Сказки мистера Кота

Сказка 1. Интервью

Жила-была на опушке леса Сорока. Слыла она птицей важной, блестящей и невероятно умной. Во всяком случае, она сама так считала. Целыми днями она трещала на весь лес о своих талантах.

— Я — главная звезда этой опушки! — заявляла она, поправляя клювом пёрышко. — Я и сценарий своей жизни пишу, и режиссирую каждый свой день!

Больше всего на свете Сорока любила две вещи: блестящие безделушки и вкусно поесть. И вот однажды, пролетая над старым дубом, она заметила Гусеницу. Гусеница была невзрачная, зелёная и медленно ползла по ветке, задумчиво шевеля крошечными лапками.

— Ага! — громко застрекотала Сорока, усаживаясь напротив. — Обед сам приполз! Сейчас я тебя съем.

Гусеница подняла голову и спокойно ответила:

— Подожди, Сорока. Зачем же так спешить? Говорят, ты в лесу самая известная личность. Неужели ты, как простая птица, просто клюнешь и проглотишь? Это же скучно. Ты достойна большего — например, церемонии.

Сорока замерла с открытым клювом. Польстить ей мог кто угодно, но устоять перед лестью Сорока не смогла.

— Какой ещё церемонии? — подозрительно спросила она, но глазки уже загорелись любопытством.

— Ну как же! — Гусеница медленно свернулась калачиком, будто устраиваясь поудобнее. — Ты ведь не просто голодная птица. Ты — звезда. А звёздам дают интервью перед... хм... великим событием. Задай мне пять-семь каверзных вопросов, узнай историю моей жизни. А потом съешь, если не передумаешь. Это будет так оригинально! Все в лесу ахнут.

— «А ведь правда, — подумала Сорока, — жалкий воробей клюёт без спросу, а я могу сделать это красиво. Это будет по новому!»

Она приосанилась, набрала в грудь воздуха и выпалила первый вопрос:

— Ладно! Вопрос первый: Если бы ты могла стать не Гусеницей, а любой блестящей вещью в этом лесу, чем бы ты была и почему?

Гусеница улыбнулась и тихо начала рассказ. Она говорила о том, что не хочет быть блестящей брошкой, потому что та лежит в дупле без движения. Она хочет быть каплей росы на рассвете, потому что капля отражает всё небо, но живёт лишь мгновение, и это делает её свободной.

Сорока слушала, склонив голову набок. Странный ответ. Она хотела спросить про что-то блестящее, а тут про свободу. Но отчего-то этот ответ зацепился за что-то внутри, словно колючка.

— Второй вопрос! — громче прежнего застрекотала Сорока, чтобы прогнать непонятное чувство. — Какая у тебя цель в жизни? Что ты вообще делаешь, когда ползаешь туда-сюда?

И Гусеница начала вторую историю о том, что она плетёт себя. Что внутри неё уже есть крылья, просто они пока спят. И главная цель — стать тем, кем тебе назначено, даже если пока ты выглядишь смешно и нелепо.

Сорока разволновалась. Она привыкла видеть всё сразу: вот червяк — вот я его съела. А тут какая-то непонятность. Она задала ещё кучу вопросов, позабыв о голоде. Она спрашивала о страхе (Гусеница призналась, что страшно ужасно, но любопытно), о смысле жизни, и, наконец, о самом сокровенном: «Что я, Сорока, получу, если не съем тебя сейчас?»

— Ты получишь историю, в которой ты стала режиссёром и сценаристом сюжета, где птица и гусеница расстались друзьями. А ещё, если дашь мне десять дней, ты увидишь то, что изменит твой взгляд на мир навсегда.

— Десять дней? — изумилась Сорока. — Ты просишь десять дней?

— Это не так уж много для чуда, — прошептала Гусеница. — Сороки живут долго, а чудеса случаются быстро

Сорока задумалась. Она представила, как будет хвастаться перед всем лесом тем, что взяла интервью и подарила жизнь ради искусства. Это будет триумф! И она согласилась подождать.

Десять дней Сорока летала к дубу, задавая всё новые и новые вопросы. Она втянулась. Она узнавала о жизни Гусеницы, и чем больше слушала, тем меньше ей хотелось есть.

А на десятый день она прилетела и увидела пустой кокон. Гусеница исчезла. Сорока страшно разозлилась — её провели! Её, звезду сцены! Она раскрыла клюв, чтобы разразиться самой громкой в своей жизни руганью, но ветер качнул ветку, и перед ней порхнуло нечто невообразимое.

Оказывается из лопнувшего кокона вылетела бабочка. Её крылья были цвета утренней зари, с капельками перламутра по краям. Они переливались так, как не переливалась ни одна безделушка в коллекции Сороки. Это было самое блестящее, самое прекрасное существо, которое она когда-либо видела.

— Ну что, Сорока? — тихо прозвенела Бабочка. — Что скажешь, звезда?

Сорока закрыла клюв. В горле пересохло. Сорока поняла, что иногда настоящее сокровище — это то, что ты не съел, то, чему ты дал время раскрыться.

— Я... я, кажется, изменилась, — прошептала Сорока. — Ты стала такой... настоящей.

— Ты тоже стала настоящей, — ответила Бабочка. — Ты слушала.

С тех пор Сорока больше не ела гусениц. Она стала брать у всех интервью, расписывая длинные тексты о жизни леса, и прослыла самой мудрой (и всё ещё самой болтливой) птицей в округе. Потому что настоящая звезда расширяет границы — свои и чужие.

А Бабочка? Она улетела по делам, но иногда садилась Сороке на крыло, и они вместе писали сценарий нового дня.

Сказка 2. В чем смысл?

Жила-была на свете Алиса. Ей было шестнадцать, и она носила толстовку с нашивкой «Люди — ошибка, закройте проект». Алиса училась в лицее с углублённым изучением, у неё были хорошие друзья, планы на будущее и полный бардак в наушниках. Всё шло своим чередом, ровно до наступления Шестого Дня.

Шестой День случился в четверг. Солнце светило подозрительно ярко, словно хотело что-то доказать, а в школьном коридоре пахло штукатуркой и разбитыми надеждами. Алиса стояла у подоконника и вдруг поняла: больше не может.

— Всё, — сказала она тихо. — Достало.

И тут откуда ни возьмись — а точнее, из трещины в линолеуме — появился Некто. Ростом с пенал, цветом как фольга от шоколадки, с глазами-лампочками.

— Привет, — сказал Некто. — Я Сорок Первый Психоэколог. Ты совершила эмоциональный перегруз. Система требует разрядки. Огласи список.

— Какой ещё список? — нахмурилась Алиса.

— Двадцать пять вещей, которые тебя бесят. От наименьшего к наибольшему. Таков протокол. Иначе — вулканизация души и спонтанное превращение в токсичного взрослого.

Алиса хотела послать Некта обратно в линолеум, но потом вздохнула, достала телефон и начала набирать. Экран пошёл рябью, и текст сам полился строчками.

Пункт 1. Влажные салфетки, которые не вытаскиваются по одной.

Пункт 2. Люди, которые пишут «прив» и ждут ответа.

Пункт 3. Зарядка, которая работает только под определённым углом.

Пункт 4. Сосед с дрелью.

Пункт 5. Всеобщая увлечённость политикой. Когда люди, которые не могут договориться, чья очередь мыть посуду, начинают учить других, как управлять государством. И ведь главное — так уверенно!

Пункт 6. Фильтры в соцсетях, делающие из всех эльфов. Я знаю, что у тебя есть поры, Карина, и это нормально.

Пункт 7. Коучи успешного успеха. «Вставай в пять утра, пей сельдерей, визуализируй».

Пункт 8. Громкие звуки чужих голосовых сообщений.

Ты сидишь в автобусе, и кто-то включает голосовое от мамы: «ВАЛЕРА, КУПИ ХЛЕБ И НЕ ЗАБУДЬ ПРО КЛИЗМУ ДЛЯ БАРСИКА». Спасибо, я теперь часть этой семьи.

Пункт 9. Птичка за окном. Та, которая в пять утра решила, что она — соловей. Я лежу и мечтаю стать котом. Котом-убийцей.

Пункт 10. Фраза «ты просто не выспалась». О нет, я выспалась. Меня бесит этот мир абсолютно осознанно и на свежую голову.

Пункт 11. Проблемы, которыми не делятся.

Пункт 12. «Расскажи одному». Ну да, выложить душу другу, чтобы через неделю узнать: весь класс в курсе, что у тебя депрессия, и советует попить ромашку.

Пункт 13. Ожидание, что ты всегда в ресурсе. А если я устала? Если мой процессор перегрелся, и мне нужно в спящий режим на год?

Пункт 14. Сказки про Золушку. Принц, скорее всего, сам в терапии.

Пункт 15. Пары, которые целуются прямо в проходе.

Пункт 16. Стеклянные двери без наклеек. Идёшь такой, весь в мыслях о вечном — и БАЦ! Лбом в невидимую преграду.

Пункт 17. Вопрос «кем ты хочешь стать?» Не знаю. Космонавтом, блогером, смотрителем маяка, где нет людей. Может, тем, кто придумает нормальную зарядку. Отстаньте.

Пункт 18. Картинка для ссылок другого цвета.

Пункт 19. Люди, которые говорят «зажрались тут». Ты рассказываешь, что выгорел, а тебе в ответ: «А вот в Африке дети голодают». Так, стоп. У меня болит голова — мне теперь нельзя жаловаться, пока я не решу мировые проблемы?

Пункт 20. Когда в наушниках путается провод.

Пункт 21. Сборища, где надо «быть милым». Семейные ужины с троюродными тётями, которые спрашивают, почему у тебя нет парня и когда ты похудеешь. Я не груша, чтобы дозревать до чьих-то стандартов.

Пункт 22. Школа. С её «ты должен», «ты обязана», с гонкой за баллами, с учителями, которые считают, что их предмет центр вселенной.

Пункт 23. Собственное лицо в зуме.

Пункт 24. Молчание о боли. Мы играем в терминаторов, а на самом деле хотим, чтобы нас просто обняли и сказали: «Да, всё хреново, и это нормально».

Пункт 25…

Алиса остановилась. Двадцать четвёртый пункт был самым больным, а последний, финальный, должен был стать самым сильным. Но она вдруг поняла, что он и есть лекарство.

— Я не могу дописать, — прошептала она. — Двадцать пятый пункт это я сама. Я бешусь, что живу с этим списком и молчу. Что улыбаюсь, когда охота швырнуть телефон в стену. Что терплю, коплю, а потом срываюсь. Я бешусь, что не говорю миру: «Эй, полегче, я тоже человек, у меня кончилась батарейка».

Сорок Первый Психоэколог помигал лампочками и вдруг расплылся в улыбке, хотя рта у него не было.

— А вот теперь протокол выполнен, — сказал он. — Ты назвала главное. Список был нужен не мне. Он был нужен тебе.

И тут линолеум снова треснул, Некто исчез, а в руке у Алисы оказался бумажный свиток. Она развернула его. Там было написано: «Правило Шестого Дня: хочешь не лопнуть — скажи вслух всё, что накипело. Громко. И тогда тьма отступит».

Алиса улыбнулась, спрятала свиток в толстовку и пошла на литературу. Учительница спросила её о смысле жизни, и Алиса ответила:

— Смысл в том, чтобы иногда разрешать себе быть не в порядке.

Класс замер. Кто-то хмыкнул, кто-то зааплодировал. И стало легче.

Сказка 3. Свеча, которая не гаснет

Жила-была на свете маленькая Свеча. У неё был очень важный огонь, такой, от которого в комнате становилось тепло и немножечко волшебно.

— Я буду гореть всегда-всегда, — сказала Свеча однажды вечером.

Старое Огниво, которое видело тысячи огней, тихо ответило:

— Нет, милая. Твой огонь когда-то кончится, но не бойся это не страшно. Твой огонёк тёплый и всех вокруг греет.

Свеча испугалась. Ей захотелось дуть на себя саму, спрятаться, закапать воском все щёлки.

Но тут вошёл Мальчик, без света ему было совсем одиноко.

— Ты меня видишь? — шёпотом спросил Мальчик.

— Вижу, — сказала Свеча и загорелась так, как никогда раньше.

Она горела долго. Она согрела Мальчика, его плюшевого Мишку и даже старую трещину на столе. А потом её огонёк стал маленьким-премаленьким — как одна слезинка.

— Конец? — спросила Свеча.

— Конец танца, — сказало Огниво. — А не конец тепла.

В ту же секунду Мальчик поднёс к ней новую Свечу. Старый огонь перепрыгнул, как рыжий котёнок.

И новая Свеча засмеялась:

— Я тебя помню! Ты — та, из которой я родилась.

— А меня уже нет, — улыбнулась старая Свеча.

— Как это — нет? — удивилась новая. — Ты горишь во мне.

Тут старая Свеча поняла всё. Она кивнула Огниву, мотнула последний раз язычком в сторону Мальчика… и погасла. А в комнате осталось светло, потому что новая Свеча уже бежала туда, где темно.

Сказка 4. Сказка о том, как Лучик звезду зажигал

В одном старом саду, под большим кустом зеленой смородины, жил маленький Светлячок по имени Лучик. Каждый вечер он зажигал свой фонарик на животике и отправлялся гулять.

Но больше всего на свете Лучик любил смотреть на небо. Потому что там, высоко-высоко, зажигались звёзды. Одна, вторая, третья... Они подмигивали ему сверху, и Лучик тоже мигал им в ответ: «Привет! Привет!»

Но однажды вечером что-то случилось. Лучик, как обычно, забрался на самый высокий листок зеленого лопуха, поднял голову… А небо было пустым и тёмным. Ни одной звёздочки!

— Ой! — запищал Лучик. — Потерялись!

Он подлетел к старому мудрому Жуку-рогачу.

— Дядюшка Жук, ты не знаешь, куда пропали звёзды?

— Не знаю, Лучик, — проскрипел Жук, жуя зеленый листик. — Может, они уснули?

— Но как же так? — расстроился Лучик. — Если звезды не зажигают, значит это кому-нибудь не нужно? А мне нужно! Мне одному светить страшно и скучно.

Лучик был очень храбрым. Он решил лететь прямо в небо и найти хотя бы одну звёздочку, чтобы спросить, что случилось. Он летел всё выше и выше, туда, где воздух становился прохладным, а мир внизу — маленьким, как его собственный фонарик.

И вдруг в темноте он услышал чей-то тихий-тихий вздох, похожий на шелест.

— Ах…

Прямо перед ним, в черноте, сиял крошечный, чуть тёплый шарик. Но он почти не светился, только чуть-чуть мерцал.

— Здравствуй, — прошептал Лучик. — Ты кто? Ты звезда?

— Да, — прошелестел шарик. — Я Маленькая Звезда. Но я не могу зажечься. Я забыла… зачем.

— Как это — забыла? — удивился Лучик. — Ты же нужна!

— Кому? — грустно спросила Звезда. — Внизу так много фонарей. И все спят. На нас никто не смотрит.

Лучик задумался. Он посмотрел на свой горящий животик.

— Знаешь, — сказал он, — я свечу, чтобы бабочки не боялись темноты. А еще чтобы дети, которые выглядывают в окно, улыбались. Может, и тебе для этого?

— Но я одна. Меня никто не увидит.

— А вот и нет! — воскликнул Лучик. — Я тебя вижу! Давай я побуду с тобой? Вместе мы будем светить гораздо веселее.

Лучик подлетел совсем близко к Звезде. Он так старался сиять ярко, как только мог! Его маленькое сердечко колотилось от усилий, и его свет стал почти таким же лучистым, как у настоящей небесной гостьи.

И тут случилось чудо. Глядя на храброго Лучика, Маленькая Звезда улыбнулась. Сначала робко, а потом всё шире. И от этой улыбки внутри неё что-то щелкнуло, и она вспыхнула ярким, серебристым светом! Да так, что на сад внизу пролился целый водопад сияния.

— Получилось! — запищал Лучик. — Ты зажглась!

Сад внизу сразу стал не таким уж и тёмным. И тогда, глядя на смелую Маленькую Звезду и крошечного светлячка, на небе одна за другой начали робко зажигаться и другие звёзды. Оказывается, они не потерялись. Они просто ждали. Ждали, пока кто-нибудь первый скажет, как это важно — светить.

— Значит, это правда нужно? — спросила счастливая Звезда.

— Конечно! — ответил Лучик. — Теперь я точно знаю: каждую ночь должна загораться хоть одна звезда. Для тех, кто смотрит.

Он попрощался и полетел домой, к своему кусту смородины. А звезда осталась на небе и светила ему вслед.

Только теперь каждую ночь, когда Лучик зажигает свой фонарик, он замечает одну удивительную вещь. Ведь ты, наверно, думаешь, что это он, маленький светлячок, учил звезду зажигаться? Но посмотри на небо и на траву в летнем саду. Звезды мерцают холодным серебром, а светлячки — тёплым золотом.

Лучик до сих пор не знает, кто кого научил светить. Может быть, всё было наоборот, и это далёкая звезда много-много лет назад пролетала над Землёй, заглянула в траву и подарила свой свет маленькому жучку, чтобы и внизу, под листьями, всегда сиял чей-то маячок?

Как думаешь?

Сказка 5. Сказка про Зайчонка и высокую горку

В одном лесу жил маленький Зайчонок. У него были длинные ушки, мягкий животик и очень осторожное сердечко.

Рядом с его домиком стояла большая-пребольшая горка. Все зверята с неё катались и весело смеялись.

Зайчонок смотрел на горку и думал:

— Она такая высокая... А что, если я упаду? А что, если не получится?

И сидел в сторонке.

Подошёл к нему Мудрый Ёжик. Он был старенький, но очень добрый. Ёжик сказал:

— Знаешь, Зайчонок, даже если ты просто посидишь тут всю жизнь, ты всё равно когда-нибудь станешь большим, а потом стареньким, как я. Так, может, попробовать немножко веселья по дороге?

Зайчонок подумал, вдохнул поглубже и сказал:

— Ладно. Раз я всё равно расту — попробую!

Он забрался на горку. Сердечко стучало: тук-тук-тук. Он зажмурился... и поехал!

Ветерок щекотал ушки. Лапки сами держались крепко.

— Уииии! — закричал Зайчонок и приземлился прямо в мягкий пушистый снег.

Он открыл глаза и засмеялся:

— У меня получилось!

И он катался с горки целый день, пока солнышко не ушло спать. А вечером Зайчонок сказал маме:

— Мам, я боялся, что упаду. Но я так рад, что попробовал! Потому что смеяться с горки гораздо веселее, чем просто бояться внизу.

Мама обняла его и сказала:

— Ты у меня очень смелый. Иногда самое страшное — это так и не попробовать.

И Зайчонок уснул, и ему снилось, как он летит с самой высокой горки прямо к звёздам.

Сказка 6. Ночные рассуждения Витьки

Чувство, что жизнь не такая простая, как кажется на первый взгляд, не отпускало меня всю ночь. Я вертелся волчком, перекатывался с боку на бок, отчего кровать скрипела так, будто я пытался её разобрать, а не просто поворачивался; тяжко вздыхал и сопел, пытался догнать то, от чего у Маринки глаза закатывались. Бабушка, слыша скрип кровати, переставала храпеть и, всхрапывая, как сторожевая псица, просыпалась, вслушивалась в тишину (я замирал и, как мне казалось, даже не вдыхал лишний раз, чтобы создать иллюзию моего сна) и бормоча «Отче наш» снова скатывалась в сон. Как только снова слышался храп, я продолжал думать.

«Вот если звёзды зажигают, значит, они кому-то нужны?» — эту фразу я слышал от девчонок, сидевших на скамейке в парке. Они так ярко кричали её ветру, что я волей-неволей слышал их, играя с мальчишками в футбол.

Да мы все их слышали. Мы ещё потом с Гошкой ржали, пытаясь пародировать Маринку. Яркую веснушчатую девчонку с такими же рыжими волосами, отливающими на солнце, так же как медный таз у сарая. Она отличница и литература её любимый предмет, а я люблю труд и ОБЖ, и её звёзды меня нисколько не волновали. Вчера днём точно.

А потом она подошла к нам и спросила своим голоском кому это нужно, чтоб звёзды зажигали. Мы, смеясь, ответили, что Тузику они точно нужны. Он на них воет. Маринка сказала, что мы идиоты, и ушла, сердито тряся своими косичками и топая ногами в белых носках с рюшами. Дурацкие эти рюши ещё. На пенку от молока похожи.

А вот ночью я всё-таки задумался. Кому же это надо, чтоб звёзды зажигали. Вот если бы звёзд не было, то что бы было? Я представил, как выхожу на улицу, а там темно как в туалете, когда ссать хочется так, что даже свет включать сил нет. Потом там ещё споткнулся о шланг от стиралки, ох как батя орал потом, но было весело.

Кровать злобно скрипнула, когда я вздохнул. Я притих, вспоминая о звёздах. Звёзды, ну вот нет их. И что? Ну не рассмотрят там эти… Как их?.. Аэрографы в свои телескопы планеты… Ну пусть днём смотрят тогда. Они же умные. Опять же чем мы не правы были, говоря, что Тузику звёзды нужны? Правы были! Или вон Пашка свою Светку гулять вечерами водит. И что он в ней нашёл? У неё прыщ на лбу! Как звезда, только маленькая и гнойная. Но Пашке нравится. Дурак.

Кровать снова скрипнула, бабушка всхрапнула и, пробормотав что-то про несносных мальчишек, стала снова читать молитву. Точно! Вот бабушке звёзды ну нисколечко не нужны. У неё бог есть, а он на небе живёт, ему, наверное, звёзды и ни к чему. Он там на ангелах сидит. А может, эти звёзды и есть ангелы?

Я даже сел в кровати от этой мысли. Ангелы. Маленькие такие, светятся. Сидят на небе и смотрят вниз. Может, они специально зажигаются, чтобы бабушка знала — Бог не спит. А если Бог не спит, то мне спать надо, а то грех. Бабушка вроде бы что-то такое говорила. Я снова лёг и натянул одеяло до подбородка. Одеяло пахло пылью и чем-то старым, как бабушкины платки и прошлогодние цветы с Пасхи, которые у неё в сундуке лежат.

За окном треснула ветка. Я вздрогнул. Может, это Тузик сорвался с цепи и теперь бегает по двору, проверяет, всё ли на месте. Или это Пашка со своей Светкой целуется под яблоней, и ветка не выдержала такого позора. Я хихикнул в подушку. Представил, как прыщ на лбу у Светки тоже светится в темноте, как звезда. Интересно, Пашка целует её в лоб или боится задеть? Я бы боялся. Вдруг лопнет.

Бабушка перестала молиться и теперь дышала ровно. Я любил этот звук. Он успокаивал. Даже кровать перестала скрипеть, будто тоже слушала.

«А что, если звёзды зажигают, чтобы такие, как я, не спали по ночам и думали?» — вдруг стукнуло мне в голову. Ну, то есть не чтобы мучиться, а чтобы… ну, взрослеть, что ли. Маринка вон уже взрослая, хоть и дура с рюшами. Она стихи читает, у неё глаза закатываются. А у меня не закатываются. У меня они просто закрываются, когда я устаю.

Я попробовал закатить глаза, как она. Получилось, но стало страшно — вдруг не вернутся. Я зажмурился и представил, как стою перед классом, а глаза мои смотрят внутрь головы, прямо в мозг. Интересно, чтобы я там увидел? Наверное, футбольный мяч и нерешённую задачку по математике. И ещё Маринку. Но это случайно.

Я повернулся набок и уставился в щель между занавесками. Там, в чернильной синеве, дрожала одна-единственная звезда. Маленькая, но яркая. Как будто специально для меня оставленная. Я посмотрел на неё и вдруг понял: а ведь если бы её не было, я бы сейчас просто спал. И не думал бы ни о чём. И не было бы этого странного чувства, что жизнь сложнее, чем кажется.

Может, в этом и дело? Звёзды зажигают, чтобы люди не спали. Чтобы думали. Чтобы у них глаза закатывались не только от стихов, но и от мыслей. Я вздохнул. Жизнь и правда оказалась сложной. Как конструктор, в котором потерялась главная деталь, и теперь собираешь всё на честном слове и изоленте.

Бабушка вдруг заворочалась и пробормотала:

— Спи, полуночник. А то вырастешь дурным, как твой отец.

Я замер. Откуда она знает, что я не сплю? Может, у неё тоже глаза закатываются прямо в мозг, и она оттуда видит мои мысли? Я на всякий случай перестал думать о Маринке и стал думать о Тузике. Тузик безопасный. Он просто воет на звёзды и не задаёт лишних вопросов.

Засыпая, я решил: если звёзды зажигают, значит, это нужно не только аэрографам, Пашке и Тузику. Это нужно и мне. Чтобы было на что смотреть, когда не спится. И чтобы было о чём молчать, когда спросят, о чём думаешь.

А про ангелов я ещё у бабушки утром спрошу. Только притворюсь, что мне просто интересно, а не что я всю ночь не спал из-за Маринкиных дурацких стихов.

Сказка 7. Диалог умной и глупой

— Ну и куда ты меня завела, Мохнатая Пятка? Три часа плутаем. Я уже начинаю разговаривать с колосьями.

— Я завела тебя к еде, дурочка. Слышишь? Полёвки шуршат. Их тут сотни, но ты вместо того, чтобы сидеть смирно, орёшь на всю округу.

— Смотри, какая красота. Золотое поле, ветер, небо. Прямо как в кино. Только хлеба нет.

— Хлеб будет, когда ты научишься ходить бесшумно. Ты каждым шагом пугаешь мне обед. Иди босиком, что ли.

— Ой, а где это мы? Там вдали крыши виднеются. Наверное, деревня. Может, там молоко продают?

— Там собаки. Три штуки. Я их чую ещё за полкилометра. Если ты туда пойдёшь, я тебя не спасу. Будешь потом сама отбиваться своими резиновыми сапогами и шарфом!

— Какая ты у меня умная. Наверное, чуешь, где мышь?

— Я чую тридцать семь мышей в радиусе ста метров. И ни одну из них я не поймаю, потому что ты орёшь, шуршишь фотоаппаратом и всё время нюхаешь какие-то цветы. Ты пришла охотиться или букет собирать?

— Ой, смотри, колосок! И ещё колосок! И ещё! Прямо как в детстве. Помнишь, я тебе из колосков венок плела? Ты его грызла ещё.

— Я его грызла, потому что ты надела мне на голову растение, а я кошка, а не овца. Я думала, ты проверяешь, не отравлюсь ли я. Спасибо за заботу.

— Пойдём туда. Там полоса тени. Устала я.

— Там полоса тени от единственного дерева на всё поле. Под этим деревом уже лежит чужой кот. Рыжий. Злой. Я его знаю. Он в прошлом году погнался за мной, и я сломала коготь о забор. Если ты меня туда понесёшь, я укушу тебя за палец. Сильно.

— Сядь, отдохни. На, возьми воду из рюкзака.

— Ты даёшь мне воду из своей походной фляжки. Она пахнет твоим кофе и вчерашним бутербродом. Я лучше полижу росу с колоска. Как нормальная кошка. А не как твоя ручная кукла.

— Знаешь, мне кажется, ты понимаешь каждое моё слово. Смотришь прямо в душу.

— Мурдец Великий, доходит. Только через четыре года. Да, я всё понимаю. И про зарплату твою понимаю, и про парня, который не звонит, и про то, что ты боишься мышей. Поэтому я их и ловлю. Это забавно, потому что ты орёшь так, что соседи вызывают полицию.

— Пойдём обратно. А то скоро темно будет. Я тебя на руки возьму.

— Только попробуй. Я вешу пять килограммов, и все пять — когти. Я дойду сама. И вообще, не отставай. Я выведу тебя к тропинке за двадцать минут. Но ты должна идти молча. Никаких «кис-кис» и «какая лапочка». Слышишь?

— Ты такая смешная, когда пыхтишь и топаешь впереди. Прямо гид-экскурсовод.

— Я не гид. Ты бы одна из этого поля вообще не вышла. Сидела бы в темноте, звонила маме и плакала. Пришлось бы МЧС вызывать. А мне потом стыдно перед местными котами.

— Смотри, вон там тропинка! Точно, ты меня вывела. Умница моя.

— Не называй меня умницей, когда я просто привела тебя к твоему же запаху. Ты что думала, я звёзды считаю? У меня нос лучше любого навигатора. Кожаная!

— Пойдём домой. Там тебя ждёт вкусняшка и мягкая подушка.

— Дома меня ждёт пустая миска, потому что ты забыла её наполнить. Но ладно. Я прощаю. Сегодня ты хотя бы не наступила мне на хвост и не пыталась искупать. Засчитываю как хороший день.

— Ты что-то мурлычешь там?

— Я говорю: поверни налево у берёзы. Не направо. Иначе мы выйдем к болоту, и ты опять скажешь «ой, а куда это мы?» Давно бы уже кошку послушала. Эх, люди.

— Пойдём скорее, я тебя обниму.

— Обнимешь. А я поцарапаю куртку. Из любви, конечно!

Сказка 8. Хитрый котёнок

Это был старый, очень старый дракон. Чешуя его потускнела и стала похожа на мокрую соль, а в суставах крыльев поселилась та особая ломота, которая приходит только с четвёртой тысячей лет. Он сидел на краю утёса, свесив хвост к тусклой, будто подёрнутой жирной плёнкой воде северного моря. Именно в этот момент на его спину, между роговых наростов, мягко спрыгнул кот.

Кот был чёрен, как внутренность закрытого сундука, и тощ, как зимняя ветка.

— Ш-ш-што за… — дракон не вздрогнул, но его зрачок, вертикальный и мутноватый, сузился. Голос его был глубокий и резонирующий прямо в груди. — Слезь. Я не горный хребет. Я мыслящая рептилия с острым чувством личного пространства.

— Оно у тебя, видимо, размером с княжество, — кот начал вылизывать лапу, не глядя на дракона. Голос у него был сухой с лёгкой хрипотцой. — Я шёл по твоей тени три километра. Она единственная чёрная полоса в этой серой каше. Не будешь же ты отрицать, что тень — это продолжение объекта? Значит, фактически, я уже давно по тебе иду.

Дракон медленно, как оживающая башня, повернул голову. Сочленения хрустнули: хрум-хрум-хр-р-рап. Ледяной воздух засвистел в его ноздрях.

— Логика, достойная паразита. И далеко ли ты собрался фактически по моей тени?

— К краю, — кот дёрнул ухом. — Мне сказали, что там, где стылая вода встречается с огнём, открывается проход. Мне нужно на ту сторону.

Дракон моргнул. Медленно. Это было похоже на закрытие и открытие ставней в заброшенном доме.

— Проход? — в его голосе прорезалась кислая нотка. — О, наивное создание из плоти и амбиций. Там нет прохода. Там… бездна. Я знаю. Я нырял в неё, когда твой вид ещё не придумал мурлыканье.

— Ты меня не знаешь, — кот перестал вылизываться и посмотрел прямо в зрачок дракона. Его глаза, жёлто-зелёные, отразили последний луч умирающего света. — Я не амбициозен. Я просто ищу тишину. Настоящую. Там её нет, — он мотнул головой в сторону суши. — Там всё время скрипит снег, воет ветер, грызутся собаки, скрипят половицы в домах людей. Здесь… море чавкает. А я хочу место, где не на что наткнуться звуку. Говорят, за гранью — абсолютный ноль децибел и смыслов.

Дракон выдохнул струйку дыма, которая тут же превратилась в игольчатый иней и осела на кота. Тот брезгливо стряхнул её лапой.

— Тишина? — дракон произнёс это слово так, будто пробовал на вкус экспонат из музея древностей. — Ты ищешь тишину, как слепой ищет чёрную кошку в тёмной комнате. Её нет. Есть только отсутствие внешнего шума, которое тут же заполняется внутренним грохотом. Я, Азрарно Второй, Опустошитель Гнёзд и Хранитель Западного Ветра, сижу здесь третий век и слушаю, как в моей черепной коробке с грохотом рушатся воспоминания. Это самая громкая тишина в мире, кот. Она тебя раздавит.

— Азрарно Второй, — кот фыркнул, звук вышел похожим на чих. — У меня имени нет. Я ловлю мышей в трактире «У причала». И внутреннего грохота у меня нет. У меня там пусто. Как в перевёрнутой миске. Поэтому мне нужна внешняя тишина, чтобы эта пустота не дребезжала от помех.

— Мышелов… — дракон издал горловой звук, похожий на работу кофемолки. Это был его способ смеяться. — Функциональный подход. Может, ты и прав. Может, твоё ничтожество — это броня. Слушай, кот. Тот проход, о котором ты говоришь, он… живой. Он требует платы или якорь. С чем ты пришёл?

Кот сел, обернув хвостом лапы. Поза его была безупречно вежливой и абсолютно независимой.

— У меня есть то, что я утащил из-под носа у трактирщика. Он думает, это просто стекляшка, — кот наклонил голову и выплюнул на шершавую чешую дракона маленький предмет.

Это была слеза. Застывшая, абсолютно круглая, с крошечной искрой настоящего, живого огня внутри.

Тишина повисла такая, что стало слышно, как оседает пыльца инея на кромке утёса.

— Где… — голос дракона внезапно упал на несколько октав вниз, став похожим на гул далёкого обвала. Он потерял всю свою иронию. — Где ты это взял, создание?

— Говорю же, стащил. Она лежала в коробке с пробками от пивных бочек. Драконья слеза. Только глупец не узнает. Вы плачете огнём, а он застывает в камень. Я знаю физику.

— Мы не плачем, — голос Азрарно Второго дал трещину. — Мы… теряем контроль над внутренним пламенем в момент абсолютного опустошения. Это кусочек чьей-то умирающей души. И она горячая.

— Для тебя, может, и да. А для меня — просто тёплый камешек. Отличная грелка для лап в плохую погоду, — кот смотрел на дракона, чуть прищурившись. — Видишь? Это и есть плата. Огонь к воде. Пропуск.

Дракон поднялся. Это было величественно и страшно. Кот не шелохнулся, просто вцепился когтями в складку чешуи, как матрос в канаты кренящегося корабля. Дракон развернулся к морю и расправил крылья. Они затмили и без того серое небо, создав искусственную ночь.

— Держись за меня, кот, — сказал он, и в голосе его больше не было старческой ворчливости, а звучал командный рёв. — Я не пущу тебя в бездну. Но я доставлю тебя к самому входу. Хочу увидеть, что сделает абсолютная тишина с тем, кто внутри пуст.

— А что насчёт твоей внутренней какофонии? — крикнул кот, перебираясь повыше, на загривок.

— Моя какофония — это музыка! — взревел дракон, отталкиваясь от скалы так, что в море рухнул пласт льда. — Арии павших королевств, речитативы сгоревших библиотек! Это симфония, котёнок, которую ты не оценишь, потому что в твоих ушах — вакуум!

Они взмыли над тусклой кромкой стылых вод. Внизу плескалось свинцовое ничто. Дракон летел низко, почти касаясь брюхом волн, и от жара его тела вода под ними шипела и испарялась, создавая полосу тумана.

— Вон там, — кот говорил на ухо дракону, но ветер уносил слова, делая их похожими на шёпот призрака. — Прямо по курсу. Зеркальная воронка.

— Я вижу, — дракон начал снижаться. — Последний вопрос, безымянный. Ты уверен, что в твоей пустоте нет ничего? Потому что проход затягивает туда, откуда не возвращаются даже звуки.

— В том-то и дело, — кот разжал когти и спрыгнул на узкую полоску чёрного, словно обугленного, песка перед водоворотом без воды. — У меня нет сути. Я же говорю, меня не высосать.

Дракон приземлился рядом, сложив крылья с шумом. Он навис над котом горой.

— Функция не может хотеть тишины. Функции всё равно.

Кот обернулся. Кончик его хвоста чуть подрагивал. Он посмотрел дракону прямо в глаза.

— Ты прав, чешуйчатый. Я соврал. Я не ловлю мышей в трактире. Я ловлю мысли. Я — эмпатический вампир, последний из помёта. И я так устал от чужого гула в голове: «Хочу есть, хочу спать, хочу любви, хочу смерти». Это невыносимо. Я иду в бездну, потому что хочу оглохнуть.

Глаза дракона расширились. Драконья слеза, зажатая в лапе кота, вспыхнула ярче, резонируя с его внутренним пламенем.

— Так ты… проводник. Мы исчезающий вид, а вы — паразитирующий. Я должен тебя убить, — тихо произнёс дракон, и голос его был похож на шипение океана.

— Не успеешь. Спасибо за полёт, Азрарно Второй. Твоя симфония была прекрасна. Особенно скрипки, — сказал кот и, отпустив камешек обратно в лапу дракона, прыгнул спиной вперёд в беззвучную воронку зеркальной пустоты.

Он исчез без всплеска. Только лёгкое мяв. И наступила тишина. Настоящая. Даже внутренняя симфония смолкла.

Дракон остался на чёрной косе один. В его лапе лежала остывающая искра — его собственная слеза, пролежавшая триста лет в трактирной пыли.

— А скрипок… — проворчал он сам себе, глядя на затягивающуюся воронку, — у меня в симфонии не было… Хитрый котёнок.

Он взмахнул крыльями, и над тусклой кромкой стылых вод пронёсся дракон, полный чужого опустошения и странного покоя.

Сказка 9. Сказка про то, какие разные бывают осы

Жила-была на свете большая-пребольшая семья. Не пчёлы и не муравьи, а просто — осы. Они такие разные, будто с разных планет прилетели! Давай познакомимся с пятью необычными сестричками, только ты их не бойся, это просто сказка.

1. Великан Васёк — самый сильный (азиатские шершни)

В одном большом доме-улье жил силач Васёк со своей огромной семьёй. Он был ростом с полворобья, а его копьё было острым-преострым. Васёк был принцем-защитником.

Однажды к его друзьям-пчёлкам пришли грабители. Но Васёк не испугался! Он громко зажужжал: «Ж-ж-жуть как я силён!» Он так больно кусался, что даже великан-человек потом целую неделю пил сладкое лекарство и лежал в кроватке. С тех пор все знают: маленький, да удаленький!

2. Тихоня в бархатной шубке (оса-немка)

Эта оса не умела летать. У неё не было крылышек, поэтому её звали Тихоней — она не шумела. Зато она носила самую красивую пушистую шубку, похожую на красный бархат.

Идёт Тихоня по дорожке, никого не трогает. Но если её схватить (чего делать нельзя!), она достаёт свою волшебную иголочку. Укол этой иголкой не опасный, но терпеть невозможно, будто на руку пролили горячий кисель! Поэтому все воспитанные звери и ребятишки обходят Тихоню стороной и не обижают.

3. Отважная охотница на мохнатого паучка (оса-ястреб)

В далёкой жаркой стране жила большая оса-ястреб. Она была отважной путешественницей. Когда она хотела стать мамой, то искала домик большого мохнатого паучка Тарантула.

Паучок был во-от такой огромный! Но оса была хитрой. Она постучала лапками по земле: тук-тук-тук! Паучок подумал, что это обед, и вылез. А оса дунула на него сонным ветерком, паучок замер и уснул. Тогда оса отнесла его в колыбельку и положила туда яичко. «Спи, мохнатый, пока мой малыш не вырастет», — сказала она. Это был домик для её детки.

4. Мастерица с длинной иглой (осы наездники)

Была ещё одна сестричка, без жала, зато с длинным-длинным носиком-иголочкой. Она была портнихой, только шила не платья, а волшебные зёрнышки под шубку вредным гусеницам, которые обижали деревья. А ещё она умела протыкать своим носиком кору дерева, чтобы достать тех, кто прятался глубоко-глубоко в домике-стволе. Вот такая ловкая мастерица!

5. Садовница и сладкий домик (фиговые осы)

Но самая добрая сестричка — это малютка из сладкого инжира.

Она рождается прямо внутри вкусного инжира! Там она живёт, кушает сладкие крошки и растёт. А когда приходит пора, она выбирается наружу и переносит на своей шубке волшебную пыльцу. Без этой крошечной осы фига никогда бы не стала спелой и вкусной.

Поэтому, когда ты кушаешь сладкий инжир, помни: когда-то там, внутри, в маленькой комнатке жила добрая волшебница-садовница, которая помогла фрукту вырасти.

Вот такая необычная семья! Кто-то силач, кто-то охотник, а кто-то садовник. Но все они — часть большой и дружной природы.

Сказка 10. Взросление

Это воспоминание до сих пор обжигает мне щеки, хотя с того дня прошло больше двадцати лет. Мне было восемь. Мы жили в старом доме, и у нас под окном кухни, в зарослях сирени, каждую весну вила гнездо пара дроздов.

В тот год у них вылупилось четыре птенца. Я был одержим ими. Я сидел на корточках часами, смотрел, как они открывают клювы, и слушал их тонкий, надрывный писк. Моя бабушка тогда болела, лежала в своей комнате и почти не вставала. Единственное, что приносило ей радость, — это открытое окно и этот птичий щебет. Она говорила: «Слышишь, как стараются? Скоро полетят».

А я... я не хотел, чтобы они улетали. Мне казалось, что если птенцы покинут гнездо, то и бабушка уйдет вслед за ними, и тишина в доме станет невыносимой. Это была детская, эгоистичная магия: если они здесь, с нами, значит, всё будет по-прежнему.

И вот настал день, когда старший птенец, самый наглый и громкий, встал на край гнезда и захлопал еще слабыми, угловатыми крыльями. Мать-дроздиха кружила рядом, крича ему что-то ободряющее.

Я не придумал ничего умнее, чем взять коробку из-под обуви, нарвать туда травы и аккуратно, пока родители отвлеклись на кошку у забора, пересадить этого птенца в коробку. Я заклеил коробку скотчем, оставив маленькую дырочку для воздуха, и спрятал её в сарае, за банками с вареньем. Я украл у птицы небо, чтобы оставить бабушкин голос.

Через час начался ад. Дрозды орали так, как не кричат даже при виде кошки. Это был крик потери. Я делал вид, что играю в песочнице, а внутри всё леденело. Бабушка позвала меня слабым голосом: «Внучек, что случилось? Почему они так кричат? Там беда».

Я соврал. Сказал, что просто вороны прилетели.

К вечеру я открыл коробку в сарае. Птенец сидел нахохлившись и молчал. Он уже не пищал. Я вытащил его и посадил обратно на ветку сирени. Он не держался лапками, скользил. Я подставил ладонь, но он клюнул меня и упал в траву. Мать спикировала вниз, но было уже поздно. От стресса и холода земли он затих к утру.

Я вышел во двор на рассвете и увидел дроздиху, которая сидела на краю пустого гнезда и молчала. Просто молчала, не двигаясь. А потом из открытого окна раздался голос бабушки: «Не плачь, маленький. Птицы своих не бросают, просто у них горе».

Она всё знала. Она видела из окна, как я крался с коробкой.

Этот кусок праздничного торта, украденный со стола, был бы ерундой. Птенец, задохнувшийся в обувной коробке из-за моего глупого, вязкого страха одиночества, — вот что заставляет меня сжиматься до сих пор. Особенно сейчас, когда бабушки давно нет, а я живу в городе, где по утрам даже не слышно дроздов. И этот долг тишине — он навсегда со мной.

Сказка 11. Жуком быть плохо

Жури сидел у домика и думал, что он не хочет быть таким, как дед-жук и как папа-жук он тоже не хочет. А что хочет? А он и сам не знал.

Хотелось выйти из-под листика и как дать пинка вредной гусенице, что так вовремя решила стать бабочкой и перекрыла своим коконом половину полянки. А ещё хотелось… Да много чего хотелось, но жук был мал, а значит, и мозгов у него было мало, поэтому Жури думал самую простую жучиную мысль: «Жуком быть плохо! Лапки маленькие, крылышки маленькие, сил мало!»

— Эй, Жури, что усики повесил? — весело окликнула Жури муравьишка Лаки и присела рядом.

— Жуком быть плохо. Лапки маленькие, крылышки маленькие… Сил мало! Всё маленькое! — Жури вскочил и злобно пнул палочку. Палочка была большая, и Жури зашипел от боли.

— А у меня и крылышек нет. — Буркнула Лаки и села на то место, где до этого сидел Жури. — И лапки ещё меньше, чем у тебя, и работаю больше. Плохо быть муравьём! — Вынесла вердикт Лаки и тоже загрустила.

— Эй, а вы чего такие грустные? — окликнул Жури и Лаки незнакомый голос.

— Лапки маленькие, крылышки маленькие… — начал заново бурчать Жури.

— Крылышек нет, лапки ещё слабее… — поддержала друга Лаки.

— Ну вы и дураки! — крикнул голос.

— Да ты ничего не понимаешь! — Воскликнули жук и муравьишка и вскочили. — Кто ты?! А ну, иди сюда! А ну, покажись! Сейчас мы тебе накостыляем!

Из-под того самого листика, у которого сидели Жури и Лаки, показалась сначала мокрая головка, потом два длинных усика, а потом и весь слизень Сора. Он был маленький, скользкий и очень смешной. Сора высунулся, оглядел жука с муравьихой и вздохнул.

— Ну и дураки, — повторил он уже спокойно. — Я тоже так раньше думал. Всё у меня не так. Слизнем быть плохо: ноги нет, одна подошва, домика нет, вечно ты мокрый, и все тебя тычут палкой. А потом я перестал.

— Перестал быть слизнем? — не понял Жури.

— Перестал ныть, — сказал Сора и улыбнулся. — Вы сейчас сидите под листиком. А под ним сухо и ветер не дует. Это раз. Два — вы сидите не одни. А три — вы оба здоровые и злые. А злой — значит, живой. Это уже три приятные мелочи. А вы их не видите, потому что смотрите на лапки.

Лаки хотела сказать, что лапки у неё и правда маленькие, но прикусила язык. И правда: под листиком было сухо. И Сора разговаривает с ними, а не ползёт мимо. И даже боль в жучиной ноге после пинка палочки потихоньку прошла.

— Ну и что, — буркнул Жури, но уже без злости. — А гусеница? Вредная, коконом полянку перекрыла!

— А завтра из кокона бабочка вылетит, — пожал плечами Сора. — Красивая. Ты её пинка дать хотел, а полюбуешься. Это не мелочь? Красивая бабочка — это же здорово.

Жури замолчал. Он никогда не думал про бабочек как про «здорово». Он думал про них как про «вредные» и «вовремя решила стать».

— Ладно, — сказала Лаки. — А что, прямо всё время только приятные мелочи искать?

— А ты попробуй, — сказал Сора и прилип на минутку к тёплому камню. — Вот я сейчас на камне лежу. Камень нагрелся за день. Это приятно. Вот ты, Лаки, меня слушаешь. Это приятно. А Жури на нас смотрит и уже не орёт. Тоже приятно.

Жури хотел сказать, что он вообще-то всё ещё хочет кому-нибудь накостылять, но вдруг заметил, что солнце светит прямо на его спинку, и спинка сделалась тёплая-тёплая. И лапки уже не болели. И палка та большая лежала рядом, и он мог бы её ещё раз пнуть, но не стал.

— Ладно, — сказал Жури. — Есть одна мелочь. Когда я из-под листика вылезаю и ветер дует в крылышки, мне нравится. Я даже лететь не могу, а крылышки шевелятся, и кажется, что могу.

— А мне нравится, — сказала Лаки, — когда я нахожу сладкую капельку на листе. Одна. И никто её не видел. Моя.

— А мне, — сказал Сора, — нравится после дождя. Всё блестит. И я блещу. И не надо никуда спешить.

Они посидели ещё немного. Солнце село ниже. Полянка стала фиолетовой. Гусеница в коконе заворочалась — видно, скоро бабочкой станет.

— Знаешь, — сказал Жури Соре, — ты не такой уж и противный слизень.

— Знаю, — сказал Сора. — Я сегодня вообще молодец.

И они засмеялись. Даже Лаки, у которой не было крыльев.