Сказки обо всем понемногу

Сказка первая. Про столяра Джузеппе и честные деньги

Эту историю услышал я давно, когда еще до всяких карантинов и прочих нехороших вещей отправился путешествие. Рассказал мне ее экскурсовод в маленьком итальянском городке, где стоит дивной красоты часовня, построенная сотни лет назад. Ученые до сих пор не могут сойтись во мнениях, в каком веке ее поставили. В часовне той стоит статуя Девы Марии из белоснежного мрамора. И улыбается Пресвятая такой тихой улыбкой, будто это ее видел Леонардо перед тем, как рисовать свою Джоконду.

Экскурсовод слышал эту легенду от своего деда, партизанившего когда-то во время войны в горах… А уж от кого ее слышал дед, того он и сам не помнил. Словом, давно это было…

Жил-был в этом городке столяр по имени Джузеппе. Был он человек честный, работящий, дело свое знал хорошо и никто не мог так вырезать на крышке сундука виноградные гроздья или отполировать до хрустального блеска столешницу дорогого красного дерева. Но несмотря на все свое мастерство, Джузеппе не нажил особого богатства. Жена его давно умерла, единственной отрадой мастера была красавица-дочь, юная Агнесса.

И вот однажды так случилось, что Джузеппе, и так небогатый, потерял почти все деньги. Богатый заказчик-купец разорился, и где уж ему заплатить бедному столяру. Склад, где лежали лучшие выдержанные доски, сгорел. А Джузеппе как раз собрался выдать Агнессу замуж, посватался к ней молодой подмастерье по имени Лудовико. Молодые люди очень друг друга любили, и столяр и думать не мог о том, чтобы поискать Агнессе жениха побогаче. Но как быть теперь, если ни гроша нет не то что на свадебное угощение, даже на то, чтобы священнику за венчание заплатить.

- Не горюйте, мастер, - утешает его будущий зять, - я наймусь в большой город, где строит дворец богатый сеньор, за год заработаю много денег и будет у нас с Агнессой свадьба.

- Погоди отправляться на чужбину, - останавливает его Джузеппе, - Тяжко будет Агнессе ждать тебя, когда вы уже сговорены. Лучше пойду я, поищу, у кого бы призанять денег. Пока мои руки меня кормят, будет чем долг отдать.

Но ни один богатый заказчик не согласился ссудить столяру ни гроша. Тогда пошел Джузеппе на рыночную площадь, искать себе какой ни есть работы, лишь бы сразу заплатили. И встретился ему там богато одетый сеньор в черном бархатном камзоле и черном плаще с золотой пряжкой.

- Уж не работы ли ты ищешь, мастер Джузеппе? - спрашивает его сеньор.

- Так и есть, ваша милость, - отвечает ему столяр, - только откуда же вы меня знаете?

- Да кто не знает мастера Джузеппе, лучшего столяра, - усмехается тот. - Такой как ты работник мне как раз и нужен. Я купец, собираюсь завтра в дальний путь за товарами. А через год и один день понадобится мне человек на службу, чтобы явился тут же, едва вернусь, день-в-день.

- Долго однако же ждать, ваша милость, - отвечает Джузеппе, - я бы рад вам услужить, да работа мне сейчас нужна.

- А я тебе уплачу задаток, - говорит сеньор, - Денег много, тебе на весь год хватит. А через год и один день приходи на то же место и будешь с того дня мне служить. Что, согласен?

Столяр подумал и согласился. Без денег хоть совсем пропадай, а за год он глядишь еще и сам на ноги встанет.

Вручил ему сеньор туго набитый кошелек, тяжелый. И говорит:

- Что же, мастер, давай подпишем с тобой договор, как у деловых людей водится, - и протягивает ему пергамент и чернильницу, - если не умеешь писать, можешь отпечаток пальца оставить.

- Нет, ваша милость, я грамоте учен, - отвечает Джузеппе, - в нашем деле без этого никуда. Будьте так добры, дайте мне перышко.

И договор прочел внимательно. А в договоре том значилось, что де подписавшийся ниже столяр Джузеппе обязуется служить выдавшему аванс господину, все его распоряжения исполняя. Джузеппе еще удивился, но господин ему сказал, что бывают договоры на предъявителя, когда человек по какой-то причине не хочет называться. Но аванс-то он заплатил, как и уговаривались.

Дал ему сеньор перо, а оно тупое. Пришлось и нож попросить, очинить его. И надо же такому случиться — затачивая перо, поранил Джузеппе палец, капнула на пергамент капля крови. Расписался он подле нее, но сеньор ничего не сказал, не стал бранить, мол, что же ты пергамент испортил. Забрал договор и скрылся в толпе.

Взвесил Джузеппе в руках кошелек — удивился, испугался даже, столько там было денег. Но поспешил скорее домой.

На следующей же неделе сыграли в доме столяра веселую свадьбу. Ярче звезд блестели глаза юной невесты, а когда они с женихом пошли танцевать, искры летели у обоих из-под каблуков. Давно город не видел такой свадьбы! Джузеппе пригласил на нее всех друзей и соседей, всех щедро угощал.

С тех пор жизнь в семействе его пошла в гору. Молодой подмастерье сдал экзамен и сам стал мастером, дело у него в руках спорилось, завел он торговлю мебелью и разными диковинками для домашнего убранства. В жене своей души не чаял. Столяр вновь получил богатые заказы и трудился не покладая рук. Он и думать забыл о странном сеньоре, предложившем ему работу через год и один день. Но знавший бедность и лишения, он тратил деньги с умом, не ходил в кабак и не играл в кости, а закупал ценные породы дерева да редкие заморские лаки, заказывал себе самый острый и тонкий инструмент. Брал Джузеппе новых учеников и передавал им свои знания, помогал тем, кто нуждался и никому не отказывал в помощи, а о долгах почти не напоминал. Люди сами возвращали ему занятое. Правда, один раз беспутный Марио, сын ткача, просрочил долг и пришел просить отсрочки, уверяя, что через полгода вернет вдвое больше. Но Джузеппе строго сказал ему: «Ты вернешь мне через полгода ровно столько же, сколько брал. Не вздумай даже монету лишнюю добавить. Никто не посмеет сказать, что Джузеппе дает деньги в рост!» И внушение подействовало, взялся парень за ум, деньги вернул, а сам начал прилежно учиться отцовскому ремеслу.

Но как-то осенью, когда год был уже на исходе, работал Джузеппе у себя в мастерской и вдруг сорвалась в руке мастера стамеска и поранил он палец. Тот самый, что порезал случайно перочинным ножом. И тут же вспомнил он про свой договор и вдруг сделалось ему так страшно, что и представить себе нельзя!

«Ой, дурень я старый! - сказал себе столяр, - Что же я натворил?! Как бы не дьяволу я задолжал те деньги!»

Всю ночь сон к нему не шел, а утром ни жив ни мертв побежал Джузеппе в церковь и попросил священника об исповеди. И все рассказал как есть. Несчастный отец Доменико, знавший все семейство столяра и венчавший его дочь с Лудовико, и сам за голову схватился. Но он был человек не робкого десятка и уступать своего прихожанина какому-то там нечистому не собирался. Долго думал он, как вызволить его из беды и наконец решил попросить совета у монаха-отшельника. Пошли они с Джузеппе в горы, отыскали там келью монаха. Тот расспросил их обоих и покачал головой:

- Трудное дело. Скажи мне, брат мой Доменико, добрый ли христианин столяр Джузеппе?

- Да я его в пример ставлю! - воскликнул священник, - он не пропускает ни одной воскресной мессы, щедро подает нищим, ближнему никогда в помощи не откажет. Он честный человек, сдается мне, что лукавый обманул его, облапошил как какой-нибудь ростовщик или банкир!

- Так ли это? - спросил монах у Джузеппе, - Что хотел от тебя твой заимодатель? Говорил ли он о твоей бессмертной душе?

- Нет, отче, ни слова! - Джузеппе замотал головой, - Он спрашивал только, ищу ли я работу. Я и контракт подписывал чернилами, а палец случайно поранил, от того моя кровь на него и попала.

Выходит, дьявол, коли это был дьявол, и в самом деле поступил как последний мошенник!

- Если так, - сказал монах, - помочь беде еще можно. Только для этого ты, Джузеппе, должен будешь рассказать своим друзьям и родным правду о том, что случилось, всю как есть. Если они согласятся помочь тебе деньгами, ты вернешь своему подлому заимодавцу все до монеты и он на тебя прав иметь не будет.

Страшно было Джузеппе рассказывать, в какую беду он попал, но делать нечего. Собрал в своем доме Агнессу с Лудовико, всех учеников и подмастерьев, друзей и соседей, заплакал горько и все выложил как на духу.

- Вот же пройдоха этот черт! - воскликнул Лудовико, - Не горюйте, сеньор Джузеппе, я соберу все деньги, что есть у меня в лавке, пусть нечистый подавится!

- Я все украшения продам ювелиру, - плачет Агнесса, - но не отдам любимого отца!

Друзья и соседи тоже стали уверять Джузеппе, что не позволят какому-то там паршивцу, пускай он даже из самой преисподней, забрать такого доброго человека. Вскоре на столе начала расти большая груда монет. Но кошелек, полученный столяром от сеньора в черном бархате, видимо, был заколдованным, потому что она уместилась в нем легко, как миска бобов в брюхе обжоры. А казалось бы, кошелек-то не такой уж большой.

И вот настал тот страшный день, когда Джузеппе пришлось снова идти на рыночную площадь. Никому из близких он себя сопровождать не позволил. А ну как дьявол со злости захочет ему чем-нибудь повредить!

Вышел он из дома ранним утром, видит, у лавки булочника стоит нищая старушка и горько плачет. Нет у нее ни гроша, чтобы купить кусок хлеба. А булочник этот был тот еще скряга, в долг у него зимой снега не выпросишь! Пожалел Джузеппе нищенку, дал ей монету из своего кошеля. Сам думает, авось не заметит лукавый такой мелкой недостачи. Но все равно от страха колени дрожат.

- О чем ты так печалишься, добрый человек? - спрашивает его нищенка.

- Да как мне не горевать, матушка, - отвечает Джузеппе, - Я бы вам и больше денег дал, мне не жаль. Но эти монеты уже не мои. Задолжал я одному страшному господину, и если до заката долг не верну, попаду к нему рабство.

- Не бойся, - отвечает ему нищенка, - Ступай с богом. А я вечером к тебе на площадь приду. Глядишь, за день поденной работой заработаю монетку-другую, и помогу тебе вернуть долг сполна.

- Полно вам, матушка, - испугался Джузеппе, - лучше не ходите. Вдруг обидит вас чем тот господин.

- Я слишком давно на свете живу, чтобы бояться, - улыбнулась старушка и пропала в толпе, скрылась из глаз.

До вечера ждал Джузеппе господина в черном и наконец дождался. Явился он, будто уже час рядом стоял. Все такой же, в дорогом бархатном камзоле, в плаще с драгоценной пряжкой. Только лицо злое-презлое. Год назад любезнее казался.

- Ну что, мастер Джузеппе, - спрашивает он, - не передумал на меня работать?

- Правду говорите, ваша милость, передумал, - поклонился ему Джузеппе, - не взыщите со старика, уж больно долго вы ездили. У меня и мастерская теперь, и лавка у зятя, некогда мне еще работу брать. За деньги ваши большое вам спасибо, возьмите их назад и будем в расчете, - и протянул сеньору кошель.

Схватил тот деньги, развязал кошелек и начал монеты перебирать, пересчитывать. И чем дальше считает, тем больше гневается.

- Эту, значит, ты соседу дал, когда у него из лавки товар украли? И год о долге не напоминал! А за эту мог бы вдвое получить, да лишнего брать отказался?! Что же ты за человек такой, Джузеппе, тебе такие деньги достались, а ты как дурак - ни погулял, ни на девок красивых не потратился, ни в рост не отдал?

А Джузеппе отвечает:

- Я себя слишком умным не считаю, но к чему мне вино, девки и лихва, если я свою работу люблю и друзья меня уважают, и дочка с зятем любят? А в рост давать - это не по мне. Видел я, как ростовщики живут. Ночей не спят, дом обходят. Родственников боятся. Друзей у них нет, только слуги. Я тогда только о том и думал, как бы снова на ноги встать да родным помочь.

- Знаю я, о чем ты думал! - огрызнулся сеньор и топнул ногой от злости.

Глянул Джузеппе — и обмер. Вместо каблука богатой туфли увидел он черное копыто! И впрямь, сам дьявол ему в долг ссудил!

А нечистый взвесил кошель на руке и расхохотался:

- Ага! Одной монеты все-таки не хватает! Вот я и поймал тебя, столяр Джузеппе! Теперь ты из моих рук не вырвешься.

Хитрый дьявол поступил точь-в-точь как иные банкиры. Банк ведь тоже может недосчитать тебе одной монеты, а через год, глядь, а ты им все должен. И деньги, и дом, и самое тело. Душу-то они впрямую не берут.

Протянул к бедному столяру руку. Из богатого бархата да кружев глянули черные когти! И вдруг…

- Погоди, - проскрипел старческий голосок, - погоди! Вот твоя монета. Это мне ее отдал нынче столяр.

Глядь — появилась рядом старушка-нищенка. Худая, в лохмотьях, стоит, от старости и слабости еле на ногах держится. Но при виде нее господин в черном бархате съежился, плащ запахнул, будто сквозняком его пробрало. А старушка улыбается:

- Что же ты? Неужели меня, подаянием живущей, боишься? Возьми монетку и будешь со столяром в расчете. Уговор есть уговор.

- Ладно, - прорычал нечистый. И схватил монету.

Но как только он это сделал, крохотная монетка засветилась как будто раскаленный уголь! И так стала жечь дьяволу его лапу, что тот завыл от боли. Хотел бросить монетку, а она будто прилипла к его руке. А тут и кошель с остальными деньгами озарило ярким светом и он тоже стал жечь нечистые руки.

Упал дьявол на колени, потом по земле покатился, никак не может освободиться от денег!

- Пощади! - молит он старушку, - Кто бы ты ни была, пощади! Пусть столяр заберет все деньги, он ничего мне не должен! В расчете, в расчете!

Как только молвил он «в расчете», кошелек тут же выскочил из его лап и подкатился к ногам Джузеппе. Только последняя монетка осталась на черной руке и светилась еще ярче прежнего.

- Жжет! Жжет! - вопил дьявол, - забери же ее скорее!

- Нет, - ответила ему старушка, - за эту монету я выкупила у тебя душу столяра Джузеппе. Ты же ее хотел получить, верно? Вот забери теперь монету и отправляйся туда, откуда пришел.

И тут же провалился дьявол сквозь землю, будто не было его никогда. А в воздухе разлилось дивное благоухание роз…

Не сразу Джузеппе осмелился поднять голову. А когда поднял, никакой старой нищенки рядом не было — вместо нее стояла перед ним сама Пресвятая Дева. Тихий ветер колыхал Ее одежды и лицо светилось такой нежностью, что замирало сердце. Столяр упал на колени.

- Грешен я, о Мадонна! Чуть не лишился бессмертной души!

- Бог с тобою, Джузеппе, - отвечала Пречистая, - Ты сам искупил свои грехи, не истратив ни гроша на дурные дела. Ступай теперь с миром, а кошелек этот с собой забери. В нем каждую монету чистые руки держали. Все они честным трудом заработаны либо близкими от чистого сердца подарены. Нету там денег ни краденых, ни лихвой, ни блудом, ни обманом полученных. Каждая монета чистым трудовым потом полита. А я к тому кошельку одну монетку только добавила, потому, что ты в меня верил.

- В нищенку или в Пресвятую Деву? - не понял Джузеппе.

- В обеих, - улыбнулась Богоматерь, - Ты в людей веришь, как честный человек. И в меня - как добрый христианин. Благословляю тебя и оставайся таким же добрым и честным, каким был до сих пор.

И исчезла Дева Мария, лишь запах роз еще витал над площадью… Никто, кроме Джузеппе, не видел ее, а он все стоял, не в силах шелохнуться, пока кто-то не тронул его за плечо и не спросил, не повредился ли он в уме…

Столяр и сам не помнил, как он вернулся домой. Родные и друзья с нетерпением и страхом ждали его возвращения. Не сразу нашел Джузеппе сил рассказать, что с ним приключилось.

- Вот так, друзья мои дорогие, ты, Агнесса, мое дитя, и ты, Лудовико, дорогой мой зять, вот так душа моя осталась при мне. Без Пресвятой Девы Марии и вашей помощи достался бы я лукавому весь как есть. А деньги эти — теперь ваши.

Посмотрели друзья и родные Джузеппе на тот кошель и в один голос сказали, что после таких чудес надо все потратить на часовню. И за один год и один день она была построена. Статую в ней сделали из самого лучшего мрамора. Но деревянный эскиз для нее сделал сам Джузеппе. Долго эта, маленькая Мадонна из драгоценного кипарисового дерева передавалась у него в семье из поколения в поколения.

Часовня стоит до сих пор. И вот диво — на той площади ни сейчас, ни прежде нет и не было ни одного банка или ломбарда. Не приживаются они тут.

Сказка вторая. О короле чаек

Был в одной земле вольный город на берегу бескрайнего моря. Жил город рыбой, жил торговлей. Много там было богатых купцов, но еще больше моряков и рыбаков. И вот однажды зимой напала на город лютая стужа. Сковал мороз море, запер в гавани корабли. Того и гляди сойдутся льды, раздавят борта. Каждый день рубят мореходы злые льдины, спасают корабли, а за ночь мороз опять все схватит, да с каждым днем все сильнее. Уже и голод стал подбираться — с суши в город ехать далеко и морозно, а с моря теперь ни рыбы, ни товара. Даже купцы, и те начали понемногу пояса затягивать.

А хуже всех одному купцу пришлось. Был он богат, денег не считал, а теперь каждый день бегает в гавань, смотрит, не задавило ли льдами его корабли. На чем товар возить, на чем в море ходить? Мало того, занемогла купцова жена, одолела ее тяжкая лихорадка. Некрасива была купчиха, спесива да капризна, но все же родной человек, трех сыновей купцу родила. А теперь того и гляди приберет ее смерть. Опять же, в такую стужу случись что и могилы ей не выроешь, земля как камень. Совсем духом пал купец. Дома — охи-вздохи да стоны, в гавани от мороза борта трещат. Не пожалел он денег ни морякам, чтобы лед рубили, ни лекарям, чтобы жену спасли — да нет толку. Бьются моряки, а мороз сильнее. Варят лекари снадобья, да не помогают они купцовой жене, не становится ей легче.

Воротился купец домой, у изголовья супруги постоял да и ушел к себе в покои, велел слуге вина крепкого подать. Тут слуга верный и говорит ему: «Погоди, господин, в вине горе топить. Говорят моряки, забрел к нам странствующий лекарь, и уже троих болящих чуть не из гроба поднял. Вели позвать его к нашей барыне, вдруг и ей помочь сумеет». Купец был человек богатый, привык, что все на свете купить можно и странникам ни в грош не верил. Но утопающий и за соломинку схватится. Велел позвать.

Пришел лекарь, молодой совсем, в сыновья бы годился тому купцу. Тот оставил его подле больной, а сам опять в гавани, на корабли свои глядеть. Ночь просидел молодой лекарь над мечущейся в горячке купеческой женой. Старый слуга все на обоих поглядывал, а к утру спросил: «Уж скажи честно, парень, помирает наша госпожа-то? Постарше тебя тут были люди, и те ничего сделать не смогли».

Опустил тот голову: «Не знаю. Не простая это лихорадка. Колдовством больную опутало. Не от мороза она слегла. Вот скажи мне, добрый человек, не случалось ли в доме купца какой ссоры или размолвки? Может, побранился с кем, а обидчик и заговор наложил». Слуга руками разводит — не было, дескать, господин со всеми в дружбе, где добрым словом, где монетой звонкой спор уладит, никогда ни с кем не бранился. А что госпожа служанок бранит да за косы таскает, так она всегда такая была. И тут приметил лекарь на полу у постели перышко белое, как снег. Поднял: «Это что?»

Слуга глянул: «Не иначе, как от плаща госпожи. Купила давеча на ярмарке, а после и слегла. Видать, просквозило ее в нем». Лекарю интересно почему-то стало, попросил показать, что за плащ такой. Вынесла служанка из кладовой белый как снег плащ, весь из мелких перышек сотканный. Глянул на него лекарь — и белее того плаща сделался.

«Вот, - говорит, - из-за чего госпожа ваша больна. Этот плащ не простой. Его людям носить заповедано, надо его воротить тому, на кого он сшит, иначе быть большой беде. И не только госпоже вашей, всему городу не поздоровится».

Засомневались слуги, что де за плащ такой, да и кому вернуть. Только молоденькая служаночка, что купчиху всегда на рынок сопровождала, призналась: не куплен был плащ. Отняла его хозяйка у какого-то странника. Три монеты на землю бросила, дескать, куплено. Еще больше посмурнел с лица лекарь: «Вот от того, говорит, и мороз землю сковал, что не простой человек этот плащ носил. А как воротить, я знаю. Главное, чтобы поздно не было».

Тут уж никто ему мешать не стал. Взял лекарь плащ, вышел с ним во двор, в самую метель, поднял над головой и запел что-то. Ни слова не разобрали перепуганные купцовы слуги. Только налетела вдруг белая туча, окутала двор, так что ничего не видать стало, а как ушла — стоял там лекарь один, и плаща в его руках уже не было. Воротились все к купчихе — а у той лихорадка прошла. Села в постели, завтрак запросила. Тут купец из гавани пришел, довольный: теплым ветром с моря потянуло. Этак за несколько дней лед растает, можно будет кораблям в море выходить. Узнал про жену — обрадовался, лекарю заплатил не скупясь, щедро.

Да только купчихе, видишь ты, обидно показалось, что такой дорогой обновки ее лишили. Не сообразила, баба глупая, что жизни ей мог стоить тот плащ. Кликнула слуг поглупее, тех, что белый плащ для нее со странника сорвали, и послала их за лекарем в погоню. Поймали бедолагу на темной улице, и все, что купец ему заплатил, отняли, лиходеи. Да вдобавок, собственный плащ теплый утащили. Так купчиха нарочно велела, дескать, ты мой забрал, а я твой заберу. А мороз между тем и впрямь отступил.

Понял лекарь, чьи то проделки. Да только правды искать ему недосуг было. В городе-то не одна жена купцова больна была. Среди бедных людей хворей всяких куда больше. Как свернул лекарь с богатой улицы в рыбацкий квартал, так неделю оттуда не выбирался. А через неделю к ремесленникам пошел, им от мороза тоже досталось. Только вылечил от лихорадки дочку старого портного, как самого свалила хворь. Видно, здорово застыл, без зимнего-то плаща. В один вечер слег. Портной и рад бы помочь — да чем? Вот ведь беда какая, дочку его странник чуть не со смертного ложа поднял, а сам свалился, и ничего не сделаешь, все хуже ему и хуже. Исплакала ясные глаза дочка портного. Полюбился ей странник. День и ночь у его изголовья сидит, платки мокрые на горячей голове меняет, а тому легче не стает. На третью ночь чует лекарь, что все, отжил он свое, смерть за плечами встала. Говорит портновой дочке: «Забери, красавица, книги мои. Будут в городе странствующие лекари, вроде меня — отдай им все, и книги, и записи, что я делал. У них не пропадут, многим еще помогут».

Заплакала девушка, задрожала: «Что ты говоришь такое? Ты молод еще, зачем тебе умирать? Я тебя выхожу, я тебя смерти не отдам! Самому еще книги да записи сгодятся, не спеши с прощаться белым светом».

Поглядел он печально: «Нет, душа моя. Я человек ученый, чую верно — не встретить мне весны. Сделай все, как я просил, чтобы мне спокойно умирать было».

Тут вздрогнула красавица, глянув в темный угол портновской каморки. Померещилось ей что-то. Взял ее больной за руку: «Что напугалась, милая?»

«Старуха страшная мне в темном углу показалась, - говорит девушка. - Будто сидит и кудель прядет. Верно, призраки ходят по дому».

«Это не призрак, - отвечает он, - Это смерть за мною пришла. Допрядет она сейчас мою кудель, перережет нитку - тут мне и конец. Много я с ней бранился, много раз прогонял старую пряху от чужой постели. Вот теперь она на мне за все и отыграется».

Охнула девушка, схватила со стола солонку и щепоть соли в угол бросила, так бедные люди завсегда нечистую силу из дому гоняют.

«Уходи, - шепчет, - уйди прочь, злая пряха! Не отдам я его тебе, нипочем не отдам!»

Но не уходит страшная старуха, только еще быстрее сучат нитку костлявые пальцы.

«Не дам я его тебе, - шепчет девушка, и телом своим хочет больного заслонить, - не возьмешь. Я люблю его!»

Не уходит пряха, только быстрее прядет, вот-вот зашарит на поясе, ища свои ножницы.

«Пощади его, - плачет девушка, - не губи, дай ему еще на земле пожить, на небо посмотреть. Возьми сколько хочешь от моей кудели!»

Потянулась пряха страшная за ножницами... И тут вдруг захлопали за окном птичьи крылья, мелькнула тень крылатая да ударила с размаху в оконную раму. Распахнулось окно, влетела в комнату большая белая чайка, ударилась об пол и юношей обернулась. Волосы у него белее снега, глаза чернее темной ночи, а за плечами — белый плащ из мелких перьев. Стал он лицом к старухе и запел без слов. И чем дольше пел, тем быстрее таяла смерть, а потом и вовсе пропала с глаз.

Замолчал юноша, утер со лба пот. «Вот и все, - говорит, - отдал я долг сполна».

Охнула девушка, кинулась к больному, глядит — а тот сел на постели. И румянец лихорадочный сам собой со щек сбежал. Обнялись они, а юноша в плаще поклонился низко-низко: «Спасибо тебе, странник, что плащ мой вернул. Вот теперь и я тебе пригодился. Хорошо, что вовремя успел. Ты мудрый, сразу понял, что не простой плащ завела себя жадная купчиха. Я — сын короля чаек. Обернулся человеком, на город хотел посмотреть, да неосторожно на глаза купчихе попался, и она плащ мой отобрала. А без него нет у меня колдовской силы. Отец мой прогневался и напустил на город лютый мороз. Если бы не ты, многих бы не досчитались здесь к весне».

Встал лекарь, поклонился королевскому сыну в ответ: «Спасибо тебе. Если б не твоя песня, не видать мне больше ни синего неба, ни синих глаз моей любимой».

«Окажите оба милость мне, - говорит сын короля чаек, - навестите со мной моего отца. Хочу показать ему, кто меня выручил. А после я вас назад верну в ту же минуту, как и было, даже свеча догореть не успеет».

Взял их обоих за руки и шагнул вперед. Пропала тут же бедная комната, оказались все трое в огромном дворце с белыми колоннами. Только вместо крыши у дворца — синее небо, а в небе белые чайки летают. Стерегут дворец воины в белых плащах, девы прекрасные, тоже в плащах белых, неслышно скользят по узорчатым полам. Все кланяются королевскому сыну и его спутникам, а те не знают, куда глаза девать от такого великолепия. Непривычно оно как-то...

Тут слетела к ним сверху чайка, огромная, больше самого большого орла. Ударилась об пол и обернулась воином с белоснежной бородой и черными как ночь глазами. Это и был король чаек.

«Вот, значит, кто сына моего уберег от бед, - сказал он, - Плохо, когда дети родителей не слушаются. Молод еще мой сын, не знает, что люди не все добры бывают. Привык он дружить с моряками да рыбаками, они никогда бы чайку не обидели. Если бы не ты, лекарь, не скоро бы мой гнев остыл, не скоро простил бы я город. Ладно, проси теперь чего хочешь. В моем королевстве всего много. Чем наградить тебя?»

Задумался молодой лекарь. Что может бедный странник у короля просить? А потом глянул ему прямо в глаза и сказал: «Не надо мне, король, ни богатства, ни почестей. Научи меня, как вовремя на помощь людям приходить, чтобы хоть на шаг, да опережал я злую пряху с ее куделью и ножницами, успевал бы вовремя, как сын твой успел меня спасти».

Улыбнулся король: «Умеешь ты просить, лекарь. Ну, будь по твоему». Вынул из своего плаща перо и бросил тому на ладонь. Перо в сей же час исчезло.

«Вот, - сказал король, - теперь ты всегда будешь на шаг впереди смерти, если только не отсчитала судьба человеку все его часы и минуты. С судьбой даже я не посмею спорить».

Так и вышло. Стала красавица, дочь старого портного, ученицей лекаря. И не только ученицей, но и женой. Много странствовали они по городам, помогая людям, а в глубокой старости вернулись в город у моря, чтобы учить других. И говорят, сумел лекарь передать ученикам свой колдовской дар, полученный им когда-то от короля чаек. Потому до сих пор есть на свете те, кто успевает опередить старуху-смерть с ее веретеном. Хотя бы на один шаг.

Сказка третья. Про хиппи и волшебную флейту

Хай, пиплы. Слушайте сказку. Вы покуда еще не олдовые хиппы, в системе недавно, всех фенек не износили, хайры толком не отрастили. Так что ваше дело маленькое – сидеть да слушать, как олдовый хиппи будет сказку рассказывать.

Было это давно, когда трава была гуще, небо синее, пиво вкуснее, а бисер только лыжный. Жил да был хиппи, хайрастый, фенек до локтя, веселый чувак, добрый. Ходил автостопом, на вписках веселые песенки пел, учил людей миру-дружбе, а красивых герлушек еще и любви. Всем от него было весело и никакого вреда. Как-то раз поехал хиппи за тридевять земель на знакомый флэт пиво пить да песни петь. Дело зимой было, потому по трассе не пошел, а решил «собаками». «Собака» – это не та, что лает, а та, что по рельсам бегает, цивилы электричкой зовут. Вот пришел чувак на станцию, сел на лавочку, стал свою «собаку» ждать.

А народу рядом полно, базар, куры-гриль да рыба криль, пирожки печеные да сосиски копченые, гламурные розовые тапочки да прочая мелочевка, что на лотке все по 10 рублей, а продавцу пофигу. Вдруг крик на базаре, плач да охи-вздохи. Стремные люди у бабуси кошелек стибрили. Плачет старушка, последнюю пенсию увели. Жалко ее стало хиппи, порылся он в карманах да все, что в дорогу брал, бабке и отдал. Ничего, думает, я если что, и насейшенить могу, благо флейта да гитара всегда при себе.

Тут и «собака» подошла. Просочился наш хиппи через турникет, ветошью прикинувшись, сел да поехал. Долго ли, коротко ли, ехал – на одной станции зашел мужичок. На дворе зима – а он без шапки, уши от холода аж синие. Сидит, зубами ляскает от холода, уши трет, да толку мало.

- Ты, дядя, не морж ли часом? – спрашивает хиппи, - К холодам привычный, коли без шапки вышел?

- Да какой я там морж! – говорит ему мужичок. – Гопники у меня шапку отняли да в мусорный бак забросили по дурному приколу. А мне теперь уши хоть на стенку прибивать. Пожалел хиппи и мужичка, отдал ему свою шапку. Держи, говорит, дядя, ради мира во всем мире, меня и хайры мои неплохо греют.

Так приехал он без бабла и без шапки до конечной станции, на большой вокзал. Холодно ему, голодно, в общем, стремно. До следующей собаки 4 часа еще, жрать охота - сил нет, а вокруг и шашлыками торгуют, и пирожками, и бананами – а поди сунься, за так только в репу дать могут, а потом догонят и еще добавят. Вспомнил хиппи, что брал он с собой бутерброд с сосиской. Только вынул, хотел заточить – тут кошка из-под лавки вылезает. Тощая, облезлая, глаза голодные блестят.

Поглядел – и ни слова не говоря отдал ей бутер. А кошка – не будь дура, его одним махом заглотила, вместе с хлебом. И на колени к нему лезет. Холодно ей лапками на мерзлом полу.

- Ладно, - говорит хиппи, - где наша не пропадала. Полезай за пазуху, увезу тебя с собой, авось пипл знакомый и тебя впишет.

Угрелась кошка у бродяги нашего под свитером и уснула. Стал он и сам подремывать. Если жрать нечего, хоть сном добрать. И снится ему сон, такой, что не после всякой травы наглючится. Будто выросла та кошка большая-пребольшая. Глядит на него зелеными глазами и в каждом глазу у нее по пацифику светится, а шерсть на лапах пестрая, вроде как феньки. И говорит ему кошка русским языком: «Я не простая кошь, я хипповская фея. Три раза я тебе нынче глючилась – то бабкой без кошелька, то мужичком без шапки, то кошкой голодной. И ты меня три раза пожалел. За то проси теперь чего хочешь».

Ошалел хиппи от такого дела. Таких глюков он еще не ловил. «Ничего мне, - говорит, - не надо. Ни ништяков, ни фенек. Только бы быть мне всю жизнь вольным хиппи, петь веселые песни про любовь и мир во всем мире. Да еще чтобы гопы меня не били да менты не винтили. Но это уже совсем сказка, так верно и не бывает».

«Бывает еще и не так, говорит ему кошка-фея. Ты чувак правильный, люблю таких. Вот, держи эту флейту. Как случится тебе в беду попасть – достань да заиграй, там увидишь, что будет. А хочешь – так играй, людей весели, кайф лови». С тем исчезла фея, а хиппи проснулся.

Глядь – нет кошки за пазухой, как и не было. А в руках чехол держит, пацификами вышитый, и там флейта. Только собрался он от такого дела обалдеть, как глядь – подваливают к нему два злых-презлых мента. От холода синее своей формы. Хотят его винтить да тащить свое темное узилище, за то, что хайры у него длинные, да феньки, да и вообще, виноват, что у них с утра наручники чешутся.

Вспомнил хиппи про свой сон и решил: а пофигу мороз, откуда бы ни взялась эта флейта, хоть поиграю напоследок. И заиграл что-то веселое и прикольное. И такое тут началось, что только в сказках маленьким детям пишут, а люди взрослые и цивильные даже во сне не увидят. Затанцевали те менты чечетку, да так здорово, только искры из-под каблуков летят. Играет хиппи все веселее да живее, а менты все пуще пляшут и вроде даже в кайф им, служивым, чечетку бить, потому что согрелись. Заиграл хиппи погромче – и весь вокзал заплясал, как один большой смотр художественной самодеятельности.

Продавец шашлыков с шампурами танец с саблями отплясывает. Ему в ответ продавцы бананов лезгинку врезали. Продавщицы пирожков вокруг лотков своих хоровод водят, бомжи хором Пятницкого поют – на поездах гудки в такт откликаются. Из буфета официантки такой канкан отожгли, что продавец шашлыков чуть шампур не проглотил. А там и пассажиры заплясали кто во что горазд, кто вальс, кто рэгги, кто польку-бабочку.

Устал хиппи играть, опустил флейту. Глядь – а ему весь вокзал спасибо говорит. Менты улыбаются, тётки продавщицы пирожками угощают. Всем в кайф, все довольны. Так согретый и накормленный чувак и поехал дальше. А пиплам с того вокзала с тех пор счастье привалило. Кто танцевальный ансамбль организовал, кто в хор пошел, ментам на главном конкурсе милицейской самодеятельности дали приз, двух бомжей, говорят, даже в оперный театр взяли.

А хиппи приехал в тот город, где на веселом флэту его друзья жили, когда уже ночь настала. Идет он по темному переулку, думает о хорошем, о пиве да гитаре, о ништяках да герлушках. А навстречу ему – три гопника. Морды кирпичом, зубы скалятся. Идут, семки лузгают, пиво лакают, хотят его бить и в мусорный ящик кидать.

«Эх, дело дрянь. А может и вывезет кривая», - подумал чувак и флейту достал. Только заиграл – заплясали гопы брейк-данс. На бритых головах по асфальту прыгают, кувыркаются, на руках ходят, и так и этак их расколбасило. Наконец, стало гопам совсем не в кайф, стали прощения просить. Возьми мол все наши бабки, и пиво, и семки, только не заставляй дальше на ушах скакать.

Опустил хиппи флейту, гопы перестали плясать. С непривычки их ноги не держат, так на карачках и уползли. И говорят, с тех пор как увидят кого с хайрами, за три километра обходят. Вдруг опять плясать заставит.

А как хиппи на флэт добрался да как там песни играл, про то вся тусовка целый год вспоминала. Там, говорят, весь дом пел да плясал и даже управдом вприсядку ходил, а участковый ему на гармошке играл. И я там был, пиво пил, по хайрам текло, но кое-что и в рот попало. А чувак тот веселый так и ходит по свету со своей флейтой. Может, и к нам на флэт забредет.

Вот вам и вся сказка. А кто олдовому хиппарю за пивом сбегает, тот совсем молодец будет.

(На всякий случай поясняю: лыжный бисер - крупный и линючий бисер, который в советское время делали на лыжной фабрике).