничего и никогда не будет, как прежде.

От конца света принято бежать со всех ног, не оглядываясь.

Иногда это работает. Ожившие мертвецы передвигаются медленно, пришельцы не приспособлены к земным вирусам, богам нет дела до людей, им бы спасти собственные шкуры.

Есть и такие, у которых конец света всегда при себе. Они носят его за пазухой - впаянный куда-то между сердцем и солнечным сплетением, держащийся на клетке из рёбер. Ему уютно там, в тёмной теплоте человеческого нутра.

У каждого под кожей — своя мировая катастрофа.

Конец света, который носил при себе младший Мур, был особенным.

Он родился в самую удачную для рождения ночь — в День Всех Святых, в Самайн, когда мёртвые навещали живых, и любое событие превращалось в знамение. Его мать, миссис Мур, потягивала через трубочку экстренные запасы крови и ждала, когда ей позволят подержать младенца на руках. Его отец, мистер Мур, нервно расхаживал по стенам и, задумавшись, даже по потолку, и прикидывал, сколько денег ему придётся потратить на намечающуюся вечеринку. Его сёстры, Катарсианна Мур и Эллисианна Мур, бегали по коридорам, разодетые по случаю праздника в человеческие маски и платья, которые были нынче в моде по ту сторону океана. Его бабуля, Эванджелина-Кристис Мур (в девичестве МакГрегор), торопливо разжигала на домашнем алтаре благовония, прицельно плюясь на тонкие палочки огнём.

Совсем скоро новорождённому должны были дать имя.

Имена обладают огромной силой: произнесённые вовремя, они разрушают проклятия и творят стены. Они могут стать щитом или мечом; а если их забрать — останется только оболочка, которую можно наполнить, чем угодно. Имена в тёмном городе, на одной из улиц которого жила семья Мур, давали раз и навсегда, приваривали к душе так, что никакими клещами не вытащишь. Даже заговорёнными.

И все Тириссианы, все Кватербрейки, все Иссиниметы — все, чьи имена звучали в унисон с городским ритмом, с их наследными линиями, с землёй, по которой ступали их лапы, над которой скользили их крылья, под которой бежали их норы — все оставались собой и жили так, как было завещано отцами-основателями. Жили в гармонии со своими именами. Жили по законам своего разномастного народа и не боялись называть свои имена первому встречному. Всё равно никто ничего не сможет с ними сделать. Как навредить тому, кто откликается на «Найтшеддвич» и сам до конца не уверен, является ли собственной тенью — или чьей-то ещё?

Среди жителей города даже существовало что-то вроде спорта: делались ставки на буквы, с которых могло начинаться имя нового члена общины, и победители получали превосходный набор серебряных ложек. Не обходилось, конечно, без конфузов: все помнят тот год, когда букву угадала семья де Вульфов, а с серебром у них отношения натянутые. Специально для такого случая в ряды призов затесались фарфоровые чашки, от которых, впрочем, толку было ещё меньше. Сильные лохматые лапы раскалывали их на кусочки.

Муры подготовились к торжеству основательно. Эванджелина, как единственный городской старожила, приходящийся Хранителю Имён родственницей, почтительно распахнула все окна, чтобы гостю удобнее было забраться в освещённый крошечными язычками пламени дом. Мистер Мур, Сарданапалм, уселся на краешек кресла, призванного устрашать посетителей. Он нервно ёрзал до тех пор, пока миссис Мур, Бугурдиана, не шикнула на него, сверкнув своими острыми зубами.

С порывом ветра, который затушил свечи, в дом пришла тишина. Заткнулись даже неугомонные Катарсианна и Эллисианна.

Хранитель Имён сложил грандиозные крылья — их не было видно, но их было прекрасно слышно — и наклонился над дремлющим и не обращающим никакого внимания на происходящее вокруг младенцем.

Семья Мур затаила дыхание. Их ждал волшебный миг.

Хранитель Имён открыл рот, из которого вместе с сизой струйкой дыма вылетело в домашнюю тишину слово. Одно-единственное, то, что свяжет судьбу младшего Мура с основами города, сделает его частью жизненной тьмы и определит место в этом огромном мире.

— Том, — прошелестел Хранитель Имён и исчез в ещё одном порыве ветра.

— Том, — механически повторила миссис Мур, покрепче обнимая сына.

— Том? — одновременно произнесли сёстры, переглядываясь и поправляя рюшки на юбках.

— Том... — прошептала бабуля Мур, глядя вслед Хранителю, который еле заметно мотнул головой.

— Какого дьявола? — закричал мистер Мур, разрушая волшебство момента.

Том Мур сладко засопел во сне.

Тёмный город был маленьким, всего несколько улиц вдоль и несколько поперёк, небольшой парк, небольшая площадь, кладбище чуть побольше и бесконечное небо над шпилями. А ещё, конечно, логово Хранителя Имён, скрытое от любопытных взоров где-то за одной из складок реальности. Но складки перебирать умели не так уж и много местных, и потому Хранителя никто не тревожил. Был прецедент, когда мистер Мур, разъярённый и словно бы выросший раза в два, пытался заставить свою тёщу постучать в дверь к Хранителю, но успехом кампания не увенчалась. Зато все окрестные дома помнили это, словно случилось всё вчера, а не тринадцать лет назад.

Том рос обычным ребёнком. В четыре года он брал книги из отцовского кабинета и учился читать по древним трактатам о переливании крови, алхимическим текстам и детективной серии о приключениях сэра Гхамильтотона Торна и его верного соратника Филадельфила Гашека. В семь сломал ногу, качаясь на качелях с Катарсианной и Эллисианной. В десять получил награду за исключительные знания о физиологии ликантропов: один из его одноклассников, Патерпатрик де Сэйт, упал в обморок посреди класса из-за рано проснувшихся генов. Том вовремя вытащил того из тесной школьной формы на школьный же двор, чтобы новообращённый волк немного погонялся кругами. Приближалась одна из самых важных дат в жизни городских подростков: в тринадцать лет каждый, наконец, получал свою особенную черту.

У многих она, конечно, проявлялась раньше и не вызывала вопросов: многие семьи соблюдали чистоту генетических линий, как те же де Сэйты. Там уже в течение нескольких поколений рождались только оборотни. Изредка – перевёртыши, когда особо любящие приключений де Сэйты привозили из-за моря песчаных Змеек или Кошек со светящимися в темноте глазами. Но были и семьи вроде Муров, в которых каждое тринадцатилетие являлось сюрпризом.

Том любил лежать в темноте своей комнаты, прислушиваться к шагам на чердаке – это, скорее всего, отец расхаживал вниз головой, так ему легче думалось – и размышлять. Интересно, каким станет он? Придётся ли ему запасать пакеты крови, как матери, и питать странную слабость ко всему готическому и романтическому? Последнее не особенно радовало, потому что всё особенно романтическое хотелось оставить утончённым девчонкам вроде Делирилиаллы из класса ниже по коридору. Тогда, может, стоило начать привыкать к хождению вниз головой? Или к тому, что он сможет в любой момент обернуться туманом и стать проницательным? Настолько проницательным, что он сможет проходить сквозь стены, как его старшие сёстры. А ведь есть ещё бабушка… Том вообразил, каково это, когда сквозь зубы просачивается огонь, и интуитивно провёл языком по губам. Должно быть, не очень приятное чувство. Но поговаривали, что бабуля в родстве с самим Хранителем Имён – и ведь это так здорово. Если с ним породниться, может, Том тогда сможет узнать, почему все так реагируют, когда он представляется?

— Может, хотя бы Томас? — спросила учительница в школе, высокая и тонкая Арахниада, когда мальчик поднялся с места и представился классу.

— Нет, мэм, — ответил Том, потому что нельзя было забывать о вежливости.— Том Мур. Т-О-М.

Среди учеников тут же поползли шепотки, на которые он не обращал внимания довольно долгое время.

Лилианетта Фолен однажды увела его к заросшему фонтану за школой и объяснила, что ни у кого в городе нет таких коротких имён. Даже у тех, у кого вообще нет имён, или они настолько тихие, что само Мироздание их не слышит — как у Хранителя Имён, например. Ведь у него наверняка было имя, да только никто его им никогда не называл.

— Но чем плохо короткое имя? Это же удобно, — Том кидал на высохшее дно фонтана осколки ближайшей колонны и прислушивался к получавшимся звукам.

Лилианетта склонила набок свою темноволосую голову и задумалась.

— Пожалуй. Да только так не бывает. Никогда. Понимаешь?

— Раз это случилось, значит, бывает, — пожал плечами Том.

Они посидели ещё немного в тишине, прерываемой только стуком камней о мрамор фонтана. А потом Том сказал:

— Лили, пошли-ка лучше обратно в класс, пока не влетело.

Они прогуливали урок физической культуры, но не то чтобы сильно переживали по этому поводу.

Девочка поморщилась:

— Не называй меня так.

— Хорошо, Ли, — отозвался Том и, засмеявшись, увернулся от её подзатыльника.

С тех пор Том всегда называл подругу только так. А Лилианетта старалась не подавать виду, что ей это нравится.

При рождении ребёнка посещал Хранитель Имён, в этом не было никакого секрета. В тринадцать лет в школу заявлялась избранная городским собранием Хранительница Сути, которая особенно хорошо видела сквозь пелену, кожу, кости, будущее и случайные мысли — по крайней мере, в этом году. Старшеклассники презрительно называли Хранительницу «гадалкой», и Том этого никак не мог понять: разве им никогда не было тринадцать лет? И что такого ужасного может сказать или сделать Хранительница Сути?

Когда Тома совсем заело любопытство, он спросил об этом бабушку. Эванджелина-Кристис Мур отложила дощечку, по которой выжигала огнём, и предложила внуку горячего морса. Пока Том вцеплялся в огромную кружку, Эванджелина рассказывала о том, как ей было страшно на собственное тринадцатилетие. Страшно — а потом и неловко.

— Понимаешь, таких, как мы с Хранителем, уже давно не рождалось. Моя мать — твоя прабабка — была алой тенью, но вот про отца моего никогда ничего не говорила. Я боялась, что меня объявят какой-нибудь собирательницей червей или, того хуже, блох… Мне нравилась утончённая форма матери и её привычка предупреждать прохожих о ждущих их бедах. А потом Хранительница Сути — в тот год это была Берриуезер Флёр, глухая, но такая живенькая старушка — рассказала, что я буду дышать огнём… и так оно, в общем, и случилось.

Эванджелина замолчала и подождала, пока Том допьёт морс. Она забрала кружку, провела по бронзовой ручке пальцем и вздохнула.

— Был один малый, чуть помладше меня. После своего тринадцатилетия он ушёл из города.

— Совсем? — охнул Том. — За границы?

— Да. Ушёл за границы, не оглядываясь. И никто его больше не видел.

— В чём же была его суть?

— Это и была его суть, — ответила Мур. — Уйти. Ещё морса, милый?

— Да, — тут же выпалил мальчишка. Ему не хотелось думать о том, что его суть может быть такой — вдали от семьи. С ним-то такого точно не случится. А ещё ему нравилось, как горячий напиток легонько жёг ему горло. Может, выдыхать пламя — не так уж и плохо, как кажется.

Но проверить это ему так и не удалось.

Тот самый день пришёл в конце года, зимой такой светлой, какой уже давно не видывали ни город, ни его окрестности. Тринадцатилетние гордо сидели в кругу в своей классной комнате: у стены стояли учителя и родители (хотя некоторые прекрасно разместились у потолка)

— Обещай, что, если меня выгонят из города, ты проводишь меня до ворот, — шепнул Том Лилианетте, когда Хранительница приблизилась к ним. Она была похожа на зонтик, причём дырявый, и была слепа, как церковная мышь. Но внутренний взор у неё был что надо.

— Лилианетта Фолен, — проскрипела старуха, подняв руки так, словно хотела обнять девочку.

Лили поднялась — её немного трясло от страха, и она сделалась такой же бледной, как её белое платье.

— Ты будешь плакать о смерти, дитя моё.

Чета Фолен, стоящая у самых дверей, громко выдохнули, словно обрадовались.

Не успел Том подумать, что это, может, и полезно, но ещё и бесконечно страшно — чувствовать приближение чужой смерти и возвещать об этом — как Хранительница встала напротив него.

— Том Мур.

Хранительница взяла мальчишку за руку и крепко сжала её. Её невидящие глаза уставились в самую его суть.

Том вдруг вспомнил все рассказы об обманутых ожиданиях и коротких именах. О пламени меж зубов и о дороге за город. Только бы не уйти. Только бы не повторить судьбу того мальчика. Только бы не…

Тишина затянулась. Когда Том решил было подать голос, морщинистые пальцы Хранительницы вдруг разжались, и она подошла к следующему ребёнку.

— Солерианна Кхан.

— Извините, — прошипел Том, когда смог-таки выйти из ступора. — Хранительница…

Слепые глаза повернулись в его сторону.

— Но вы ничего не сказали обо мне.

Она выглядела так, словно пытается выудить что-то из памяти. Вот, ещё совсем чуть-чуть — и Хранительница извинится, скажет, что отвлеклась, и…

— Да, — ответила она и продолжила говорить с Солерианной.

Однажды мир просто перестал быть. Это случилось в четверг — может, потому, что это был Торов день. Может, из-за близости выходных. Или из-за зимы. А, может, потому, что именно в четверг рекам было легче выйти из берегов, холмам — опуститься до уровня каменных древних плит, а сердцу тринадцатилетнего мальчишки — утонуть в океане страха.

Это был конец света. Его персональный конец света — и он не знал, как его пережить. Стоит ли его вообще переживать. Как смотреть в глаза родителям, которым, Том знал наверняка, и так было нелегко из-за его маленького, куцего имени.

Миссис Мур обняла сына, а мистер Мур молча похлопал его по плечу. Даже сёстры были непривычно тихие – прямо как в тот день, когда Том появился на свет.

Одна только бабушка посмотрела ему прямо в глаза и сказала:

— Приходи ко мне на морс, как только захочешь. Хорошо?

И Том кивнул, всё ещё тяжело дыша.

На следующее утро они снова прогуливали уроки.

На заросшем красным мхом дне сломанного фонтана лежал снег, но погода стояла солнечная, и он быстро таял.

— Что, если свою суть ты можешь выбрать сам? — тихо сказала Лили, обхватив руками колени.

Том посмотрел на неё — одетую в белые призрачные тряпки, клочок которых теперь обязательно должен был присутствовать в её наряде, чтобы все вокруг знали, кто она такая — и неопределённо хмыкнул. Он не думал об этом с такой стороны.

Да, ему не предстоит обрастать шерстью каждый раз, когда гнев возьмёт вверх, или когда луна покажется чересчур большой. Да, он не будет знать, кто и когда умрёт, и плакать от этого так, словно ему вырвали сердце. Да, он не полюбит Кровавую Мэри, или как там родители называли этот странный напиток? Но что с того?

— Знаешь, есть эти дурацкие сказки об обычных людях… — Лилианетта подняла на друга взгляд, но тот помотал головой. Он слышал кое-что, но урывками: все разговоры об обычных людях прекращались, стоило ему появиться где-то поблизости. — Они одеваются так, как душе угодно, у них короткие имена - и они сами их выбирают … И свою суть выбирают тоже.

Том промолчал. Обычный. Вот кто он такой. Интересно, не потому ли ушёл и тот, из рассказа бабули? Потому что был обычным, а обычному не место в этом городе и под этим солнцем? Но ведь никто не потребовал от него собирать вещи и уходить на все четыре стороны.

— Я им так завидовала, — продолжала Лили. — Да и сейчас завидую.

Алый мох в фонтане отряхнулся и начал цвести. На вершинах сломанных колон закопошились болотные огоньки. Ранним утром они всегда мерцали неоново-голубым светом. Где-то далеко зашуршали складки реальности — наверное, Хранитель Имён возвращался домой с утреннего полёта.

Том думал о том, что ему повезло с Лили. Только она могла превратить конец света в его начало. И это было куда чудеснее знаний о чьей-то смерти.

— Пойдём завтра к моей бабушке, — Том Мур схватился за бледную ленточку одеяния Лилианетты и завязал из неё бабочку. — Она готовит потрясающий морс. И, знаешь что, думаю, она сможет научить нас выдыхать огонь. Это не так сложно, как кажется.

И было утро после конца света.

И был выбор.

Рукопись

Рукопись нашли в поезде.

Я говорю “нашли”, как будто саквояж с ней просто вынули из-под упавшего на бок столика, но на самом деле это было, конечно, не так.

Две страницы вытащили с верхней полки в купе номер девять. Обе исписаны крупным неуверенным почерком, словно писавший совсем недавно выучил алфавит и старательно выводил каждую букву для конкурса по каллиграфии в конце учебного года. Содержание ничем не отличалось от описания обычного школьного лета.

Страницы с сорок седьмой по девяностую были завёрнуты в газету. На всех — зарисовки цветущих растений и парочки животных с указанием некоторых анатомических частей.

Кусок кожаной обложки, частично сгоревший, выудили из тарелки в вагоне-ресторане.

Страницы двадцать девять и пятнадцать лежали под сиденьями в вагонах двадцать девять и пятнадцать соответственно. Первая обгорела до нечитаемого состояния. На второй была молитва в стихах пятистопным ямбом и безо всякой рифмы. Имя святого не называлось, но пару раз мелькало “мудрость когтей” и “воскресший на Столе”.

На странице, найденной в багаже профессора Т., красовались иероглифы, которые не удалось идентифицировать.

Несколько листов без номеров были разложены в третьем вагоне. На всех них — чернильные отпечатки лап крупного хищника.

На странице девяносто девять во всех подробностях описан путь от Собора Святого Павла в Лондоне до ближайшей станции метро. Почерк бисерный и едва понятный.

Листы, вынутые из-под колёс паровоза, испещрены криками о помощи и последними просьбами. Каждая из них проверяется Министерством.

Часть корешка с золотым тиснением вырезали из желудка мистера Э. П. Выдавленный на нём герб соответствовал гербу со страницы двадцать три, придавленной телом мистера П. П. Под кожей между лопаток мисс Л. П. обнаружили страницу тридцать, которую не удалось восстановить.

Последнюю часть рукописи я держу под замком в своём кабинете. Её отдала мне Сьюзан — после того, как мы провели опознание её братьев и сестры. Она не проронила ни слова, только кивала или качала головой, отчего её намертво завитые кудри прыгали вокруг бледного лица, словно ёлочные игрушки. На её месте я не смог бы сделать и того.

В рукописи не хватает страниц: работы по очистке железнодорожных путей всё ещё идут. Мы ежедневно вытаскиваем из самых неожиданных мест кусочки пожелтевшей бумаги.

Я листаю их по вечерам — всегда левой рукой, затянутой в перчатку. В правой держу стакан с виски. Передо мной расстилаются равнины чужой зелёной страны, вечная война с зимой, армия говорящих зверей и другие невообразимые чудеса. Лучше всего описания выходили у младшего брата. Старший неплохо рисовал. Младшая сестра составляла списки и переписывала молитвы. Старшая — та, что осталась в живых, — записывала местные легенды.

Последнюю страницу она не желала отдавать.

Я могу только предполагать, что там: каллиграфически выведенное “ПОПАЛСЯ” на весь разворот, подписи всех четверых, вложивших так много труда в свои фантазии, или подробная инструкция о том, как попасть в страну, где духи деревьев держат слово, а боги сражаются за людей так же, как и люди за них.

Я не могу спросить у Сьюзан — не видел её уже пару месяцев. Никто не видел её уже пару месяцев. И я отчего-то надеюсь, что она не отправилась на переговоры с плотоядным аллюзиями на религию. С такими разговоры могут затянуться. А меня всё-таки гложет любопытство.

Почти как дома

И нас теченьем далеко

От дома унесло ©

Л. Кэрролл

I. Эта странная девочка просто обожала раздваивать себя, становясь двумя девочками одновременно. ©

Алиса узнала её по собаке.

Она думала, что таких, как они, легко выделить из толпы. Что их окружает какая-то неведомая атмосфера. Аура. Что они носят с собой груз, другим недоступный.

Девушка, сидевшая за барной стойкой, не несла с собой ничего, кроме тёмной корзины, из которой выглядывал блестящий собачий нос. Она была одета, как тысячи других обитателей Ирвинга, затерянного в срединных степях страны — так порою бывают затерянны целые миры. Во внешнем мире об Ирвинге не вспоминали до тех пор, пока в соседнем городе кто-нибудь не выспрашивал о нём у дальнобойщиков. Тогда толпа желающих подзаработать выстраивалась вдоль ближайшей пивнушки. Самые умные тут же подгоняли свои тарахтящие грузовички, отравляющие воздух натужным металлическим чиханием. Один из таких грузовичков остановился этим утром у бара, который мог называться и "Гадкий утёнок", и с тем же успехом — "Гадкий увалень". Вывеска стёрлась до такой степени, чтобы нельзя было быть уверенным наверняка.

Что ж, это чувство было Алисе знакомо. Она до сих пор ни в чём не была уверена наверняка, а также всегда знала, когда нужно делать книксен. От привычек, приобретённых вдали от дома, трудно было избавиться.

Ещё пару дней назад она пила чай в пустом доме по другую сторону океана и пялилась в зеркало. Её отражение пялилось на неё в ответ и, Алиса была уверена, ухмылялось всякий раз, когда она подносила кружку ко рту. Она могла бы кинуть чашку в зеркало, расплескав горячий чай вместе с копившимся в ней гневом, но легче ей бы от этого не стало. Разве что на пару мгновений.

Поэтому она не стала разбивать зеркало и испытывать судьбу. Семь лет несчастий — это слишком много.

Алиса просто поднялась, вытащила из-под кровати давно собранный чемодан на колёсиках и заказала такси.

А теперь она стояла посреди прокуренного бара, в котором яркий свет, похоже, был запрещён под страхом смерти, и пыталась понять, что она сделала не так.

Алиса представляла себе Дороти Гейл вечно улыбающейся и цветущей. Она не была готова увидеть долговязую девицу в узких джинсах, клетчатой рубашке, повязанной на животе узлом, с пустыми глазами и диким беспорядком на голове. Что ж, по крайней мере, последнее гармонировало с беспорядком внутри её головы.

— Назовёшь меня "Дотти" или "Долли", и я натравлю на тебя Бизона, – Дороти отхлебнула пива. Она даже не повернулась к Алисе — только скользнула взглядом, не отвлекаясь от выпивки.

— "Бизон"? Что, "Тото" уже не в моде? — Алиса поддержала юбку, пытаясь вскарабкаться на высокий стул рядом с Гейл. Только сейчас она в полной мере осознала, как нелепо смотрится в своём платье в самой середине нигде в забытом временем городе с именем шотландского проповедника.

— Тото звали его деда, — Дороти запустила руку в корзину, и пёсик радостно заурчал, принимая поглаживания. — Этот вырастет в Бизона. Все же рано или поздно вырастают.

Алиса вспыхнула бы, если б ей вдруг не стало обидно. Притащилась на другой конец света, и зачем? Чтобы смотреть в спину Дороти Гейл — единственного человека, который, как и сама Алиса, провёл детство совсем не здесь, а где-то в загадочном там?

Вместо этого Алиса заказала стакан молока — странно, что в таком месте вообще подавали молоко – и решила, что будет называть Дороти по фамилии.

II. Любое приключение должно с чего-либо начаться... Банально, но даже здесь это правда. ©

Они познакомились в Сети.

Алиса скрывалась там от внешнего мира, пытаясь воскресить в памяти баобабочек и изумрудную листву Забытого леса. Дороти согласилась бы остаться в таком лесу навсегда: она мечтала забыть о своих приключениях. Четыре раза – это слишком много.

Канзас больше не казался ей лучшим местом на свете, а Волшебная страна никогда таковым не была... Дороти потерялась. Алиса искала.

Они поверили друг другу. Сначала в шутку. Потом всерьёз.

Дороти никогда не отзывалась о Волшебной стране плохо. В конце концов, там жили и умерли её друзья.

Алиса не особенно распространялась о том, как ей хотелось вернуться в Страну Чудес. В конце концов, в Англии у неё была семья.

И обеим хотелось поговорить не через пиксельные строчки.

Когда у Алисы не осталось ничего, кроме пустого дома и дразнившего её отражения, она решилась. Какой смысл был в том, чтобы оставаться в Лондоне, если путь в Страну Чудес исчез навсегда?

"Вот я и в Канзасе", — подумала Алиса Лидделл, выходя из аэропорта навстречу новой дороге.

Она верила, что Дороти Гейл, понимающая и участливая, находит тайные пути лучше самой Алисы. Ведь Волшебная страна открывалась перед ней целых четыре раза.

III. — А как же ты можешь разговаривать, если у тебя нет мозгов?

— Не знаю, но те, у кого нет мозгов, очень любят разговаривать. ©

— Ты пялишься, — сообщила Дороти, перехватывая поудобнее корзину с собакой. Бизон недовольно гавкнул — тряска ему не нравилась. — Закрой рот, не то Бармаглот залетит.

Алиса скрипнула зубами. Она частенько так делала: Чеширский кот говорил, что это гораздо эффективнее, чем укоризненные взгляды. Так на тебя обращают больше внимания.

— Скрипишь, как старое пугало, — пробормотала темноволосая девушка, а потом добавила, уже громче: – Но у тебя вроде есть мозги.

— Чего ты огрызаешься? — выпалила Алиса и тут же припомнила уйму советов, которые кричали, что в такой ситуации лучше промолчать, не то окажешься вдруг на улице. Или в дурацкой ирвингском мотеле.

— Я не огрызаюсь, — откликнулась Дороти. Это было неправдой. Она, конечно, показывала зубы. Так завещал ей Трусливый Лев, а у него-то мозги имелись. — А ты, похоже, ожидала увидеть вовсе не такую Дороти.

Алиса фыркнула.

— Фэйсбук выдал около двух сотен подходящих Гейл. Я думала, ты похожа на Джуди Гарленд.

— Я не тяну даже на Рут Александер*, — Дороти остановилась, поставила корзину на землю и выпустила нетерпеливого Бизона. Пёсик, ещё совсем маленький, с тёмной вьющейся шёрсткой и умным взглядом тут же ринулся за кошкой, показавшейся из-за угла.

Алиса не знала, кто такая эта Рут Александер, но почему-то решила не спрашивать. Она и так казалась себе наиглупейшей девчонкой на свете. Девчонкой, у которой осталось немного сбережений, пустой дом и безумное желание послать всё это к чертям. Или хотя бы к Брандашмыгу.

—– Ладно, — Дороти хлопнула себя по коленкам и выпрямилась. — Пойдём, покажу тебе мою ферму.

И они пошли по маленькой улочке, которая перетекла в сельскую дорогу, а после — в тропинку меж колосящейся пшеницы, по которой ветер гонял блестящие волны.

Дом Гейлов был старым и тёмным, пережившим несколько ураганов и одну призрачную войну. На веранде висели качели. У бункера, построенного дядей Дороти, висело на жерди одетое в синий костюм безликое пугало. За амбаром ржавела ветряная мельница, которая теперь была никому не нужна, кроме грозовых молний и голодного дождя. Солнечный свет отражался в оконных стёклах, и казалось, что домик светится изнутри. Словно его посетили божественные вестники, да так и остались на чашку чая.

— Чай? Кофе у меня дрянной совсем, — Дороти прошла в кухню, не оглядываясь на жалкие попытки Алисы завезти упирающийся чемодан в дом. Бизон остался во дворе гоняться за своим хвостом.

— Чай тоже дурной, в общем-то, — признала Дороти, достав из шкафа жестяную банку. — Зато молоко в наличии.

Алиса, красная от натуги, села прямо на пол, едва втащила свою ношу в коридор. Ну и тяжесть. Ей казалось, что хотя бы часть своих проблем она оставила дома. Видимо, только казалось.

— Молоко... наливай... сначала... — отдышавшись, Алиса поднялась, опираясь на видавший виды диван, и завязала свои вьющиеся волосы в высокий хвост.

Удивительно, но чай Дороти всё-таки умела готовить. Или она наврала про дрянную заварку, или она была тайной чайной волшебницей. Второй вариант Алису устроил бы гораздо больше.

— Что ж, Гейл, — Алиса опёрлась на краешек стола и теперь возвышалась над второй девушкой, словно снова съела печенье-растишку. — Как поживаешь?

Дороти фыркнула, и звук этот потонул в счастливом лае Бизона и порыве ветра, прошедшемся по ржавеющей крыше амбара.

— Словно во сне, — ответила Дороти и поморщилась, отхлебнув чая из своей кружки. — Чай вот только дрянной.

И потом обе засмеялись. Безо всякой на то причины.

IV. Все живые существа испытывают страх в минуту опасности. Храбрость – это умение побеждать свой страх. ©

Они говорили — каждая о своём, и вместе — о странах, снах и границах. Чаще всего обо всём этом вместе.

Дороти с нежностью отзывалась о своих друзьях. Таким голосом, тихим и умиротворённым, с тенью улыбки, обычно говорят о мёртвых. Раньше Алиса и подумать не могла о том, что Волшебная страна может нести смерть. Да и история о рухнувшем на ведьму домике всегда казалась ей смешной.

Когда Гейл рассказывала о том, как на протяжении многих часов слышала только дикий свист ветра и треск раздираемого им дерева, а потом — грохот от столкновения с землёй и леденящий душу крик, Алисе самой хотелось кричать. Дороти тогда было сколько... Десять? Двенадцать? Какой же ужас должен был поселиться в её детском сердечке? Что она должна была подумать, когда толпа маленьких людей принялась славить её за убийство? Как принимала из их рук рубиновые башмачки, ещё несколько минут назад принадлежавшие хладному трупу?

Страшилу распотрошили последователи культа крылатых обезьян. Дровосека лишили последней капли человечности, и, в конце концов, он стал балкой на мосту через реку Горгон. Лев был очень уж притягательной добычей для охотников. И да, охотники рано или поздно появляются повсюду.

Алисе было почти неловко рассказывать о том, как она скучает по мягкой шерсти кота и совсем не скучает по своим братьям и сёстрам. В конце концов, никто из них ей не верил.

Между кроличьей норой и ураганом не было ничего общего, кроме того, что оба привели двух маленьких девочек туда, куда им не следовало приходить. Одна оставила в Волшебной стране своё сердце, а другая — свои надежды. Одна повзрослела, а вторая навсегда осталась ребёнком. Одна вышла оттуда воительницей, а вторая... вторая не хотела уходить.

Ферма Гейлов в Ирвинге, штат Канзас, при желании могла сойти за ферму на краю света. Отсюда до ближайшей кроличьей норы было так же близко, как и в Лондоне – по крайней мере, для Алисы. Отсюда до ближайшего магазина было так же далеко, как до другой стороны Земли, где люди ходят вверх ногами.

Алиса ходила в город пешком, истаптывая свои кожаные туфли. Жители маленького степного городка наловчились видеть её издалека: невысокую девчушку в платье и с зонтиком от солнца, которая приехала к этой нелюдимой Гейл. Город сплетничал. Алиса прислушивалась к разговорам и улыбалась, как настоящая Чеширская кошка. Она старалась не приседать в реверансе, потому что довольно много думала, и призрак Красной королевы с бесценными советами преследовал её по пятам.

Люди продолжали шептаться. Люди всегда шептались. К этому Алиса привыкла.

V. Интересно было бы поглядеть на то, что от меня останется, когда меня не останется. ©

— Ты же старше. Сама бы разбиралась со своим дерьмом, — Дороти падает на продавленный диван и закидывает ноги на кофейный столик. Всё равно кофе она не пьёт. — Чего ты тут забыла, насквозь английская девочка в платье?

Алиса стоит посреди комнаты, ощущая себя не просто не в своей тарелке — не в своей Вселенной. А она ведь думала, что здесь всё будет по-другому. Она думала, что хотя бы тут найдёт... что-то.

— Меня могли бы назвать Мариной, — вот что она говорит, хотя внутри неё рождается крик, а она не позволяет ему вырваться наружу. Я могла бы выйти замуж за какого-нибудь крикетиста и родить ему трёх сыновей. Назвала бы их Алан, Лео и... Кэрил. Прожила бы восемьдесят лет и встречалась бы с принцем. Ему нравились бы лодочные прогулки. А мне — нет.

Дороти, совершенно ошарашенная, произносит только:

— Почему нет?

Алиса разводит руки в стороны, а потому упирает их в бока:

— Гейл, ты, блин, видишь здесь хоть что-нибудь, кроме степи? Какие уж тут лодки!

Дороти хихикает и запускает в эту нелепую девицу, щеголяющую своими платьями и обладающую поразительным талантом к фермерской жизни, расшитой изумрудами подушкой.

— Кто тебя укусил? Явно не муха, —— Алиса намеренно растягивает слова, и её акцент теперь слышен, наверное, даже в соседней галактике.

— Бизон, — Дороти всё ещё хихикает, и кличка собаки вырывается из её рта тоже смешком.

— Хорошая попытка, но он тебя в жизни не укусит. Он же от одного твоего грозного взгляда немеет.

Они продолжают болтать о чепухе, ведь Алиса знает, как полезна бывает чепуха. Особенно, если грядет буря.

VI. И я теперь наказана за это и, чего доброго, утону в собственных слезах. ©

Однажды Дороти заплакала. И не так, как плачут от тоски — она зарыдала, словно её заключило в свои объятия отчаяние.

Сквозь всхлипы и грудной не то рык, не то рёв Алиса слышала болезненные барабаны войны, которую Дороти всегда таскала на себе. Она не была так откровенна в переписке: даже в те немногие дни, когда доползала до компьютерного зала в Ирвинге, налакавшись пойла с непроизносимым названием. Алиса подозревала, что в Ирвинге запасы алкоголя остались ещё со времён сухого закона.

За окном собиралась буря, внук Тотошки выл, глядя куда-то за горизонт, маленький домик Гейлов с надёжным фундаментом трясло, а Дороти плакала, и совсем не так, как плачут обычно дети.

Алиса не умеет обращаться с чужими слезами. Она и в своих когда-то давным-давно чуть не утонула. И потому она просто гладит Гейл по голове, прижимается сухими губами к её виску и шепчет, что они снова в Канзасе.

VII. Странные вещи происходят со всеми нами на нашем жизненном пути, и мы не сразу замечаем, что они произошли. ©

— Ты в самом деле думала, что я приведу тебя в Волшебную страну? — глаза Дороти комически округлились, и Алисе захотелось провалиться под землю. Желательно, через кроличью нору, но она больше не может найти к ней дорогу, она пыталась.

— Совсем голову потеряла? — продолжила Дороти и тут же заткнулась, потому что... ну, что за неудачная формулировка.

Алиса молчала. Что она могла сказать, когда Гейл всё равно её не послушает? Она никогда не слушает, если чувствует себя преданной. А, судя по её лицу, так она себя и чувствовала.

— Что ж, ладно, — Дороти схватила Алису за руку и потянула за собой, к двери, ведущей в залитый алым закатным солнцем двор. — Хорошо.

Алиса не сопротивлялась. Никакого от этого не будет толка, пока Гейл не остынет. Лидделл уже привыкла к Гейл настолько, что выучила её нелепые привычки. Привычки, которые похожи на её собственные — как бывают похожи близнецы, один из которых вырос в лесу, а второй — в королевском дворце. Привычки, вынесенные из пылающей войны в стране Оз.

— Вот, — Дороти отпускает руку Алисы, и той почти жаль, и хочется самой схватить Гейл за руку.

Под ногами у Алисы лежала протоптанная дорожка, исчезающая в море пшеницы.

— Пойдёшь по ней и рано или поздно выйдешь на дорогу из жёлтого кирпича, — голос Гейл звенел от боли и резонировал в груди Алисы.

И она бы соврала самой себе, если бы сказала, что ей не хотелось сделать шаг, потом второй, потому утонуть в золотистых волнах и позволить им вынести её в Волшебную страну...

— Слепая ты, Долли Гейл, — Алиса взяла Дороти за руку, аккуратно, как брала бы раненую пичужку. — Слепая и очень глупая.

0. Чего ты сейчас хочешь, приключений или чаю? ©

— Веришь этому Питеру? — Алиса кивнула в сторону раскрытого ноутбука, который они недавно с грехом пополам приобрели. Из поездки в большой город вышло целое приключение — куда уж там какому-то походу по шахматной доске! Даже битва за цвет нового забора не была такой яростной.

Дороти потянулась всем телом, и улыбнулась.

— Узнаем. Я его пригласила.

Брови Алисы взметнулись вверх.

— Если он будет спать с нами, я тебя убью. Мне и Бизона в ногах хватает.

— Брось, Эл.

— Ничего я не брошу! Устраиваешь из своей... из нашей фермы коммуну какую-то! Кто следующий? Была там какая-то девчонка из Японии вроде? Которая прошла не через ту арку?

— В её истории, по крайней мере, нет пиратов.

Алиса не ответила. Она вспомнила, как когда-то хотела вернуться в Страну Чудес, и не было ничего более важного в её маленькой тусклой жизни.

А теперь... Сплошная степь кругом. И совсем нет лодок.

И как Ирвинг стал пределом её мечтаний?

Алиса потянулась за банкой с чаем, которую Гейл утром оставила на столике, и признала:

— Всё-таки неплохое местечко этот твой Канзас.

_________________________

*Рут Александер — женщина-пилот родом из Ирвинга, штат Канзас.

Дорога на Ирвинг

I. Неотвратимые несчастья обрушиваются на человека, если он перестаёт быть добрым. ©

За ним следили.

Он уверился в этом ещё в аэропорту, когда группа иностранных студентов сгрудилась вокруг него с одинаковым выражением мольбы на лице. Один из них умудрился потерять багаж, и теперь все они застряли здесь до лучших времён. А им позарез нужно в Балтимор: то ли на какую-то фан-конвенцию, то ли на кулинарное шоу. И Алёше было глубоко фиолетово, успеют ли они туда. Но одна из девушек вцепилась в него мёртвой хваткой, и пришлось поработать переводчиком. Когда-то давным-давно Алёша выучил урок: ужасные несчастья случаются с тем, кто перестаёт быть добрым. Если бы он отцепил от себя пальцы этой девицы и поспешил к своим воротам, то его маленький местный самолётик мог бы рухнуть посреди кукурузного поля. Но Алёша не умер бы на месте. О, нет. Он выжил бы из-за какого-нибудь дурацкого обстоятельства, вроде куриной ножки, застрявшей в одной из турбин. И главный вопрос был бы не в том, откуда она там взялась. Когда дело касалось кур, Алёша закрывал на случайности глаза. Главный вопрос звучал по-другому: сколько дней бы ему понадобилось, чтобы доползти до ближайшей дороги, и как быстро его нашли бы случайные автомобилисты, остановившеся на обочине, чтобы проверить правильность маршрута до самого большого в мире мотка ниток? Правильный ответ: за пять минут до алёшиной смерти. И потому он переговорил с несколькими менеджерами, потом с охранницей, которая показала ему фотографии всех своих внуков и на протяжении пяти часов рассказывала о своём хобби — вязании на спицах. Багаж чудом нашёлся на борту, который так и не взлетел. Благодарные студенты по очереди обняли Алёшу, довольная охранница попросила, чтобы тот обязательно написал ей на фейсбуке, а он пообещал, что вышлет ей несколько мотков пряжи из Канзаса. Там ведь водились овцы?

Пять часов обсуждения схем для вязания и видов стали, из которых лили спицы, стоили крушения самолёта. Конечно, Алёша не мог знать наверняка, что именно этот рейс потерпит катастрофу. Без Алёши на борту самолёт наверняка уже приземлился в Топике. А Алёша застрял в Вашингтоне. И всё из-за кур.

Кто ещё мог за ним следить? Вряд ли федеральная служба родной страны: не было ничего необычного в том, чтобы слетать за океан на последние деньги и помотаться там пару дней по туристической визе, ведь так? Да и скрыться от оной — службы, а не визы — было легче, чем от кур. Намного легче.

Школьный психолог говорил, что все проблемы Алёши начались из-за какого-то детского потрясения. И был прав. Только он-то имел в виду что-то заурядное, вроде излишнего любопытства, за которое маленький Алексей поплатился, и задиристый петух хорошенько клюнул его в руку. Но любопытство Алёши привело его к куда более опасным приключениям.

Попасть в детстве в волшебную страну и вернуться обратно — уже само по себе травмирующее событие. Пусть и по-хорошему волнительное. Но стать причиной переселения нескольких кланов волшебных существ — это совсем другое дело.

Может, именно поэтому сам Алёша никак не мог закрепиться на одном месте. Может, потому и решил сорваться через половину мира прямиком в неизвестность, а по пути старался не обращать внимания на обжигающие взгляды.

За ним следили. И это были те самые куры из его детства, затянутые в чёрные костюмы, низенькие и невидимые чужому глазу. И одна из них совершила ошибку, сев за соседний столик в единственном открытом на территории вашингтонского аэропорта кафе. Но он будет добр. Будет вежлив. До тех пор, пока она не расслабится. А потом Алёша вспомнит, за что его выгнали из школы — когда-то давным-давно.

II. Слишком много сразу — вредно для здоровья. ©

Больше всего Мари тратилась на стоматологов.

Кто-то сказал бы, что иного ждать и не приходилось. Кто-то заметил бы, что это иронично. Сама Мари считала, что это несправедливо. Стали бы негодяи наживаться на чужом горе, если бы знали всю его серьёзность? Вряд ли.

Мари даже не нравились сладости. Она и смотреть на них не могла. Когда дружишь с говорящей сладкой ватой и оловянными солдатиками, начинаешь по-другому смотреть на мир.

Но другая Мари, та, что называла себя иначе, обожала сладости. Будь её воля — она бы питалась только ими круглые сутки. Леденцы на завтрак, пирожные на обед и огромный торт на ранний ужин. Есть после шести вечера всё-таки не стоило даже при такой легкомысленной диете.

Другая Мари — Клара, зовите её Кларой, ведь даже в балетных школах теперь так делают — появлялась редко. Но причиной длинных счетов от стоматологов была именно она. В Вашингтон прилетела Мари Штальбаум — среднего роста, пухлая, давно похоронившая мечту стать профессиональной танцовщицей. Но за столик в ночной кафешке плюхнулась уже Клара Штальбаум, которая безумно раздражала родного брата и совсем не думала о том, что у медицинской страховки бывает лимит.

Низенького плотного Алёшу она заметила сразу же, но решила не вступать в бессмысленные разговоры. Она устала и безумно хотела чего-нибудь очень сладкого, очень калорийного и очень американского. И потому заказала два куска ярко-оранжевого морковного пирога и огромный стакан колы.

Может, эта поездка была не такой уж и плохой идеей.

III. Не для того Бог дал вам ум, чтоб вы во зло его употребляли. ©

Алёше нравилось быть добрым. По той простой причине, что на самом деле он себя таким давно уже не чувствовал.

Притворяться было ещё легче, чем делать вид, что его не окружают чёрные куры, готовые в любой момент утащить его вниз, в их новое место обитания, и там приговорить к какой-нибудь страшной казни. Творить добрые дела было так же просто, как представлять собственную смерть, которая раз за разом становилась всё изощрённее и безумнее. Падающие самолёты — это цветочки. Куры могут сделать и не такое. Алёша бывал в их Подземном царстве, видел цивилизацию, куда более развитую, чем всё вокруг, и знал, о чём говорит.

Алёша поздоровался первым. Говорил с нарочитым акцентом и постоянно подёргивал плечами: неуверенность заставляла и других людей, и скрывающихся под их личинами кур ослаблять оборону.

Клара Штальбаум соврала о собственном имени, и сделала это с набитым пирогом ртом. Алёша ничего не имел против здорового аппетита, но враньё не любил: на чемодане у неё ног было вышито “Мари Штальбаум”.

— А вы… — Алёша приготовился рассказать одну из подслушанных в Подземном королевстве шуток, от которых его собеседники всегда приходили в полнейший восторг, но выпалил почему-то другое. — Та самая Штальбаум?

Мари перестала жевать и тут переменилась в лице. Она чуть расправила плечи, убрала за ухо мешающуюся прядь и процедила:

— Смотрите балет?

Перед взглядом Алёши пронеслась целая орава чёрных куриц, шифровавшихся под кордебалет в “Лебедином озере”. Нет, такое он бы не забыл. И не выдержал.

Алёша сузил глаза.

— Вы не в Канзас, случаем, направляетесь?..

Глаза Мари, напротив, расширились.

— Вы — Хороший_мальчик_47?

Значит, вы в самом деле Фея Драже. IV. Я поеду с вами, только недалеко и ненадолго, так как я совсем ещё не выспалась.

Мари, конечно, не была Феей Драже. То есть, технически, она действительно зарегистрировалась на одном из форумов под этим ником. И это было глупо. Где Мари, и где Фея Драже. Знал бы Хороший_мальчик_47, этот Алёша, как на самом деле должна выглядеть вышеупомянутая фея, то ни за что не спутал её с Мари. Или Клару.

Но встретиться вот так, в полупустом кафе в аэропорту на другом конце света? Это было сродни чуду. А Мари не привыкла ими пренебрегать.

Правда, разговаривать после того, как они узнали друг о друге гораздо больше, чем пара незнакомцев рассказали бы при первой встрече, стало даже сложнее. Знания о волшебных странах не освобождали. Мари смотрела на Алёшу и видела в нём тьму Подземного царства, которое пыталась представить после того, как прочла о нём в паре постов. Это было труднее, чем казалось. Какой здравомыслящий человек поселит в своём Подземном царстве кур? С другой стороны, здравомыслящие люди не шли за белым кроликом и не слушали своих сумашедших авантюрных дядюшек, как это сделала Мари или мисс Лидделл. В гости к которой они, как оказалось, оба направлялись.

— Давайте говорить о еде, — наконец, вмешалась в разговор Клара, и Мари с радостью уступила ей место.

Алёша заговорил о салатах. Клара немного скривилась, но продолжила слушать.

Положение было спасено.

V. Что есть человек и во что он может превратиться? ©

В Конфетных королевствах было удушающе красиво. С упором на “удушающе”. Почему-то стоит людям услышать про конфеты, танцы и разноцветные дороги, как они тут же представляют лучшее на свете королевство, беззаботное и лёгкое. Мари не хотела туда возвращаться.

Клара — да. Клара отдала бы всё на свете, лишь бы снова попробовать веточку сладкого дерева из Шоколадной Рощи. Она умудрялась забывать о том, как остры леденцовые топоры, и как опасен чёртов Кракатук.

Мари Штальбаум ехала в Канзас, чтобы вдохнуть свежего воздуха и поговорить с теми, что живут посреди ничего и не ищут путей в волшебные страны. По крайней мере, Дороти Гейл была именно такой — с Алисой Мари общалась меньше. Однажды она набрала их телефонный номер, и трубку взяла, кажется, как раз Лидделл, так Штальбаум тут же выбросила трубку, словно та была мармеладной змеёй.

Судя по Алёше, постоянно оглядывающемуся, натянуто улыбающемуся, а после бормочущему под нос прокляться, он тоже не горел желанием возвращаться в Подземное царство. Его беда была в другом. Подземное царство преследовало его в каждой тени, каждом незнакомце и каждом подозрительном шуме.

До автобусной станции они добрались слишком поздно: следующий рейс до Топики должен был выехать через тринадцать часов. И тогда Алёша достал из кармана целую пачку денег и тормознул такси. Их согласились довести до самого Ирвинга, на запад через три штата, за совершенно грабительскую цену. Но Алёша не возражал.

Таксист дымил, как паровоз, и это значило безопасность. Очевидно, в полной паранойи мире Алёши чёрные куры не переносили сигаретный дым. (К сожалению, как и сам Алёша. Но он был готов потерпеть.)

V. Если только у тебя есть глаза, ты всюду увидишь сверкающие цукатные рози, прозрачные марципановые замки — словом, всякие чудеса и диковинки. ©

Ферма Дороти Гейл была проклятым местом. Все местные это знали.

Конечно, это не мешало молочнику заезжать к ним каждый понедельник и четверг, забирать пустые бутылки и здороваться с мисс Лидделл, которая обосновалась на ферме где-то с полгода назад. не мешало это и туристам, для которых мисс Лидделл периодически устраивала тематические чаепития, а мисс Гейл строила лабиринт из тюков сена. Но обычно по дороге, ведущей на юго-запад от Ирвинга ездили только сумасшедшие. Или храбрецы.

Или те несчастные, которые когда-то решили, что волшебная страна — это здорово.

Последних было куда больше, чем Дороти и Алиса могли себе представить. Когда они завели на нескольких форумах соответствующие темы, то не ожидали многого. Тот помешанный на пиратах английский парень постоянно откладывал приезд, потому что “терял свою тень”. Девушку из Японии не отпускали родители — тут Алиса могла её понять. Не то чтобы она, конечно, спрашивала у кого-то разрешения: просто однажды сложила вещи и укатила в Канзас. Если бы могла, то сделала бы это с первым же попутным ураганом. Но так везло только Дороти. И только в детстве. Да и как сказать “везло”...

Потому, когда к колодцу на границе фермерского двора подкатило такси, — самое настоящее, жёлтое и блестящее, словно прямиком из столицы штата — Алиса удивилась и отложила вышивку. В последнее время она не выдерживала потерянный вид белых скатертей и вышивала на них цветы. И иногда — гусениц. Дорота называла это синдромом “краси розы в красный цвет”. И, наверное, была права.

Алиса успела только подняться с места и обнять одной рукой деревянную подпорку веранды, когда из такси выбралось двое. Что было на два больше, чем мисс Лидделл ожидала.

Девушка с ярко-розовым чемоданом тут же бодро зашагала вперёд, а вот низенький юноша резко остановился у колодца и что-то зашептал своей спутнице. Та подняла голову и крикнула:

— Вы не могли бы загнать кур? Алёша с ними не в ладах!

И Алиса подумала, что для того, чтобы почувствовать себя, как дома, ей совсем не нужно будет возвращаться в Страну Чудес. Скоро и здесь, в Канзасе, будет столько безумия, что хватит даже такой привереде, как она.