Сказки не для всех. Эпилог. Тяжёлая служба на границе.

Глава 1

Тяжёлая служба на грани

Вы думаете, Баба-яга — это колдовство, печь да ступа? Как бы не так. Это работа. Постоянное дежурство. Без выходных, без подмены, без права на ошибку. Каждая Василиса — клиент. Каждый Иван — ЧП. А Кощей — начальник, только бумаги шлёт. И никто мне чаю не принесёт. Сама завариваю. Сама пью. Сама заполняю журнал. И зелья варю между делом — тоже сама. Успевать надо всё. Потому что гости не ждут.

Ладно. Сейчас расскажу, как это происходит.

Избушек у меня много. Это вы, в Яви, думаете, что избушка на курьих ножках — одна такая, уникальная, штучный экземпляр. Детский сад. У меня их по всем Навьим углам понатыкано, как у вашего князя заставы вдоль Дикого Поля. И везде я. Успеваю, потому что время здесь моё. Захочу — в узелок завяжу, захочу — петлёй накину и переброшу куда надо.

А куда надо — узнаю по ломоте. Нога костяная — она мне вместо навигатора. Как заноет, загудит — значит, кто-то на пороге. Тут уж не зевай.

Начинаю я смену, как обычно, в избушке без номера. Резервной. Чайку заварила, мухоморчик покрошила — правда, последний сушёный, сезон дождей был, еле дух держит, — прихлебнула, перо воронье в пальцах грею— отчёт строчу. Бумагу у нас Кощей ввёл, чтоб ему в его игле заноза села. Бюрократ костяной. Требует статистику: скольких проводила, куда, каков расход клубочков, план полетов гесей-лебедей. Я пишу, а сама вздыхаю: трёх Иванов, двух Василис, брат с сестрой да Марья ещё была.

Вдруг — дзынь. Сначала тихо, а потом волной горячей по кости. Нога загудела, аж чашка подпрыгнула. Я прислушалась: в самом носке свербит. Ага, избушка номер пять. Девичья инициация.

Ещё всадники с утра докладывали- гостья в лесу. мол, девчонка какая-то бродит, глаза заплаканные, в руках кукла. Ясно. Опять Василиса. Опять за огнём. Мачехи, ну что за народ — палец о палец не ударят, всё Ягу гоняют.

Ладно. Ступу заводить. Я вышла на крыльцо, свистнула. Ступа из сарая выкатилась, чихая и дымя. Старая, зараза. Помело истрепалось, толкатель сбоит — на поворотах заносит так, что черепа на частоколе зубами скрепят. В ремонт надо срочно, а леший-механик опять в запой ушёл после Купальской ночи. Если завтра не сдам — придётся на метле летать. А на метле — это ж позвоночник после каждого вылета в узел завязывается. Не для моих лет такие акробатики. Это пусть вон Маргарита так летает

Кое-как взлетели. Курс — на пятую.

День первый. Избушка №5

Подлетаю. Вечереет уже. Вижу — сидит. Худенькая, в платочке, куклу в кармане прячет. Увидела меня — встала, поклонилась. Сразу видно: девочка воспитанная, хоть и недокормленная. Другая бы в рёв, а эта глаза подняла и тихо так:

— Здравствуй, бабушка. Меня мачеха к тебе отправила. За огнём.

Я вздохнула. Ну конечно. За огнём. Знаю я их — мачеху эту и дочек. Прислали девчонку на смерть. А кукла, вон, кармане — материнское благословение. Значит, не просто Василиса, а звено цепи. Предыдущая уже внутри куклы сидит, глазами зыркает. Я её чую.

— Ну, заходи, коли прислали. Гостью незваной будешь, но учти — у меня порядок. Сперва за стол, потом задание.

Завела. Накормила. Сама всё съела, ей объедки оставила — ритуал есть ритуал. Она, как положено, кукле их ночью поставит. Я делаю вид, что ничего не замечаю. Моё дело — избушку предоставить.

— Значит так, — говорю строго. — Вот тебе пшеница с сором. Перебери к завтрему. Не справишься — съем. Справишься — получишь следующее задание.

Я поела, попила чайку и на печь. Спать.

День второй. Утро у Ивана

Утро. Петух Навий, полуоблезлый, трижды гаркнул. Я поднялась, потянулась так, что избушка присела на одну лапу. Василиса не спит. Работу вечером проверю. Сейчас — в тридцать седьмую.

Потому что ночью опять ломота была. В самой чашечке, под коленом. Аж зубы заныли. Прислушалась: топот, грохот, кто-то орёт: «А ну, поворачивайся!». Никак Кощей кого-то прислал — не иначе, клубок передать и на дуб указать.

Выкатила ступу. А она, зараза, вообще чихать перестала — захлебнулась. Я по ней помелом — молчит. Я ногой костяной — задребезжала, но завелась. Дым валит чёрный, как из трубы. Всё, думаю, точно надо к лешему. Или на метлу. Тьфу.

Кое-как взлетели. Курс — на тридцать седьмую.

Подлетаю. Картина маслом. Стоит детина — сажень в плечах, кольчуга блестит. Увидел ступу — аж рот открыл. Я из дыма выхожу, костяной ногой прихрамываю для пущего эффекта.

— Ты бы меня, старая, сперва накормила, в бане выпарила, а потом и спрашивала! — орёт с порога.

Я аж зажмурилась. Ну до чего ж они все одинаковые. Сразу видно — царевич. И сразу видно — Иван. У них, у Иванов, всегда одно и то же выражение лица, будто дуб вековой впервые увидели, а он им на мозоль наступил. Обычай с хамством путает. Но я службу знаю.

— Царевич, — говорю ледяным голосом, — ты на пороге миров стоишь, а ведёшь себя как на базаре в Полоцке. Умерь пыл. Сперва поведай: дела пытаешь аль от дела лытаешь?

Он насупился, но присмирел. Оказалось, жену ищет. Василису Премудрую. Кожу лягушачью спалил, дурак, не спросясь. Она к отцу улетела, к Кощею. А он теперь за ней прётся, живой и невредимый, прямиком в Навь.

— Кощей, значит, — киваю. — Знаю. И жену твою знаю.

Накормила его. В бане выпарила. На печь уложила. И тут — мяу. С печи, с самой лежанки, свешивается морда наглая, полосатая, с глазами-блюдцами.

Кот Баюн. Мой штатный помощник.

— Баюша, — говорю ласково, — у меня Василиса в пятой не проверенная. А этот мне всю избу разнесёт, пока я летать буду. Присмотри. Если что — сказку ему расскаж, только не боевую, а убаюкивающую. Чтоб до утра спал, как младенец. И проследи, чтоб ничего не наворотил. Они, Иваны, на это мастера.

— Мр-р, — ответил Баюн, Сделаем в лучшем виде, но с тебя сметанка».

Я махнула рукой и — к ступе.

День второй. Вечер у Василисы

Обратно в пятую. Прилетаю уже к вечеру. Василиса у печи стоит, руки сложила. Пшеница отдельно, сор отдельно. Всё чистенько, ни зёрнышка мимо.

Я осмотрела работу, подосадовала, что не за что рассердиться. Вызвала три пары рук. Они смалывают пшеницу в муку. Моя плата за первый этап. Василиса видит руки, но молчит. Правильно.

— Справилась, — киваю. — Молодец. Теперь второе задание.

Достаю мак.

— Опять нечисть постарались, — ворчу, — насыпали земли. Переберёшь к завтрему. Справишься — дальше посмотрим. Не справишься — пеняй на себя.

Сама думаю: никакая это не нечисть. Предыдущая сама землю в мак насыпала. Ей для обмена нужно, чтобы две души вместе поработали на границе миров.

— Всё, Василиса, работай. Завтра утром я улечу по делам, к вечеру вернусь — проверю.

Поела и на печь. Спать.

День третий. Утро у Ивана

Утро. Петух гаркнул. Я поднялась. Василиса уже не спит. Я улетаю к Ивану. Василиса остаётся одна с куклой.

Вот тут-то всё и произойдёт. Без меня. Пока я у Ивана — Василиса сядет за мак. И уже не одна кукла будет работать. Василиса тоже руками зашевелит. Вместе. Первый раз. Две души — одна выходит из куклы, другая входит. Обмен. Я этого не увижу. И не должна. Обмен идёт без свидетелей.

А я пока — курс на тридцать седьмую.

Подлетаю — тишина. Захожу. Иван храпит так, избушка трясется. Баюн сидит у него в ногах и самодовольно облизывается. Увидел меня — доложил шёпотом:

— Всё в порядке, хозяйка. Дважды пытался встать и подвиг совершить. Применил сказку про молочные реки. Уснул на третьем ручейке. Храпит. Сметанку за мной запиши.

Я кивнула, потрепала кота за ухом. Потом повернулась к печи и рявкнула:

— Подъём, царевич! Дуб заждался!

Иван вскочил, глаза бешеные. Я ему всю правду выложила: где дуб, где сундук, где заяц, где утка, где яйцо, где игла. Всё как есть.

— Твоя жена у Кощея, — говорю. Смерть Кощея на конце иглы. Игла в яйце, яйцо в утке, утка в зайце, заяц в сундуке на дубу. Дуб Кощей как глаз бережёт.

И жду. Ну хоть бы спросил: «А что будет, если иглу сломать?» Или: «Чья это смерть на конце иглы?» Так нет. Глазами хлопает и молчит. Всё, что услышал: есть враг, у врага уязвимое место, надо сломать — победа.

Я вздыхаю и выпроваживаю его. Клубок в руки — и вперёд. Не спрашивает ничего. Ну я ему не нянька. Сказано: проводник. Я провожу, а дальше — сам. Не зная броду — не суйся в воду. А он уже по шею в ней.

День третий. Вечер у Василисы

Обратно в пятую. Прилетаю к вечеру. Василиса ждёт. Мак отдельно, земля отдельно. Я смотрю на Василису — и вижу: уже не та. Глаза другие. Осанка другая. Предыдущая в теле. А молодая душа — в кукле. Но я молчу. Не моё дело.

Я ссыпаю мак в ступу и быстренько, пока опять никто не насыпал, выжимаю масло. Три пары рук помогают. Моя плата за второй этап.

Теперь контрольный вопрос. Я обернулась к Василисе и строго так:

— Ну, рассказывай. Как успеваешь исполнять работу?

Она глазки опустила и тихо:

— Мне помогает благословение моей матери.

Правильно. «Благословение матери» означает: я звено цепи, я не сама по себе. Я была у тебя и раньше.

Я слышу. И немедленно выгоняю:

— Убирайся же ты от меня, благословенная дочка! Не нужно мне благословенных.

Не могу я съесть ту, кто часть цикла. Жертва не состоялась. Но мачеха посылала её на смерть — значит, я должна взять своё. Возвращаю долг отправителю.

Снимаю с частокола череп с горящими глазами:

— Вот тебе огонь для мачехи и ее дочек. Они ведь за этим тебя сюда и прислали.

Она берёт, кланяется и уходит. Всё. С этими закончили.

Резервная избушка. Отчёт

Я выдохнула, поправила костяную ногу и пошла к ступе. Домой. В резервную.

Вечер. Тишина. Я в избушке без номера. Ступа в углу остывает. Завтра точно к лешему. Или на метлу. Нет уж лучше пешком.

Сижу, дописываю отчёт. «Василиса — сделано. Пшеница — проверена, смолота. Мак — проверен, масло выжато. Подтверждение получено. Череп выдан. Долг возвращён. Иван — отправлен к дубу. Ни одного вопроса не задал. Мышь с медведем отправлены в пятьдесят восьмую. Кот Баюн — одна порция сметаны за услуги. Избушек задействовано: две. Поломок: одна ступа Причина - падение с моста. Одна избушка - разрушена в мое отсутствие».

С волком пусть сам разбирается, где его нелёгкая носит.

Тут дверь скрипнула. Баюн явился. Прошёл, хвостом по половицам метя, запрыгнул на лавку. Смотрит на меня глазищами.

— Тяжело, Баюша, — говорю я. — Вот ты как думаешь, зачем мы всё это делаем? Я предоставляю дома, даю задания, получаю плату, возвращаю долги. Без меня обмен невозможен. Но я не веду обмен. Его ведёт Предыдущая. А я просто держу место. И так каждый день. Василисы приходят, Иваны ломятся, Кощей бумаги шлёт, ступа разваливается. И никто спасибо не скажет.

Кот зевнул.

— Мя-а-ау, — протянул он философски Ты чего хотела? Это граница. Тут вечная ночь, вечные герои и вечный бардак. Но пенсия-то какая — бессмертие.

— И то верно, — киваю. — Бессмертие. Только осадочек остаётся.

Баюн ничего не ответил. Замурчал свою вечную песню. А я закрыла отчёт, погладила костяную ногу — завтра опять ломить будет, чует моё сердце, — и пошла на печь. Утро вечера мудренее. А служба на границе — она, знаете ли, и опасна, и трудна. И никто спасибо не скажет. Разве что кот. Но ему сметану подавай.

Вот так и живём.