Сказки о Подменыше

Часть 1. Подменыш и Дети Зимы

На отшибе деревни жила-была молодая вдова. Муж её недавно погиб на охоте. А потом и желанный ребёнок родился мёртвым. Груди полны молока, которое так и не пригодилось. Очень она тосковала и поддержать её было некому, родичей не осталось. Односельчане, соседи и мужнина родня помогали, конечно, но у каждого и своих забот полно.

Однажды ночью в её дверь постучали. Открыла, и дом тут же наполнил свежий можжевёловый запах. Вошёл путник запоздалый, мужчина с младенцем. Поделился провизией, попросился на постой. Гость приветливый, с уважением и благодарностью к хозяйке. Вдова пожалела, пустила, чтобы ребенку не ночевать под открытым небом. Путник рассказал, что мать младенца погибла, и остались они вдвоём. Мается отец — нечем заменить молоко материнское.

Хозяйка о своих горестях рассказала. Приложила младенца к груди — её-то молоко пропадало без надобности, пусть хоть этому чужому сгодится. Слово за слово, сговорились вдова и гость. Условились так: женщина станет ребёнку кормилицей и приемной матерью. Отец же будет присматривать за ними обоими, помогать чем может одинокой женщине по хозяйству, с нуждами её, с припасами и в чём ещё надобность будет. На том и порешили. Уходя, отец положил ребёнку в изголовье можжёвеловую веточку.

Гость слово свое держал, сына навещал и по хозяйству исправно помогал во всём, в чём нужда была. Хотя приходил почти всегда в сумерках. Когда захаживал в дом, когда нет, но женщина часто слышала его во дворе, а каждое утро замечала то пополнение припасов в амбаре, то забор починенный, то инструменты выправленные, то лошадь подкованную, скотину ухоженную, то дрова в поленнице, то на пороге дичь, грибы да ягоды, да мёд лесной. Да посадил у ворот два саженца можжёвеловых.

И вдова с приёмным сыном да с таким добытчиком-заботником потихоньку выправляться стала. Долго ли, коротко ли, жизнь налаживалась. Женщина сердцем чуяла, что и отец и мальчик непростые, не такие, как соседи и знакомые. Но приняла это — от добра добра не ищут — и помалкивала, лишних вопросов не задавала. У неё снова было о ком заботиться и был тот, кто заботился о ней. Паренёк рос внимательный, понимающий. Глаза живые, иссиня-чёрные, как ягоды можжевельника. С ранних лет и по хозяйству приёмной матери помогал, и интерес имел к животным, да растениям. Что птица на дереве, что кустик какой или травинка, что скотина в хлеву — бывало, подойдёт поближе и словно слушает. А иногда кажется, что и отвечает. Будто понимал их язык. Сам был смышлёный, да и отец его учил всякому.

Однако селяне и так с недоверием отнеслись к появлению чужого младенца, да ещё и хозяйство вдовы налаживалось, процветать начало. Уж не нечистый ли ей помогает? Шептались, что отец ребёнка не человек вовсе, а только маску человеческую носит. Вслух говорить побаивались — мало ли, вдруг порчу наведёт? Но про себя называли мальчика Подменышем. Говаривали, что настоящий младенец вдовы не умер, а похищен Детьми Леса, которые вместо него своё дитя подбросили. Гость же ночной за ним присматривает.

Хотя никакого вреда никому причинено не было, и ребёнок выглядел и вёл себя по-человечески, с детишками соседскими играл, на это говорили: «Ну так что с того, это он прячется до поры до времени, чарами, мороком глаза отводит». Побаивались. Тайком пробовали заговоры-обереги от нечистой силы, крестили, святой водой брызгали, да пользы в том не было. Так и жили до поры.

Шло время, мальчонка подрастал. В тот год, когда ему исполнилось семь лет, зима была особенно лютая. А перед этим лето выдалось неурожайным, припасов мало заготовили. Люди голодали. И голод ожесточил их сердца. Вспомнили про Подменыша. Решили: это нечисть виновата, все из-за него и его отца. И уверили себя: если принести мальчишку в жертву духам зимы, то они смилостивятся. Надумали вывезти его подальше за деревню, да и оставить там одного в снегах.

Названая мать плакала и заступалась за мальчика. Отец предложил сыну уйти с ним. Но тот отказался: «Еще не время».

Мальчуган сам вышел утром из дома, с куста у ворот отломил веточку можжевельника за пазуху, сел в сани. В самую сильную стужу отвезли Подменыша подальше от дома и высадили на обочине, в снегах. По правую руку лес, по левую горы.

Пошёл Подменыш куда глаза глядят. Долго ли коротко шёл, руки-ноги закоченели, еле зуб на зуб попадал. Да и темнеть начало — тучи небо заволокли, началась метель. Нужно было искать укрытие. Тут увидел паренёк дерево кряжистое, а в нём дупло большое.

Подошел поближе, а из-под дерева писк пробивается сквозь завывания ветра. Пригляделся — странное дело — птенцы! Зимой! Оперение белое как снег. Ещё раз глянул: да это же маленькие снежные совы, из народа Детей Зимы. Птицы, прилетающие каждый год с наступлением холодов из Мира, в котором всегда Зима. Они несли на своих крыльях белые хлопья, укрывающие землю, выводили птенцов в самые жгучие холода.

Эти малыши уже оперились, но ещё не умели летать и выпали из гнезда. Хоть и знал мальчик, что ни мороз, ни метель не могли им повредить, а всё же пожалел их — вдруг порыв ветра унесёт совят далеко, снег засыплет, и без матери они погибнут от голода. Собрал Подменыш птенцов, посадил обратно в дупло. И сам залез, укрылся от метели. Совята пищали от голода, он достал припасенные краюху хлеба и вяленое мясо и разделил между ними. Успокоил как мог. Глаза у них были круглые, ясные, прозрачные, как кусочки горного хрусталя. Пёрышки как хлопья снега, только не тают от прикосновений. Утихли совята, устроились к мальчику под бочок. Сам он немного согрелся в дупле и то ли от холода, то ли от усталости провалился в сон.

И привиделось Подменышу: оказался он в обжитой пещере. В очаге горел огонь дивный: без дров, но не гаснущий — как цветок, растущий из-под земли. Всполохи его освещали подстилку в углу пещеры. Малыши, игравшие там, съели его хлеб и мясо и попросили сказку о людях. Подменыш устроился среди них и начал рассказывать о человеческом житье-бытье.

Бесшумно появилась женщина с белыми перьями в волосах, принесла еду малышам. Она узнала можжевеловый запах и приветила гостя. У женщины-совы были такие же странные глаза, как и у малышей: прозрачные и ясные, как горный хрусталь, а взгляд тяжёлый и пронизывающий. «Это чтобы видеть скрытое, неявное», — ответила она на незаданный вопрос Подменыша.

В благодарность за заботу о детях женщина с белыми перьями сделала Подменышу три подарка. Котомку с провизией, которая не заканчивалась. Лепесток огня, горящего без дров. Женщина вдохнула его мальчику прямо в грудь, в самое сердце. Еще она нарекла его тайным именем Детей Зимы.

Через три дня паренёк вернулся домой — невиданное дело для того, кого оставили замерзать в снегах. Сам пришел. Метель к тому времени утихла. Принёс котомку с провизией, которая не заканчивалась, и огонь, согревающий в самые сильные холода. Не гаснущий, пока слово заветное ему не шепнёшь. Про имя тайное никому не сказал, только отцу. Тот расспрашивал про Детей Зимы, кивая и улыбаясь чему-то своему.

Люди судачили, что по матери Подменыш оказался из Зимних, и это родня ему помогла — как бы иначе мальчишка выжил! Посудачили и умолкли — ведь теперь были еда и тепло, и зима больше не страшила.

У Подменыша с тех пор глаза стали меняться. Так-то как раньше — живые, иссиня-чёрные, словно ягоды можжевельника. Но стоило ему задуматься о чём-то своём, начать прислушиваться и присматриваться, потерянную вещь какую или человека искать, так становились прозрачными, ясными, как вода проточная. Взгляд пронизывающий и тяжелый. Ребятня соседская с ним в прятки больше не играла, зато теперь любую пропажу легко находил.

----

Художник Басина Светлана

Часть 2. Подменыш и Еловый волк

Поют волки в лесу. Про горюшко-горе, кручинушку-кручину. О том, что тоска зеленая закрутила, замутила, тяжестью повисла, как камнем на шее — ко дну потянула. Поют волки о том, что приемная матушка Подменыша, кормилица оставила его, умерла. И отцу пришла надобность уходить — возвращаться в родные края. А исполнилось Подменышу тогда пятнадцать годочков. И остался он один-одинешенек.

Еще перед похоронами отец Подменыша что-то из чурки можжевеловой строгал. Потом показал сыну: олень получился. “Она была хорошая женщина, заботливая. Нужно, чтобы о ней тоже кто-то позаботился в дороге, проводил”. И положил в гроб, когда никто не видел. Днем-то обнаружили, хотели выкинуть, но Подменыш не дал.

Местный староста не доволен был. Поминал нечистого. Он и сын его были из тех, кто никак не мог забыть, что Подменыш невесть откуда взялся и неизвестно от кого. Но парень настоял на своем, не дал оленя отцовского у матери нареченной забрать. Остальные обряды выполнили, как должно.

Похоронили, отгоревали-отплакали. Тогда отец сказал, что пора ему возвращаться домой, к своим — и так слишком задержался в здешних местах. Снова позвал сына отправиться вместе: ведь вырос, в пору вошел, а теперь уж ничего не держит здесь. Но Подменыш ответил: “Еще не сейчас, отец. Повремени малость. Дай мне год”. На том и расстались. Подменыш остался один.

Сильно горевал по матери названой, да и по отцу скучал. На месте ему все не сиделось. Пойдет, бывало, в лес или поле бродить, слушает зверей да птиц, ищет не пойми чего. И днем ходит и ночью. А глаза становятся пронзительные, каменные. Люди уже почти не удивлялись странностям Подменыша. Привыкли. Поговаривали, что с возрастом в нем родительская порода все сильнее становится. И добавляли уже спокойно: странный, но свой.

Однажды услышал Подменыш, как волки поют: сильно, душевно. Сел послушать на ствол поваленный. Словно о нем пели, его тоску выпевали. Когда слушает паренёк, когда сам голос подает. То по-волчьи, то человеческими словами песню складывает. Выпускает боль. Так волки дали Подменышу песенный голос, чтобы выгоревывать, прощаться и отпускать.

Над студеною водою

Птицы темные зовут

Забери меня с собою, забери меня с собою,

Дай унять мою тоску.

Птицы темные кружатся

Над холодною водой.

Только нам не увидаться, только нам не увидаться,

Не проститься нам с тобой.

Волны серые качнутся,

Ждет послушная ладья,

И тебе не обернуться, не очнутся, не проснуться.

Ведь дороги нет назад.

Вспоминая урок отца, подобрал чурочку еловую. И давай вырезать — то слушая волчьи напевы, то сам через песню печаль выводя. Режет и режет. Закончил, смотрит — волк получился. Еловый. Вставил вместо глаз льдисто-прозрачные кусочки кварца. Приложил фигурку к губам и вдохнул в деревянную грудь частицу не гаснущего огня из своего сердца — подарок Детей Зимы. И вырезанный волк вырос и стал как живой. Почти не отличить, если бы не глаза каменные и запах еловый, а не звериный.

Так Подменыш сделал себе товарища. Вместе бродили по лесам да по полям, вместе охотились, вместе песни пели. Только людям не показывал — возвращаясь в деревню, убирал в котомку, как простую деревянную поделку. Так почти год и прошел.

А когда оговоренный с отцом срок на исходе был, по всей деревне начал болеть скот. Люди переполошились, судачили, что это из-за умершего ведуна, которого земля не принимает. Вот он куролесить и начал. Подменыш смекнул: неупокоенный охраняет клад зачарованный и вместе с ним секреты свои ведовские. Негоже будет, если они не в те руки попадут. И стал готовиться.

Сын старосты, семинарист, на побывку домой приехавший, хвастался, что легко колдуна-шатуна упокоит и скотину вылечит. Хвастался и дохвастался. Селяне собрались снаряжать его на пустошь, где по слухам обитался неупокоенный. Семинарист храбрился, храбрился, да и струхнул. Но уж поздно было, пришлось идти. Так и не дошел, в кустах решил отсидеться, авось все само собой разрешится как-нибудь.

Подменыш тоже своим чередом собрался и на пустошь отправился. Он сразу почуял семинариста, но виду не подал. И вот идет он вдоль примыкающей к пустоши опушки леса, присматриваясь. Выбрал две ели ладные, высокие да крепкие, стоявшие напротив друг друга, как столбы воротные. Достал нож и давай значки на стволах вырезать. Вырезает и тихо напевает — то словами, а то по-волчьи воет. А семинарист тем временем подкрался поближе, из кустов следит — мало ли, вдруг и правда удастся Подменышу с мертвым колдуном справиться.

А тот ему, не оборачиваясь, говорит: “Хватит таиться, я тебя сразу приметил. Иди сюда”. Вылез семинарист из кустов, подошел поближе. Подменыш посмотрел хрустально-прозрачным взглядом, словно каменной плитой к земле придавил: “Негоже тебе быть здесь. Ступай вон туда, на пригорок, начерти круг вокруг себя и усни”.

Семинарист послушно пошел, куда сказали и все выполнил, словно волю потерял. И даже уснул моментально, как только голову на землю опустил, хотя какой уж тут сон! Спит-спит, и то ли снится ему, то ли что-то сквозь дрему различает, что творится вокруг.

Мерещилось ему, что Подменыш одним движением развел огонь прямо на земле, без всяких дров, достал из котомки деревянную фигурку волка. Вдруг откуда ни возьмись возник настоящий большой зверь, да с каменными глазами. И стали они оба настойчиво звать, по-человечески и по-волчьи, словно тяжелую сеть рыболовную вытягивали своими голосами. И явился мертвый ведун. Как будто не мог противиться, как семинарист не мог противиться приказу спать. Пришел разбухший, тяжелый, оставляя в земле глубокие следы. Глаза мутные. И вот стоит перед огнем, раскачивается, бормочет, перебирает в руках то ли четки, то ли связку ключей.

А эти двое продолжают петь. Теперь уже по-другому, словно утешая, обещая отдых и покой. Тот прислушался, остановился, перестал раскачиваться и руки замерли, только еще бормотал что-то. Подошел ближе к огню. Мертвец больше не выглядел угрожающим. И начал тихо оседать там, где стоял, словно усталый путник в конце очень долгой дороги.

Я прощаю тебя и прощаюсь с тобой.

Я тебя отпускаю, отпускаю домой.

Я тебя провожаю через лес и луга.

Я тебя провожаю и прошу за тебя.

Серый волк по тропинке проведет через лес

Оставляй на пороге все, что нажито здесь.

С белой птицей промчишься над темной водой

Отпускаю тебя и прощаюсь с тобой.

Подменыш сделал движение, волк бросился вперед, сбил пришедшего с ног, встал лапами на грудь. Между елями, на которых Подменыш вырезал знаки, рябь пошла, как на глади воды после брошенного камня. Волк подхватил что-то зубами и прыгнул в ворота. Тело колдуна обмякло, как рукав, из которого вынули руку. Опустевшая плоть осыпалась прахом. Подменыш стал набрасывать сверху землю.

Когда семинарист проснулся, увидел, что Подменыш уже собирается, ножом соскребает значки на стволах. И раскапывает что-то в земле. “Что там?” “Клад колдуна”, — ответил Подменыш. — “И то из-за чего он уйти не мог. Я заберу это и схороню подальше. А клад ваш”. Подошел ближе к семинаристу, руку на голову положил. “Все-таки подсмотрел? Это был сон. Забудь”. И тот забыл. Стоит, глазами хлопает. “Возвращайся домой, все в порядке”.

Посмеялись над семинаристом за хвастовство. Присмирел он. Пришлось от стыда до конца побывки в отцовском доме прятаться.

Когда Подменыш вернулся в деревню, собаки стали его бояться, разбегались с визгом. Зато скот исцелился.

Люди потом пошли смотреть что да как и клад колдовской нашли. Да только едва в деревню принесли, как тот рассыпался черепками — не для человеческих рук он был.

Вскоре после этого за Подменышем вернулся отец, они собрались и ушли. И Еловый Волк с ними.

Люди, как обычно, болтали всякое. Одни перешептывались, что, видать, мертвый ведун оставил Подменышу часть силы. И поэтому тот больше не может жить среди людей. А другие судачили, что он и правда подменыш — неизвестно чье дитя подброшенное людям — а теперь, наконец, сам понял, что его место не здесь, и ушел к своим. Да только кто для него эти “свои”-то? Вот в чем вопрос.

А в лесу пели волки.