Сказки, рассказанные на ночь

Сказка про кораблики

Никто из вас не помнит, как рождается кораблик? Обычный тетрадный лист, или лист писчей бумаги с наступлением первых весенних дней съеживается, закукливается, превращается в упругий бутон, из которого неожиданно выплескивается цветок - кораблик с высокими бортами и треугольником рубки. Чем больше ручьев набирает свою силу на городских улицах, тем больше рождается корабликов. Белых, полосатых, клетчатых, из оберточной, газетной бумаги. В кораблики превращаются страницы лекций, недописанные рефераты и обрывки школьных сочинений. Щепочки, пробки, куски пенопласта, спичечные коробки - все пускается вниз по течению и живет яркой, короткой, но полной приключений жизнью.

В первые дни весны, дядя Петя распахивал дверь и выходил на улицу. Он был всегда в серых нарукавниках, в белой рубашке с галстуком и в черных отглаженных брюках. Он нес огромную стопку бумаги. Дети уже ждали его: он раздавал листки в грязные, исцарапанные, перепачканные чернилами руки, и спустя минуту первый кораблик уже плыл вниз по течению. Именно здесь, где кончались городские дома, и начинался частный сектор; рядом со школой и зданием солидной организации, где работал дядя Петя, текли особенно широкие и полноводные ручьи. И любой кораблик, который отваживался пуститься вниз по реке, ждали извивы русла, перекаты, пороги, затоны. И, наконец, впадение в огромную реку, которая текла мимо рынка, вокзала, колхозных полей, и где-то за краем горизонта, впадала в другую реку, а затем в море.

Но бумажные корабли никогда не доплывают до моря. Они слишком малы, а бумага, к сожалению, слишком быстро намокает...

Однажды весной, ручей взбаламутили железные гусеницы. Взрывались снаряды, горели дома, ветер носил крики и пепел. Дедушка дяди Пети, раненый в грудь, лежал прямо в весенней талой воде, выронив винтовку, и наблюдал, как к нему приближается немецкий солдат в сером мундире и каске. Солдат уже готов был выстрелить в дедушку, как вдруг увидел сделанный из тетрадного листа кораблик, который плыл от него к нему, вниз по течению. Он нагнулся, посмотрел на кораблик сделанный каким-то ребенком, на раненого русского солдата, и что-то мелькнуло у него в глазах. Оглянувшись по сторонам, он подхватил раненого, затащил в ближайший двор, закрыл калитку и быстро ушел. А кораблик еще долго крутился во взбаламученных розоватых струях...

У отца дяди Пети был младший брат. Когда он учился в школе, младший брат ходил в детский сад; когда младший брат вовсю учился и играл в казаки-разбойники с ребятами во дворе, отец дяди Пети влюбился. И очень страдал. Десять раз он пытался объясниться в любви, но девушка или не замечала его попыток, или не понимала их. Он извел несколько черновиков, пытаясь написать ей признание. Но так ни одного не отправил. Как на грех, он оставил все свои труды на столе. А младший брат как раз нуждался в бумаге для того, чтобы пускать кораблики в ручье.

Он посылал уже третье судно в дальние страны, когда проходящая мимо молодая девушка буквально выхватила кораблик из его руки, развернула и быстро пробежала глазами. Ее привлекло имя "Галя" написанное огромными буквами. Прочитав текст, она сначала смеялась, потом задумалась и даже покраснела.

- Откуда это у тебя - спросила она.

- Мой брат, - начал мямлить испуганный подросток.

Свадьбу сыграли через два месяца...

Однажды к дяде Пете пришла аудиторская проверка. Солидные дяди и тети просмотрели все его документы и устроили скандал: не хватало какой-то очень важной бумаги. Переворошили все столы, разобрали все мусорные корзины. Кинулись даже к уничтожителю бумаг - и обнаружили, что он уже полгода как не работает.

Разразился скандал. "Как вы уничтожаете документацию?! - кричали на него. И, поскольку бумага была очень важной, а ее отсутствие означало для дяди Пети что-то уж очень плохое, его арестовали и повезли на машине с мигалками.

Когда проезжали мост через реку, дядя Петя закричал, чтобы остановили. Его послушали. Вниз по реке плыл маленький, почти полностью размокший бумажный кораблик. Дядя Петя умолял его обязательно достать. Его послушали, достали и что же - это оказалась та самая важная бумага. Даже печати сохранились. Дяди Петин недоброжелатель выкрал ее и подсунул в стопку, которую нужно было уничтожить. Как дядя Петя их уничтожал, известно. А вот как нужный кораблик оказался в нужное время в нужном месте - загадка.

Однажды весной в городском парке выступал местный кандидат в депутаты. Он очень волновался, а тут еще дул сильный ветер, и листки, которые он выложил перед собой, перепутало и частично унесло ветром. Помощники кинулись их подбирать. Добрались до ручья, протекающего через весь парк. А по ручью плыли кораблики. И ухватили помощники один размокший, развернувшийся листок вместе с речью кандидата. На вид их было не отличить, напечатано на принтере, через один интервал, все чин по чину. Только это был лист из школьного сочинения одной десятиклассницы, которая описывала свою мечту о будущем родного города. Пробубнив две страницы, кандидат в депутаты наполовину прочел и этот листок, пока до него не дошло, что он собственно обещает собравшемуся народу. Голос у него моментально сел, и он тихим-тихим шепотом сказал в микрофон, что вообще-то это все - планы очень отдаленного будущего.

К слову сказать, депутата выбрали во многом благодаря этому листку. Но обещаний он своих так и не исполнил.

Время прошло, и выросли те дети, с которыми дядя Петя пускал кораблики по ручью. Перемешались бумаги, перепутались судьбы. Все повзрослели, и город сейчас тоже не узнать. Никто не знает, что стало с дядей Петей. Одни говорят, что его убили в начале девяностых, когда он возвращался домой с работы, ночью, в безлюдном проходном дворе. И якобы, на похоронах, когда гроб с его телом перевозили по мосту, по реке в это время плыла огромная белая флотилия маленьких, бумажных кораблей.

Другие утверждают, что дядю Петю перевели в большой город, в Питер. Видели его, когда он садился в служебный мерседес на Невском. Говорят, что он стал толстый, важный, и никого не узнает. Но, наверное, это все-таки был не дядя Петя, а кто-то совсем другой.

А те дети, что когда-то пускали кораблики по ручью, давно выросли. И их воспоминания тоже выросли. И места не осталось там для маленьких бумажных суденышек. И для многого другого тоже не осталось. Это ведь хрупкая вещь - детские воспоминания. Почти как бумажный кораблик, который отпускаешь на волю в бурный ручей.

Однажды я был в том самом городе своего детства. Он почти не изменился, только как-то усох, уменьшился в размерах. Как будто я смотрел на него с огромного расстояния - на ручьи, речку, школу, рынок, здание банка... На холме, где раньше был парк, эстрадная площадка и памятник Ленину, теперь стояла небольшая церковь с белеными стенами и золоченой луковкой купола. Я зашел. Там был особенный запах - ладана, свечей, нагретого солнцем дерева... Пожилой священник исповедовал молодого парня, почти мальчика. Он прочитал бумажку с грехами, и прежде чем порвать ее пополам, сделал непроизвольное движение руками... Как будто хотел сложить кораблик. Я узнал эти руки, и мне стало вдруг хорошо и тепло, как в раннем детстве, когда я стоял у ручья и ждал, как самого прекрасного на свете подарка, листков писчей бумаги, с непонятными мне цифрами и буквами.

Принц и нищий

Жили-были мужчина с женщиной. И был у них сын, маленький мальчик. Родители и радовались и огорчались. Потому что сынок рос очень добрым. Его любили все, даже животные и растения. И он отвечал им взаимностью. Цветы в его присутствии раскрывались; даже самые злобные собаки прекращали лаять и тянулись к нему, подобострастно виляя хвостом. Однажды он утихомирил пьяную драку, просто встав между разъяренными мужчинами и спокойно с ними заговорив.

А огорчались родители потому, что при всей своей доброте, был мальчик совершенно бестолковым. Любое дело валилось у него из рук. Даже возьмись он мыть посуду - наверняка перебил бы половину тарелок. Он не разбирался в людях, не умел хитрить, не знал цену деньгам и верил любым обещаниям. Он плохо умел считать и обладал даром постоянно попадать в нелепые и смешные ситуации.

Однажды старый, грязный нищий попросил у него еды. Он кинулся в дом отца, где готовились к празднику, и, взяв, все, что мог унести с праздничного стола, принес этому человеку. Нищий поблагодарил его и сказал: "Мне нечем отплатить тебе за угощение. Но у меня есть вещи, которые тебе обязательно пригодятся. И вложил своей грязной, морщинистой, трясущейся рукой в ладошку мальчика какие-то предметы.

Уже дома мальчик разжал руку и увидел ржавый гвоздь, маленький кусочек белого камня и пшеничное зернышко.

Любой другой бы выбросил эти предметы, но не мальчик.

Отец очень огорчался. Ведь мальчик был не простым ребенком, а сыном правителя и единственным наследником. А разве может быть хорошим правитель, который не умеет считать, не разбирается в политике и не может, если необходимо, закрыть сердце для любви и сочувствия.

Однажды на государство напал враг. И отец, одевшись для войны, ушел вместе с армией. От него долго не приходило вестей. Пока не прискакал гонец с известием, что армия разбита, правитель погиб, и враг будет здесь через несколько часов.

Мама, узнав, что стала вдовой, свалилась в беспамятстве. В столице началась паника. Мальчик, всеми забытый, плакал и вспоминал отца. Потом он вышел из города и встал, смотря на дорогу, на которой вскоре должны были показаться полчища врагов. Ему хотелось защитить от них жителей, маму, но он не знал, как это сделать. Пошарил в карманах, достал ржавый гвоздь, который дал ему нищий. И вдруг гвоздь прямо в его руках внезапно стал таким горячим, что мальчик выронил его на землю.

Гвоздь упал, и через мгновение перед мальчиком стояли ряды закованных в ржавое железо солдат с суровыми лицами. Их командир отсалютовал огромным мечом и спросил мальчика, где неприятель. Мальчик кивнул на дорогу, на которой уже показалась первая колонна вражеского войска. Врагов было много, они тащили с собой осадные машины, чтобы штурмом взять столицу. Но были буквально за считанные минуты обращены в бегство и перебиты молчаливыми, страшными пехотинцами в ржавых панцирях и глухих шлемах. Не останавливаясь, ряды этого странного воинства дошли до самой границы и встали кордоном, охраняя пределы государства.

Нашествие было отбито, но вскоре подошла другая беда: голод. Некому было сеять и убирать урожай: многие мужчины были убиты во время вторжения. Голодные пришли к дворцу, звали сына правителя и жаловались, что умирают от голода.

Мальчик вышел за город. Он посмотрел на пустые, незасеянные поля и горе сдавило его сердце. Он бережно достал из кармана пшеничное зернышко, которое когда-то дал ему нищий и положил на черную землю. На следующее утро люди увидели моря созревшей пшеницы там, где раньше были только бурьян и полынь. Все от мала до велика вышли, чтобы собрать невиданный урожай.

Молодой правитель защитил людей. Он накормил их. Но скоро новая, еще более страшная беда постигла тех, кому больше не нужно было заботиться ни о своей жизни, ни о своем пропитании. Казалось, любовь утекает из этой страны, как влага из земли под жарким солнцем. Родители переставали заботиться о детях, а дети - о родителях. Семьи разрушались. Торгующие обманывали покупателей, а покупатели обворовывали торгующих. Отец восставал на сына, а сын на отца. Никто не хотел уступать никому даже в малом. Все кичились друг перед другом, и не стыдились лгать, обманывать и предавать. Молодой правитель пришел в ужас. Ему казалось, что все эти добрые, сильные люди, которые окружали его с детства - украдены, заменены, и его окружают злобные, хищные твари, которые просто надели маски прежних его друзей и покровителей.

Он понял, что не может быть правителем, и решил потихоньку уйти. Переоделся, собрал вещи и потихоньку выскользнул из дворца. Пробрался узкими улочками за ворота города и снова встал, глядя на дорогу. Она была пуста, если не считать маленькой, сгорбленной фигурки старого нищего. Подойдя к мальчику, нищий сказал с укоризной.

- Кажется, ты забыл о третьем моем подарке, сынок.

Мальчик разжал руку, и маленький белый камешек лег на землю. Утром люди были разбужены басовитым колокольным звоном и с изумлением увидели высокий белый храм, который, казалось, достигает облаков своим огромным, сияющим золотом куполом...

Дорога к морю

Один мальчик любил играть в машинки. Он возил их за собой на веревочке.

Машинки были разные: белые, красные, зеленые. Ржавые, мятые, со сломанными колесиками, и почти целые. Друзья приносили ему много игрушек. Сами они играли в другое: бегали, прыгали, стреляли из самодельных луков, плавали по реке на досках. Становясь старше, помогали взрослым: сеяли, щипали лен, ходили за скотиной. Вырастая, становились за плуг и пахали землю, косили, месили и строили.

А он все играл. Игрушечных машинок было много, целый мешок. А настоящих не осталось совсем. Во всем мире. Так говорили. Потому что все вдруг кончилось. Топливо - то, на чем они ездили; свет из лампочек и многое другое. Людей осталось не очень много, и им не хотелось друг с другом общаться. А может и хотелось бы, но никто друг к другу не ездил, потому что не на чем было. И незачем. Ведь нужно было засеять поле, следить за посевами, урожая дожидаться. Кормить-поить скотину, воду таскать, дрова рубить, дом подновлять и многое другое. Дел - с раннего утра до позднего вечера не переделать. Самим бы жить, а путешествий на наш век хватит.

Парню уже не раз говорили: заканчивай с играми. Пора взрослеть. Вон, сколько работы, и везде руки нужны. Потом собрались всей деревней, и решили его поженить - может, возьмется за ум. Но это не помогло. Наоборот: вместо маленьких машинок, он стал играть с большими. Взялся строить за околицей какое-то железное страшилище и пропадал целыми днями. Часто являлся только ночевать. Хозяйство в результате у него было самым бедным в деревне. И не голодали его жена с маленьким сыном только потому, что добрые сельчане потихоньку подкармливали их.

И однажды железное чудовище, которое строил этот человек, вдруг ожило. Громыхая, оно проехало по деревне, изрыгая огонь и копоть из двух больших, задранных кверху труб. Грязный, чумазый, оборванный, человек кидал в топку хорошие сухие поленья, а чудовище пожирало их и ревело, вращая большими железными колесами. Толку от него не было никакого: с лошадью было совладать и быстрее и легче, к тому же лошадь не ела дров - тех дров, которые так необходимы были долгими холодными зимами.

Долго ли коротко - собрался человек уезжать. Он сказал, что хочет повидать, как живут люди. Найти, где жизнь лучше и помочь односельчанам. Чудак, помог бы лучше себе. На его огороде росли одни лопухи, из скотины осталась только престарелая корова со слезящимися глазами, а дом разваливался на глазах. Провожала его только жена. Она стояла и плакала, пока страшная, черная, закопченная машина не скрылась из глаз.

Дорога вела человека вдаль. Плохая, заросшая травой и кустарником, местами заплывшая, обрушившаяся. Машина ломала кустарник и молодые деревья и перла вперед, пока не началась настоящая чаща. Человеку пришлось взяться за топор и рубить деревья. Это было долго и трудно, но ему очень хотелось найти свою мечту и помочь односельчанам. Он прорубил длинную широкую просеку, по которой машина смогла пройти. Потом путь ему преградила река. Она была широкой и глубокой. Но человек не унывал. Он начал строить мост. На это у него ушло очень много времени, но он очень хотел найти место, где люди живут счастливо. И мост был построен. Путь ему преградила гора. Молотком и зубилом, которые пришлось заказать у кузнеца в последнем встреченном на пути селении, он прорубил тоннель, и выехал с той стороны горного хребта. На это ушло ужасно много сил, но цель того стоила. Он оказался в пустыне. Не было дров: ведь в пустыне не растут деревья. Он ходил и носил дрова издалека. И еще он подумал о тех, кто придет после него: они тоже поедут на машинах и им нужно будет топливо. Он начал сажать деревья. Деревьям нужна была вода. Он прорыл каналы и пустил воду. Наконец, пустыня осталась позади.

Человек видел множество селений, говорил с людьми, наблюдал за их жизнью. Дорога везде была разной: то каменистая пустошь, то болото, то подлесок. Спуски, подъемы, крутые повороты. А вот жизнь казалась везде одинаковой, и везде человека встречали недоумением, недоверием и страхом, пока он не уезжал, оставляя за собой копотный след.

Прошли долгие годы. За это время сотрутся и железные башмаки, что уж говорить о машине, собранной неумехой. Ржавая развалина на гнутых ободах колес добралась до морского берега, и человек, весь седой, долго вглядывался в бесконечный стальной горизонт с белесыми барашками водяных валов...

В том, далеком селении, откуда уехал человек, у него остались жена и сын. Мама называла отца неудачником и фантазером, но отец постоянно снился ему. Он запомнил одну их встречу, когда он вылез навстречу ему из-под машины, чумазый и веселый, что-то говорил ему и смеялся, а потом сложил игрушку из грязного листка бумаги, на котором был какой-то чертеж.

Когда сын вырос, он ушел искать отца.

Он шел по дороге, по которой тот когда-то уехал. По широкой просеке теперь ходили к ним торговать из соседних деревень. Через два моста и один тоннель раскинулся большой город, которого не было раньше. Бывшая пустыня зацвела садами и рощами, но никто не помнил того, кто посадил деревья, замостил дороги и навел мосты. Никто не помнил о его отце.

Мальчик шел и шел, расспрашивая людей, пока широкая дорога не привела его к морю. Там он не нашел ничего и никого, только волны накатывали на голый песчаный берег. Он сел на песок и загрустил. Потом долго смотрел вдаль. Ветер принес к его ногам грязный, обтрепанный обрывок бумаги. Он сложил его пополам, как ему показывал когда-то отец. Потом загнул углы, вывернул, раскрыл - и осторожно поставил на воду маленький чумазый кораблик. Поймав ветер, он быстро начал уходить от берега туда, где была только вода и волны; где чайки кричали на голых скалах и, наверное, находился тот край света, который никто никогда еще не видел. Туда, где сейчас находился его отец.

Свистулька

Пункт второй:

Лица, не достигшие 15-летнего возраста, не должны принимать прямого участия в военных действиях...

Это была обычная глиняная свистулька, каких много делалось в годы войны и во времена мира. Размягчив ломоть синеватой глины, мастер сделал из него игрушку из тех, что, пока не появится в семье ребенок, мирно стоят на полке, но стоит ребенку появиться - каждый час напоминает о своем существовании родителям. Но, поскольку время было особое - веселое было время - свистулька изображала не сказочную птицу, или стоявшую на плавниках рыбу, или какое-нибудь животное. Это была человеческая фигурка в шинели и красноармейской буденовке, с трубой в руках. Припав на одно колено, фигурка запрокинула вверх трубу и прижимала ее к губам. Мастер тщательно вырисовал маленькую пятиконечную звездочку на шлеме и красные полоски на шинели, покрасил трубу желтым, а крохотный сапожок - черным цветом. Свист у игрушки был пронзительным, как паровозный гудок.

- Афанасий Петрович, - спросил Алеша. - А почему он присел?

- Стреляют, вот и присел, - проворчал Афанасий Петрович, обкусывая нитку зубами. Он зашивал продранный рукав телогрейки. Ребенок, сын его брата, устроился тут же, рассматривая в неверном огненном свете подаренную игрушку. В вагоне было темно и морозно, только небольшая железная печка давала чуть-чуть света и тепла. Поезд тащился куда-то, сквозь темноту, оставляя после себя в белой, заснеженной степи, запахи огня, железа, и особый, неповторимый аромат жизни, присущий любому живому существу. Степной волк почувствовал этот запах и завыл: люди были далеко и пока оставались опасны, но он знал их главную тайну: они ехали, чтобы убивать других людей, и часто становились беспомощными, обессилев от этого взаимного убийства. Неторопливым, экономным шагом волк потрусил вслед уходящему, уплывающему запаху.

Афанасий Петрович делал глиняные игрушки на заводе под Калугой. Но когда пришла ему пора - взялся за винтовку и пошел защищать Советскую власть. Защитив - вернулся на свой завод, на котором к тому времени сменилось начальство, и продолжал радовать детей своими поделками. А когда пришла пора заводить собственных - мальчика назвал Первомаем, а девочку - Революцией. Самого же Афанасия Петровича родители мещанского происхождения назвали в честь знаменитого русского путешественника Афанасия Никитина. Наверное, потому что они любили читать много книжек. Но сын их полюбил книжки только к старости, когда стал носить очки. Они и сейчас были на нем: в черной, круглой оправе, со сломанной дужкой, обмотанной суровой, вощеной ниткой. Теперь, когда немецкие фашисты заставили свой народ воевать против молодой советской страны, Афанасий Петрович опять отправился на поле боя. Он вызвался добровольцем одним из первых, хотя руки у него, конечно, были уже далеко не те. Свою здоровье и молодость оставили они в тоннах синеватой глины, в сотнях и сотнях маленьких, сказочных игрушек.

- Почему стреляют? - спросил Алеша. - И кто - белые, финны или немцы?

В свои двенадцать лет он был очень любознателен, поэтому большую часть богатой библиотеки, оставшейся от родителей, Афанасий Петрович оставил брату - путь племянник читает.

- Белые. - Афанасий Петрович полюбовался результатом своей работы - зашитым рукавом, и подбросил пару поленьев в печку. - Это полковой трубач Красной армии. В трубачах мальчики служили, вроде тебя. Надо солдат в атаку понимать, а командиру орать - глотку сорвешь. Да и не услышишь его, командира-то. Пули свистят, снаряды - тут себя-то не услышишь. А труба - она звонкая. И говорит командир трубачу: давай, мол, труби.

Афанасий Петрович нахмурился каким-то своим давним воспоминаниям и замолчал. А ребенок игрался трубачом. Потом попробовал свистнуть - и с нар тут же заворчали.

- Сиди уж тихо. Рассвистелся. Свистун.

- Молчи, Захар, - ответил на это Афанасий. - Ты там, в поле командуй. Ворчать у тебя здорово получается, а бойцов - даже построить не можешь, как следует.

- Вас построишь - огрызнулся Захар. - Полторы калеки. Одно слово - ополченцы.

Вторая дивизия народного ополчения ехала куда-то в белую, морозную неизвестность. Только один пункт их остановки был известен Афанасию Петровичу - на маленькой, промежуточной узловой станции, в здании вокзала, где стояли деревянные скамьи, висело расписание пригородных электричек и топилась печка, Алешу ждала бабушка. Родители, упросившие Афанасия в эти дни всеобщей беды, паники, героизма и полного кавардака, взять с собой племянника и высадить на узловой, сами уходили на войну, и бабушка оставалась сейчас для Алеши единственным родным человеком.

- На войну брали мальчиков? - переспросил Алеша, всерьез заинтересовавшись свистулькой.

Афанасий Петрович уже злился на себя за то, что затеял этот разговор, за подаренную игрушку, а заодно - и за то, что позволил уговорить себя взять с собой племянника. Когда-то ему пришлось хоронить одного из таких мальчиков, и ему не нравилось это всплывшее неожиданно из глубины памяти воспоминание.

Удар бросил всех вперед, к печке. Люди попадали с полок, кто-то закричал спросонья. Еще удар, и от стен вагона полетели щепки.

- Выходи строиться! - заорал ничего не соображающий спросонья ротный, выпрыгивая в глубокий, по пояс снег. Люди, хватая оружие, падали, катились вниз из перекошенной двери, а там, в степи, ползущие по целине танки, продолжали расстреливать беззащитный, стоящий на путях воинский эшелон. Гудел пробитый паровоз, выпуская тучи пара, горели вагоны, кричали и метались люди.

Афанасий Петрович поправил очки и приладился, взяв на мушку едва заметные фигурки в серых шинелях, наступающие за танками. Выстрелил, сделал поправку и выстрелил еще раз.

- Рота, держать оборону! - надрывался где-то знакомый голос. - Ни шагу назад!

- Ишь, заблажил, - проворчал Афанасий. - Всем ротные как ротные, а нам, видишь, Лешка, крикун достался. Щас немец испугается его крика и враз убежит. Помню...

Что-то свистнуло коротко и совсем не страшно, но Афанасий Петрович вдруг замолчал, уронив голову, и в горле у него забулькало. Снег под ним начал таять, становясь красно-розовым.

Алеша подполз и подтащил к себе тяжелую, неудобную винтовку. Попробовал взять на мушку одну из тех серых, квадратных коробок, которые подъехали уже совсем близко. Нажал на спуск и чуть не оглох от выстрела. Приклад больно толкнул в плечо. Алексей неуклюже открыл рукоять затвора, и дымящаяся гильза упала в снег...

Двое, старый и молодой, шли по путям из дальнего леса, с корзинами грибов. Корзины были закрыты от нескромного взгляда листьями папоротника. Стояла та теплая, неподвижная и прозрачная насквозь осенняя пора, которую многие называют бабьим летом. Грибов было раздолье.

- Давайте отдохнем, дядя Миша, - предложил мальчик.

- Пожилой мужчина вздохнул и присел на рельс, поставив рядом корзинку. В этой жизни его звали по-всякому - и Первомаем, и Маем, и Майком, пока, наконец, уже под старость, он не попросил всех называть его Михаилом.

Мальчик тем временем копался в куче земли выброшенной, видно, рабочими, прокладывающими кабель параллельно железной дороге. Подбежал и показал в ладони то, что привлекло его внимание. Глиняная фигурка трубача в буденовке, вставшая на одно колено и поднявшая кверху трубу.

- Это игрушка, - пояснил Михаил Афанасьевич. - Свистулька. Такие делал когда-то мой отец. И, помолчав, добавил: он погиб где-то в этих местах.

И уже совсем другими глазами посмотрел на уходящую вдаль железную дорогу, на степь с белесыми метелками ковыля, и на черную зубчатую полосу леса вдалеке.

Хлеб и любовь

Было это в Германии, в те далекие времена, когда белый пшеничный хлеб был украшением господского стола, а ржаной - уделом бедняков. Но в каждом городе и в каждой деревне хлеб пекли свой. И какого хлебопека не возьми - у всех был свой секрет, как сделать его вкусным.

В одной отдаленной деревне жил обыкновенный мальчик. Все бы хорошо, но любил мальчик мечтать. А как замечтается - обязательно или что-то сломает, или разобьет. Поэтому отец, который думал, что его сын когда-нибудь станет цеховым мастером и уважаемым человеком очень переживал - никто не хотел брать его в ученики.

Однажды в деревню приехала крытая повозка. Семья возвращалась домой от родственников. Родители мальчика пустили их на постой, чтобы лошади отдохнули после дальней дороги. И девочка Грета, дочка гостей, покорила сердце мальчика. Они гуляли, взявшись за руки, долго сидели за околицей на поваленном дереве, и кормили птиц с руки. Но вот пришла пора уезжать. Прощались долго и со слезами. А потом Грета протянула мальчику кусок ржаного хлеба, сказав:

"Это хлеб, который пекут в нашем селе. Будешь есть его - вспоминай меня".

Прошло время, и мальчик вырос в долговязого парня, который решительно не знал, к чему ему приложить руки. Родители задумали было его женить, но не было ни в этой, ни в соседних деревнях девушки, которая бы ему понравилась. Он думал только о Грете. Но не знал, как ее разыскать.

В один прекрасный день все изменилось. В деревню пришел странный человек. Он был в пыльной холщовой рясе с капюшоном, подпоясанной веревкой. Несмотря на позднюю осень, он был обут лишь в веревочные сандалии, но казалось, совсем не чувствовал холода.

Ему вынесли напиться и поднесли хлеба. Кружку воды он выпил залпом, а хлеб только понюхал, и отправил в свою тощую сумку. Улыбнулся и посмотрел на парня, откинув капюшон.

- Ты грустишь, - сказал он, - и это хорошо. - Ты думаешь, что у тебя ничего нет, но у тебя есть главное: хлеб, чтобы насытить тело, и любовь, чтобы насытить душу. Пойдешь за первым, найдешь и второе.

Сказав это, он ушел. И никто не удивился, потому что странствующие монахи часто говорили странные вещи. А парень бросился к себе и вынул, завернутый в тряпицу, старый, давно зачерствевший и высохший кусок хлеба, который дала ему Грета.

Он собрался и ушел из села, чтобы искать свою любимую. Много сел он прошел, и в каждом селе пробовал хлеб, который там готовят, и сравнивал его на вкус с тем, что был у него, каждый раз отламывая по крохотному кусочку. Ведь почтовых адресов тогда не было, а названия местности, где жила Грета, он не знал. И однажды, когда у него оставался крохотный кусочек, он понял, что нашел то, что искал.

Он пошел по селу, спрашивая у всех, где живет Грета. И нашел свою любимую у колодца. Увидев его, она охнула, и разлила всю воду, которую набирала в ведро. И не успела вода впитаться в землю, как в доме родителей Греты уже говорили о свадьбе.

Сыграли свадьбу, молодые построили себе дом, и жили счастливо. Потому что сбылось сказанное монахом: парень стал прекрасным хлебопеком, и слава о нем дошла до первых людей столицы. Пройдя половину Германии и познав многие секреты изготовления хлеба, он пек на удивление вкусные хлеба, так что богатые люди даже завидовали, и ржаной хлеб его изготовления стал с того времени частым гостем на их столах. А может быть это потому, что у влюбленного человека все в руках спорится? Кто знает...

Огонь, который не гаснет

Когда мы наконец выкинем этот шкаф? - спросила мама. Сюда как раз встанет итальянский секретер.

Сначала надо купить этот секретер, - сказал папа. - К тому же освободится место для стола сына. Ему будет где делать уроки.

Они обернулись на мальчика. Мальчик сидел в углу и увлеченно играл в солдатиков. Орда монстров нападала на кучку рыцарей. Рыцари героически оборонялись.

Если тебе не сказать, ты его никогда не выкинешь.

Если у тебя нет работы, ты ее придумываешь другим... Смотри, сапоги. Может, пригодится? За грибами?

Не смеши меня, дорогой. Когда ты в последний раз ходил за грибами. К тому же у них подошва отстает. Это же еще те сапоги. Его сапоги.

Ааа.

Возьми лучше котелок. Будешь в нем гвозди хранить.

Нет, не нужно. Он старый, закопченый.

Белье выкинем. Даже на тряпки не пойдет.

А фотографии?

Пауза.

Фотографии лучше выбросить... Нет, не так. Сначала порвать... Плотные, зараза...

Что это. Странное такое. Гильза... Да это же зажигалка, смотри. Не работает... Высохла.

Выкини.

Да ну. Все тебе выкини. Эй, гляди...

Мальчик увлеченно добивал прижатых к ножке стула монстров, когда тяжелая, сделанная из винтовочной гильзы зажигалка, сбив по дороге несколько рыцарей, упала рядом с ним.

Держи, пригодится, - сказал папа. А мама недовольно поморщилась.

Мальчик любил страшные истории, солдатиков и путешествия.

Страшные истории он придумывал сам. В классе его любили за его фантазии. Он собирал множество приятелей и рассказывал. Про "черную руку", "зеленые глаза", "белый талисман", "человека-змею" и еще множество историй.

Солдатиков он покупал на деньги, скопленные с обедов. Рыцарей. И монстров. Монстров всегда было больше. Но рыцари оказывались сильнее. Однажды рыцари решили спрятаться в крепости, когда монстров стало особенно много. Но те подкатили огненосные машины. В роли огненосных машин были зажигалки. Большая, подаренная ему папой. И разноцветные пластмассовые одноразовые, которые он тоже выклянчил у папы. Но огонь не помог чудовищам: рыцари вышли в атаку и опять всех перебили.

В путешествия он ходил с друзьями. Это были очень увлекательные путешествия. На песчаный карьер, на дне которого было бездонное озеро. В заколдованный лес, который начинался от школы и тянулся до самой железнодорожной станции. Но в конце концов это прискучило. Бездонное озеро на поверку оказалось не таким уж и бездонным. А лес был исхожен вдоль и поперек, но ни эльфов, ни гномов, ни сказочных чудовищ в нем обнаружено не было.

Оставались пещеры. Старые известняковые каменоломни находились сразу за городом. Входы в них несколько раз замуровывали, но кто-то постоянно откапывал новые. В них явно водилось все, что только можно было придумать. Мальчик решил, что надо вооружиться. Он взял с собой лучший меч, сделанный из доброй сосновой доски, и кинжал, заботливо выточенный из буковой ножки стола. Друзья взяли фонариков и свечей. У мальчика не было фонарика, и он взял с собой сделанную из гильзы зажигалку. Ясным днем, после уроков, они дошли до пещер, оставили у входа портфели и полезли внутрь.

Сначала было очень узко. Метров десять пришлось ползти по черному коридору, извиваясь червяком. Мешал висевший на спине меч, кинжал впивался в бок. Наконец, друзья оказались в просторной пещере, из которых вело два хода: один узкий - только-только пролезть. Другой широкий, как раз в рост человека.

"Рыцари не отступают", - сказал мальчик и двинулся к широкому входу.

Это были настоящие пещеры. В одном месте они нашли лошадиные кости и остатки узкоколейной дороги, по которой на вагонетках возили известняк. В другом - кем-то выдолбленные в стене страшные морды в виде оскаленных черепов. Тихо цвиркали, прилепившись к потолку, летучие мыши. Искрилась как драгоценность в свете фонариков белоснежная шахтная плесень. Широкие проходы сменялись узкими, так называемыми "шкурниками", где проблемы создавал даже лишний слой одежды и "фонарями" - местами, где частично обваливался свод, создавая кучу земли и камня посередине и высокий купол сверху. Такие места обходили с осторожностью.

Здесь было тихо. И тишина была особенной, глухой. Если прислушаться, находясь в полной темноте, сквозь нарастающий свист в ушах можно было услышать потрескивание, постукивание и отдаленные, еле слышные звуки, похожие на вздохи. Бывалый посетитель этих пещер сказал бы просто: "система дышит". Сдвижки, осыпи, легкие изменения - все разносилось на далекие расстояния в этом лабиринте переходов. Иногда доносилось тихое капание - кое-где были так называемые "водокапы", с помощью которых подземные путешественники пополняли запас пресной воды.

То, что ребята заблудились, они осознали где-то через полтора часа, когда поняли, что ходят по кругу. Они оказались в большом зале. Скальные выступы по бокам напоминали колонны. Именно из-за них место это называли "Колонным залом". Но дети этого не знали. Им было страшно, и они плакали. К тому же начал гаснуть последний фонарик. А свечки сгорели.

Время шло. Усталые друзья заснули. Свет погас. А мальчик сидел и глядел в темноту, сжимая меч. Ведь рыцарь всегда должен быть на страже. Особенно, когда нужно охранять покой друзей.

Что-то неудобно лежало у него в кармане. Зажигалка. Он вынул ее. И машинально крутанул колесико. И тут же ровным светом загорелся фитиль. Это было невозможно: зажигалка уже много лет была просто вещью: бензин в ней давно высох, а фитиль практически рассыпался от старости. Но сейчас она горела, озаряя своды пещеры. Неожиданно из черного зева прохода кто-то вышел. Мальчик сжал в руке заостренную деревяшку и встал, закрывая друзей спиной.

Успокойся, - сказал ему седой старик в серой, солдатской шинели с зелеными петличками. - Я дедушка твоего папы. Это мою зажигалку ты держишь в руках.

Он сел на камни рядом с мальчиком.

Однажды была большая война. Я пошел воевать с врагом. Нас, солдат, поставили на передний край, чтобы враг не прошел в город. Была зима. Ужасный холод. Вражеские позиции находились совсем недалеко. Костер разводить было нельзя: сразу начинали стрелять минометы. На любой, даже самый маленький огонек целились снайперы. Многие замерзли. Кто-то убежал. Я остался один. Кругом никого. Я понял, что не чувствую рук. И не могу стрелять из винтовки. Я сел на дно окопа, и с огромным трудом зажег эту зажигалку. Я сидел среди холода и снега, глядел на огонек, пытаясь согреть над ним пальцы, и думал. Думал о тех, кого любил и кого должен был защитить - и не мог. Вдруг рукам моим стало жарко, и я почувствовал, что согрелся. Метель кончилась. Холод ушел. Я дожил до утра. Враг так и не атаковал. Потом, когда мы отогнали их от города и взяли пленных, те рассказывали, что в ту ночь они готовились к атаке, когда огромный, жаркий огонь поднялся перед ними. На него больно было смотреть. К нему невозможно было приблизиться: он обжигал. Зажигалка эта прошла потом со мной всю войну. Я не курил, но всегда держал ее в кармане шинели.

Почему я не помню тебя, - спросил мальчик.

Потому что, когда ты был еще маленьким, меня отдали в дом престарелых, - отвечал прадед. Ведь у меня отнялись ноги, и за мной трудно было ухаживать. А теперь смотри: я покажу тебе, как выбраться из пещеры.

Когда друзья поднялись наверх, освещая себе путь зажигалкой, была уже поздняя ночь.

Почему загорелась зажигалка? - спросил мальчик у дедушки перед тем, как тот скрылся обратно в темном проходе.

Дело не в зажигалке, - сказал он. - А в огоньке. Он особенный.

Дома мальчика ждал скандал. Его карты заколдованного леса, его мечи, лук со стрелами - все было выброшено в помойку. Мальчик плакал. Под конец у него отобрали дедову зажигалку и выбросили тоже - как он ни умолял оставить ее.

Про деда он не сказал никому.

Однажды на них с другом напали за школой. Он вырвался, а друга продолжали бить. Старшеклассники порвали его пальто, выпотрошили портфель, раскидали учебники. Мальчик раз за разом кидался на его защиту - его отшвыривали. Вдруг под руку попалось что-то. Выброшенная, использованная зажигалка. Он кинул ею в хулиганов и с плачем опять кинулся на них. Вдруг, с криком, те разбежались, закрывая глаза. Жаркий, ослепительный огонь гнал их прочь. Мальчик поднял зажигалку и увидел ровный, тихий язычок пламени.

Дом престарелых он нашел с третьей попытки. Дом находился в дальнем лесу. Туда вела плохая грунтовая дорога. Он спросил про дедушку. Нянечки долго перешептывались. Потом одна из них повела его на кладбище. Там был свежий холмик и крест с фотографией. На фотографии был молодой солдат с синими как небо глазами. А на холмике горела лампадка. Горела и не гасла.

Бабушка и князь

Между ярким днем и темной ночью есть часы, самые опасные как для автомобилиста, так и для человека, не осеняющего себя крестным знамением - это сумерки. Два времени смещаются в полутьме, задевая друг друга краями, и в темных городских проулках отворяются такие врата, в которые лучше не попадать.

Мальчик лежал в темноте и плакал. Это были слезы злости. Папа с мамой ушли на весь вечер и не взяли его с собой, а он остался один в окружении разноцветных игрушек, пестрых книжек и телевизора. Обещала приехать бабушка, но она задерживалась. Мальчик плакал все громче и громче, но не мог заглушить голоса внутри себя, который нашептывал ему "сбеги, быстрее сбеги. Покажи им всем, как без тебя плохо. Пусть кинутся тебя искать, пусть помучаются, пусть никогда больше не посмеют оставить тебя одного..."

Мальчик подошел к двери и открыл оба замка. Надел куртку, ботинки и выскочил на лестничную клетку. За ним с лязгом захлопнулась собачка замка. Путь назад был отрезан. Мальчик спустился по темной лестнице и вышел во двор.

На улице горели огромные, в полнеба рекламы. Они отражались в окнах домов, на лакированных спинах машин, которые, как огромные жуки, неслись по улице сплошным потоком. Где-то играла музыка, где-то смеялись люди, но звуки были искажены городским гулом, который звучал, как постоянный фон, не смолкая, ни на секунду.

Мальчик сначала шел быстро, потом начал замедлять шаги. Ему вдруг стало не по себе. И идея уйти, чтобы родители стали его искать, уже не казалась привлекательной. Он огляделся. Слева поднималась стена какого-то большого здания с огромными погасшими окнами, справа были старинные дома в два этажа. Улица тянулась куда-то вверх и называлась Маркса-Энгельса.

Сзади послышались шаги. Мальчика догонял нищий, один из тех, кто стоит днем в переходах. Но сейчас он уже не казался жалким и забитым существом: глаза его горели, из-под грязного плаща показались сильные волосатые руки, зловещая улыбка виделась во всклокоченной бороде. Мальчик испугался и побежал. "Стой!" - послышалось ему. Он побежал еще быстрее и свернул в какой-то проулок, под темную арку. Впереди вроде бы виднелся проход между домами, но потом он куда-то пропал, и мальчик, неожиданно для себя, выскочил на скользкий после недавно прошедшего дождя травяной склон, поскользнулся и упал.

"А ну стой!" послышалось вдруг совсем рядом, а потом, неожиданно раздалось лошадиное ржание.

Мальчик поднял голову. Солнце еще не село за высокие верхушки деревьев ближнего леса. Кругом были леса и перелески. Вверху, на холме, виднелись деревянные стены какой-то крепости с квадратными башнями. А рядом с мальчиком возвышался всадник. И что это был за всадник! С красного, изрытого лица, поросшим светлым волосом, смотрели на мальчика серые, равнодушные глаза убийцы. Большой нос с волосатыми ноздрями частично закрывала стрелка конического шлема. На всаднике было что-то похожее на куртку, но с коротким рукавом, и кольчуга, как ее изображали в детских книжках. Справа на поясе висел меч, слева - короткая дубина, измазанная чем-то красным.

- Кто таков? Почему так одет? - пролаял всадник, наезжая на мальчика здоровенным черным жеребцом. Мальчик с трудом увернулся от огромных, грязных копыт.

Когда-то мальчику снился кошмарный сон, и он с плачем проснулся. На помощь пришла бабушка, она сказала: "если страшно, если кошмар, надо перекреститься и прочитать "Отче наш". И с того момента кошмары из его снов потихоньку начали отступать. Правда папа с мамой ругали бабушку и говорили много странных и смешных слов. Одно из них мальчик запомнил: "мракобесие".

"Откуда ты?!" Всадник потянулся за дубиной, и мальчик быстро перекрестился, надеясь, что кошмар исчезнет. Реакция была ужасающей: всадник поднял коня на дыбы. Конь прянул, ударил копытами оземь, мальчик в ужасе повалился на землю и услышал: "Сюда! Все сюда! Здесь шпион князя Юрия!"

Странные, изломанные тени замелькали по кустам. Всадник резко нагнулся, пытаясь схватить мальчика за куртку. Тот вскочил на четвереньки, бросился бежать, покатился кубарем и закричал тонким голоском! "Помогите! Помогите!"

Свист стрел, крики, топот копыт - все это мальчик воспринимал как бы сквозь сон, лежа в зарослях кустарника. Потом рядом с ним присел пожилой седобородый дядька. Плащ, стянутый золотой пряжкой, кольчуга, меч у пояса и остроносые сапоги смотрелись на нем так же естественно, как костюм с галстуком на школьном учителе.

- "Ты откуда, отрок?" - спросил он мальчика спокойно и строго.

- Я из Москвы, - пролепетал мальчик.

- А где это? - посуровел дядька. Так, а ну-ка перекрестись. Ага... Молитву прочитай, какую знаешь... Хорошо. Почему от кучковичей бегал?

- Да потому и бегал, - раздался веселый голос. - Они, чай, любого крещеного сейчас за шпиона держат, нехристи поганые.

Мальчик поднял голову и увидел сначала целый лес лошадиных ног. А потом множество всадников в одинаковых конических шлемах. И среди них красивого, светлого человека в алом плаще. Это его голос он слышал только что.

"Кланяйся князю", - услышал мальчик шепот дядьки и поклонился. Человек подъехал, наклонился с седла. Глаза его смеялись, кривились губы под короткими соломенными усами.

"Москва?" - спросил он. - Странное название

"Финны так говорят", - заметил дядька. - "Ква" - мокрое место, вода. Болото, одним словом. Мос... Или низкий брод, или коровий брод. Нет, не то. Странное сочетание. Где это?

- Не знаю? - чуть не плача, говорил мальчик. - А где я?

- Тут речка Смородиновка - показал князь на большую реку. - Тут - Неглинная. На холме, там, наверху - усадьба Кучковичей. Вот мы сейчас к ним в гости и пойдем. Посмотрим, какие будут хлеб-соль... Станила! Посади-ка отрока к себе, выясним, почто боярин детей безвинных отлавливает. Ходу, братие.

Солнце уже задевало верхушки ближнего соснового бора, стрекотали сороки. На стенах горели факелы. Видно было, что в крепости суетятся, спешно переносят какие-то предметы, надевают шлемы. Князь подъехал к запертым воротам и закричал: "Кучка! Собачий сын! Это так-то ты встречаешь гостей?"

"По гостям и почет!" - отвечал с башни толстый человек в роскошном кафтане и высокой шапке. - Такую голь перекатную только под стенами и держать!

В крепости заулюлюкали. Князь в раздражении сплюнул и отъехал прочь. Подскакал молодой, безусый воин, прохрипел в ухо князю:

"Новгородцы на марше, в десяти верстах. Вечеряли, теперь лагерь сворачивают. Сюда скоро будут"

"Много ль?" - быстро спросил князь

"Сотни полторы. Все конные, оружные".

"Надо успеть до новгородцев. Возьмем - за стенами отсидимся, не возьмем - сомнут нас. Готовьте таран, братие. Станила, а ты возьми мои два десятка и обойди усадьбу с тыла. Говорят, калиточка там есть, к реке.

"Светлый князь!" - услышал мальчик знакомый голос и обомлел. Внизу, держась за стремя княжеского коня, стояла бабушка.

"Мир тебе, матушка", - поклонился князь. - Что хочешь?"

"Дозволь внучка своего взять. Потерялся он, неразумный."

Дозволяю, - махнул рукой князь. - Станила, отдай отрока. Счастливо он отделался, кучковичи его на копье едва не посадили. Время лихое сейчас, матушка. Негоже за малыми не следить.

Спаси Боже, князь, - поклонилась бабушка и тут же потащила мальчика куда-то в сторону.

"Москва", - повторил князь, как бы пробуя слово на язык. "Странное название".

И тут же выкинул все из головы, потому что его воины уже тащили к воротам дубовый таран.

Мальчик с бабушкой спешно шли по темной московской улице, спускаясь с Боровицкого холма. Где-то звучала музыка, шуршали машины. Запрятанная под асфальт, текла река Неглинная. Неспешно катилась, блестя на свету, река Москва, которую когда-то называли Смородиновкой. Где-то в земле тлел прах первого владельца этих мест, боярина Кучки, и рассыпались по волокнам остатки древних стен его усадьбы. А памятник князю Юрию Долгорукому, совершенно не похожий на оригинал, высился напротив мэрии, на Тверской улице. Все это уже было, но одновременно с этим - еще не произошло, потому что для Бога времени нет, оно есть для людей, и только иногда, самое чуткое ухо может уловить отголоски прошедших времен.

Баб, а почему они - нехристи? - спросил вдруг мальчик у старой женщины, которая всегда знала больше чем говорила, и без колебаний отправилась за внуком во времена Юрия Долгорукого.

- Кучковичи-то? - переспросила она. - Они из вятичей, те вообще Иисуса Христа последними признали, проповедь по Святой Руси на них как раз и завершилась. А до того все волхвы, волхвы. Да и вообще лихие люди, разбойные... Но веселые... Мы ведь тоже вятичи, Федя. Предков знать надо. Пошли, родители уже заждались...

Звезды зажглись, и где-то в темноте проулков закрывались последние ворота, ведущие в начало прошлых времен.