Сказки кота Горыяна

~Две луны~

В ту пору, когда Великие горы ещё не были разрушены, а мир наш существовал единым материком, на небе две сестры-зари поднимали и опускали светило Гриан. Утренняя Заря поднимала и вела сияющий шар до края небес. Там её сменяла Вечерняя Заря и опускала его за горизонт, наводила на землю дремоту и следила за порядком ночи.

Было ей очень одиноко на тёмном и пустом небосводе. И чтобы развеять тоску, стала гулять по миру Энлиса. Ей нравились светлячки в полях, что указывали путь, и пришлись по душе тёплые огоньки в домах людей. А больше всего полюбила она одну маленькую деревню.

Жил там златовласый стеклодув по имени Луор, чьи руки создавали дивные вазы и украшения. Каждую ночь спускалась Вечерняя Заря, чтобы полюбоваться игрой света на его изделиях. И была у мастера жена Инелис, с волосами чёрными, как вороново крыло. Мастерица она была не менее искусная — расшивала одежду разноцветными лентами, нитями и бусинами.

Однажды попался Инелис невиданный отрез ткани — тоньше шёлка и цвета морской глубины. Но ни одна из её бусин не подходила к столь нежному полотну. Все они были слишком тяжелы. Пришла она к мужу в мастерскую поделиться печалью. Увидела на полу россыпь капелек от стекла, что оставил нерадивый ученик. И тут её осенило! Попросила Луора сделать множество маленьких стеклянных бусинок.

Долго старался мастер, и вскоре они у него получились, лёгкие и чистые, как утренняя роса. Принялась Инелис вышивать долгими вечерами. На ткани расцветали диковинные узоры, появлялись звери и растения. Вечерняя Заря пришла в восторг, видя, как мерцают бисеринки в свете лучины. «Как бы я хотела, — подумала она, — расшить таким же сиянием всё ночное небо».

Так и текли дни в счастливом труде, пока однажды не грянула война. Всех молодых мужчин забрали в солдаты. Осталась Инелис одна. Всё так же вышивала она по вечерам, надеясь и дожидаясь мужа.

Через месяц наступила холодная зима. Дни стали короткими, а ночи — бесконечно длинными. И принесла вьюга страшную весть: Луор в плену, и ждёт его скорая казнь. В ту же секунду коса Инелис, чёрная как ночь, стала белой, как снег. Впервые она не взялась за вышивание, а лишь тихо заплакала.

Увидела Вечерняя Заря, что девушка не трудится, а слёзы её падают на драгоценную ткань. Поспешила узнать, что же случилось. Услышав о Луоре, загоревала было сама, но решила посоветоваться с сестрицей: «Милая моя, как же помочь любимым умельцам?» Утренняя Заря предложила: «Забери их к нам. Их ремесло станет украшением, а они — верными и добрыми спутниками».

Перенесли сёстры мастера и мастерицу к себе на небо. И теперь светят над нами две луны: Луор — тёплым золотым светом, а Инелис — серебряным. Украсили они небосвод тёмно-синей тканью, расшитой тысячами мерцающих бусинок-звезд. И теперь, даже в самую тёмную ночь, открываются нам удивительные узоры зверей и растений. Уже много, много веков...

~Шёпот за Стеной~

В те времена, когда мир был моложе, а пустыня — зеленее, стоял на перекрёстке караванных путей город Мадинат аль-Хани — «Невеста песков». И был он благословлён не дворцами, а источником «Джавхар» — «Родник Самоцвет». Вода его была жидкой магией, что делала ремесленников — великими мастерами, воинов — непобедимыми, а песни поэтов — пленительными. Город купался в силе источника, и с каждым поколением его жители забывали, что их величие — дар, а не заслуга. И в сердцах их поселилась гордыня.

А у самого сердца Джавхар священный сад отделял от города легкий беломраморный павильон. Его высокие окна были закрыты ажурными машрабиями[1] из темного сандалового дерева. Через эти сложные узоры, похожие на застывшие лозы винограда, в покои проникали лишь солнечные зайчики да обрывки звуков жизни города. За этой резной ширмой, скрывающей от посторонних глаз, жили в строгом уединении сёстры-близняшки, дочери правителя города. Одну звали Сакина, а вторую — Шадиа. С самого детства родители и жрецы скрывали их от мира, твердя одну и ту же сказку: «Ваша красота столь ослепительна, что может лишить рассудка смертных, а ваше присутствие — единственное, что удерживает источник от гибели».

Но таилась иная, подлинная причина их заточения. Родник даровал близнецам иной, страшный для правителей дар — слышать шёпот лжи. Любая неправда отзывалась в их душах фальшивой, режущей слух нотой. Чтобы «уберечь» их чистоту и скрыть способность разрушить все интриги власти, девушек заключили в золотую клетку сада. Со временем сами правители так срослись со своей ложью, что она стала для них правдой. И эта слепая вера родителей делала их слова чистыми для слуха дочерей, не оставляя места сомнениям.

Выросшие в вечном заточении, сёстры обрели иные дары. Сакина, лишённая суеты мира и полюбившая чтение в тени жасмина, научилась одним своим спокойным шёпотом усмирять бурю в самой мятежной душе. Шадиа же, воспылав любовью к музыке, тайком пробиралась в укромные уголки сада. Спрятавшись, она слушала, как пели удивительные песни торговцы и гости, приглашённые родителями на пир. Потом училась у ветра и птиц, и в итоге своим пением могла излечить любую раненую душу, вселяя надежду и мужество. Они стали теми, кем их изобразили родители, — но не притворщицами, а настоящими хранительницами чистоты и покоя.

И так они жили вплоть до юности — поры, когда звёзды горят ярче всего, а сердце жаждет узнать счастья.

Около сада всегда дежурила стража — молодые воины, избранные за свою преданность. Среди них были двое: Касим, чьё сердце было спокойным и верным, как скала, и Ясир, чья душа горела страстью и отвагой.

Однажды Ясир, томимый скукой караула, тихо пропевал песенку. Из-за резной машрабии в стене павильона послышался мелодичный смех, а затем тихий голос: «Ты слишком низко спел в этом куплете». Это была Шадиа. Так началось их общение.

Сначала это были робкие реплики. Но скоро ночные беседы у стены стали ритуалом. Целый год они говорили обо всём на свете.

Сакина и Касим вели неторопливые беседы. Она рассказывала ему древние легенды о созвездиях и философские притчи, которые вычитала из пыльных свитков. Он, в свою очередь, описывал ей простые радости — вкус лепешки, только что снятой с огня тандура, смех детей на улицах, сплочённость и братство воинов.

Шадиа и Ясир были подобны двум искрам. Она делилась с ним сложными ритмами и песнями далёких народов, что подслушала у гостей. Он поражал её историями о своей детской жизни в пустыне, о повадках маленьких лисиц и о том, как пахнет воздух после первого дождя и как ценна вода, что важнее золота там, где нет ничего, кроме песка.

Они не видели друг друга, но через стену делились мирами. Они шутили, спорили о пустяках и смеялись так искренне, что казалось, будто даже стены теплели.

И самое удивительное — за весь год их бесед сёстры никогда не слышали лжи. Ни в одном слове, ни в одной шутке или рассказе юношей не звучала фальшивая нота. Впервые они встретили души чистые и прозрачные, как родниковая вода. И из этой дружбы, рождённой в полной искренности, в юных сердцах проросла настоящая любовь.

Сёстры, познавшие первые порывы чувств, осмелели. Они умоляли родителей позволить им увидеться со стражами и уйти посмотреть мир, говоря, что те — люди чести. Но правители города, опьянённые силой источника, пришли в ужас. «Без вас Джавхар осквернится! Его сила иссякнет! Мы потеряем всё!»

И тогда родители и Верховный жрец пошли на чудовищную ложь. Они сказали Касиму и Ясиру: «Девушки отвергли вас. Ваша любовь — безумие. Они смеются над вами в своих покоях». А близняшкам, глядя им в глаза, заявили: «Ваши возлюбленные — предатели. Они выведывали у вас тайны, чтобы похитить и продать в рабство иноземным царям».

И тут сёстры услышали её — оглушительную, визгливую какофонию лжи, исходящую из уст самых родных людей. Их разум отказывался верить, но дар, впервые встретившийся с такой ядовитой неправдой, заставил их содрогнуться. Мир рухнул... Они плакали не только от горя, но и от ужасающего прозрения: вся их жизнь была построена на обмане.

Юноши, сокрушенные горем, отказывались верить в такую низость сестёр. В ту ночь, когда песчаная буря поглотила мир, Ясир вскарабкался на выступ стены и ухватился за узорчатую машрабию, чтобы перелезть внутрь. Дерево, столетия хранившее тайны, с треском поддалось, не выдержав его напора. И они с Касимом пробрались к девушкам в сад. Не для битвы — для одного лишь вопроса. Они хотели посмотреть в глаза тем, кому доверили свои сердца, и услышать правду. Это был не штурм, а отчаянная попытка докричаться до тех, с кем делились самым сокровенным.

Едва они ступили на землю сада, как из тени колонн их уже окружили жрецы и стража. Завязалась яростная схватка. В хаосе Верховный жрец, испугавшись раскрытия обмана, призвал древнюю магию Джавхара. Но магия, рождённая для благополучия, обратилась против всех. Яркая вспышка ослепила присутствующих. Когда же свет погас, Касим и Ясир стояли, обращённые в каменных стражей. Их тела стали неприступной бронёй, а сердца — вечно горящими углями обиды и невысказанной любви. Их разум был замурован в камне, оставив им лишь один приказ: не подпускать никого с оружием к источнику. Остальные — стражи и жрецы — обратились в прах, не выдержав мощи разбушевавшейся магии.

Сёстры, увидев, во что превратили их возлюбленных, вскрикнули от ужаса. Этот крик был полон такой боли и силы, что магия среагировала вновь. Чтобы они больше никогда не страдали от чужой лжи, а их истинный дар не был извращён, их глаза закрылись от мира. Ленты из тонкого муслима[2] скрыли земное зрение, даровав им прозрение души.

В тот же миг вода в источнике изменилась. Он перестал давать могущество. Отныне он мог лишь одно — очищать. Смывать чуждые чары, что использовались во вред, возвращая душу к её горькой и прекрасной истине.

Величие Мадинат аль-Хани рухнуло в одночасье. Лишённые своей магической опоры, жители не смогли противостоять времени и пескам. Город опустел и превратился в руины.

И теперь, среди безмолвных развалин, бьёт хрустальный родник «Джавхар». Его охраняют двое каменных стражей, в чьих сердцах живёт эхо великой любви и великого обмана. А у самой воды сидят две сестры-близнецы с повязками на глазах — Сакина, дарящая покой, и Шадиа, понимающая песнь души.

Они ждут. Ждут тех, кто придёт без оружия и обмана. Кто увидит в каменных исполинах не врагов, а жертв. Кто поймёт, что ключ — не в силе заклинания и оружия, а в простом и искреннем чувстве, способном поразить любую, даже самую древнюю ложь.

Говорят, тому, кто пройдёт этот путь, Сёстры укажут на воду. А испивший её получит шанс начать всё с чистого листа. Но существует цена за этот дар очищения, и назначит её сам Источник, когда придёт время.

[1] Машрабия — элемент арабской архитектуры, узорные деревянные решётки.

[2] Мусли́н — очень тонкая ткань полотняного переплетения преимущественно из хлопка, а также шерсти, шёлка или льна.

~Капля масла~

Случилась эта история давным-давно в сердце севера, там, где сейчас соседствуют два княжества-брата, а между ними — город, что и поныне процветает. Спереди — море, ветер, корабли и торговля, а сзади озеро — тихое, глубокое и такое холодное, что даже летом в него не суются без нужды, но для последних проводов — самое оно.

Значит, жили там два брата. Старший — купец Стемик. Ох, и жмотом он был, хочу вам сказать. Такие только раз в столетия рождаются. За каждый медяк боролся, так, как за мать родную, не стоят. И младший — Кетлик. Кузнец. Напротив, был смирён, прост, работал не покладая рук. Но однажды здоровье его подвело…упахался перед зимой так, что и не пришлось ему её встречать. Помер.

На севере как положено провожать? Правильно — в достатке, чтобы умерший был сыт и готов к новому пути. А чтобы Жнец мог душу найти, ему сигнал нужен — огонь погребальный. Без огня хоть всю вечность броди — не сыщешь. Так вот, надо значит собрать в дорогу: кашу, одежду, вещи дорогие сердцу и масла с сеном, чтобы как следует ладья разгорелась.

Ну вот, снаряжает Стемик ладью младшему и причитает «Ох, Кетлик, Кетлик, как же я без тебя?» А сам думает: «Так кашу вчерашнюю сложил, хлеб недельный — ещё не слишком чёрствый. Сойдет, если водой побрызгать. Одежду? Ну, можно и заплатанное положить, новую жалко. Вещи... а сердцу-то Кетлика что было дорого? Молот кузнечный? Вот старый положу, он хоть и треснутый, зато надежный. Меха кузнечные? Дорогие. Самому пригодятся. Ну и ладно, там оно не факт, что понадобится ему.»

Настала пора сена — а старшой его не закупил, жалко было. И масла…ох, это масло, из-за него то всё и случилось. Жадная натура так задушила любовь к брату, что стоял он и торговался сам с собою: «Масло прошлогоднее — пойдёт? — принюхался... запах легкой кислинкой отдавал — ммм… Или то, что позапрошлым летом купили? Оно, конечно, погуще было, но и подороже... Эх, была не была — налью из дальней бочки, чего добру пропадать.»

— Брат теперь не привередливый, — шепнул Стемик и плеснул на донышко. — Не до жиру, быть бы живу... там

Запустил погребальную ладью в середину озера. Жадина выпустил подожжённую стрелу, та воткнулась в дно ладьи и потухла. Он, думая, что опосля разгорится, пошёл домой. И тут, как назло, ещё морозы стукнули. Лодку слегка прихватило льдом, что даже если б могла — и не потонула.

Подходит день к вечеру. Стемик почтив память брата хорошей и сладкой медовухой лёг спать. Тепло. Мягко. Хорошо. Снился ему сначала склад его, забитый товаром: пряные травы, шёлк, серебряные украшения. Всё ходил, изучал, записывал. И тут — что-то из-за двери прозвучало. Старшой открыл дверь и видит, а совсем рядом озеро, всё в тумане, а в середине стоит брат, но кажется, что близко и так жалобно:

— Стемик, холодно мне, темно, страшно...

Старший брат аж подскочил во сне. Глаза распахнул, глядит: комната его, сам он на своей кровати, рядом печь тёплая и всё в порядке. Поругался — «приснится же такое» и лёг дальше спать...больше до утра ему ничего не снилось, одна чернота.

Наутро занялся он своими делами. Готовился к зиме и раздумывал, что может, и хорошо бы в тёплые края податься поторговать, а весной — домой приплыть. Пока рассчитывал все доходы и убытки от этого плана, уже и вечер наступил. Лёг он спать во вторую ночь. Ох, и не спокойно было нашему жадине. Снились галеры[1] и кнорры[2], набитые золотом…да только не плыли они. Тонули. Медленно, под тяжестью богатств.

И тут резко — Кетлик. Возник со своей маленькой ладьёй посреди тонущих кораблей и уже стеная:

— Стемик, страшно стало, жуть, что-то сковало меня, выбраться не могу. Замёрз, так что и пальцем пошевелить трудно.

И стоит весь синий, как лед под фирном[3].

Старшой в ужасе раскрыл глаза и всю оставшуюся ночь пролежал без сна. Только под утро глаза закрылись — и проспал он до обеда.

Прошел и этот день, на третью ночь всё повторилось. Уже ходил Стемик, спотыкаясь от усталости, а тут ещё, как назло, начал ему мерещиться фонарик в худой руке. После четвёртой ночи и вовсе стал видеть высокую тень в плаще. А в капюшоне — ничего, только мрак.

Уже на пятую ночь Стемик обложился всякими оберегами и травами. Только улёгся, как в комнате стало зябко. Хотя была печь горячая до черного дыма натоплена. Присел на кровати и видит: стоит фигура — высокая, чуть ли не в потолок упирается. Плащ чёрный бархат, по краям вышивка серебряная, как иней на ветках. На поясе серп, на пальце кольцо, а в воздухе рядом — фонарик, что мерещился последние дни. И огонёчек внутри маленький, колышется слегка. Вот так — с минуту —поглазели они друг на друга. Если, конечно, там во мраке есть глаза. И тут глубокий, низкий, но убаюкивающий голос произнёс:

— Стемик, тут такое дело: брата твоего Кетлика найти не могу. Туман у нас густой там — ни зги не видно. Ты бы что ли сходил по утру. Масла подлил. Да проводил как следует. А то потеряется его душа окончательно и будет всю жизнь за тобой ходить и корить за "любовь" твою братскую.

Сказал он эти слова, да и еще пальцем пригрозил, и ушел... растворился так же, как и явился…

Стемик так и просидел весь бледный до утра. А как лучи Гриана показались, побежал он покупать лучшее масло. И сена побольше у своей коровы забрал... сказав, что та и так в достатке — ей не убудет. Снарядил маленькую лодочку. Благо потепление недолгое пришло, а может, и кто другой постарался, но доплыл наш жадина до Кетлика без труда. Сено сложил, масла вылил, еще и мешочек с монетами кинул. Отплыл, зажег факел и поджёг ладью младшего.

В эту ночь спал Стемик спокойно. Любимый брат пришел во сне, обнял и попрощался. А выглядел Кетлик, как живой — румяный, счастливый и с новым молотом.

[1]Галера — деревянный военный корабль, использующий для передвижения преимущественно вёсла.

[2] Кнорр — один из типов деревянных кораблей, грузовое и торговое судно

[3]Фирн — зернистый лёд, состоящий из связанных между собой ледяных крупинок

~О Вороне и ягодах рябины~

На самом севере, где с мыса видны останки морского змея и Вечные ледники, стояло одно поселение. Ныне оно разрослось в большие земли, и прозвали те края Клайв-Кнав, а тогда было совсем маленьким.

И жил там ворон – мудрый и старый. Сенханом люди его звали. Любил он петь детям и взрослым, скрашивая долгую полярную ночь. А когда возвращался бесконечный день — трудился наравне со всеми, чтобы зима прошла в достатке.

Осень в тот год выдалась долгая и тёплая. Рябина горела красным так ярко, будто желала осветить весь север. Но за щедрой осенью пришла зима. Принесли её с севера духи Кайях Рёте — земле пришла пора отдыхать. В ту зиму их явилось больше обычного. Они ступали на лёд невесомыми шагами, лица их были скрыты ледяными вуалями, а головы венчали высокие рогатые кички, сотканные из инея и лунного света Инелис. И начали они свой танец.

Одна за другой засыпали реки.

Одна за другой укрывались снегом равнины.

Один за другим покрывались инеем дома и деревья.

И никто не замечал, что танец их становится слишком долгим, слишком глубоким.

А в это время на краю леса, у последней незамёрзшей протоки, билась Айлин — та, кого люди меж собой звали Малой Огненкой. Та, что приносит в мир тепло.

Летом она была огромной и яркой, осенью — уставшей и сонной. К зиме становилась маленькой, как воробей. Зарывалась в гнездо из рябиновых ветвей и спала до весны — чтобы разбудить природу и Гриана, когда придёт срок. Сенхан любил сидеть на крыше её гнезда и петь для неё. Айлин слушала его песни, и от этого угли в ней тлели жарче.

Но в тот год рябины не встречали её красным светом. Все гроздья, до единой, были скованы в лёд. И под этой прозрачной одеждой потемнели они, потеряв последнее тепло, в котором нуждалась птица.

Кайях Рёте слишком хорошо сделали свою работу. Они усыпили не только воду и землю. Они начали усыплять саму память о тепле. Ворон видел, как Айлин металась над лесом, и свет её с каждым кругом становился тусклее. Ещё немного — и она погаснет совсем. И тогда весна не наступит никогда.

Они не услышат слов — слова для них как треск льда под чужими ногами.

Они не увидят мольбы — лица их скрыты, а глаза смотрят внутрь танца.

С ними можно говорить только на их языке. И Ворон полетел к Зеркальному Озеру.

Кайях Рёте танцевали, когда он опустился на лёд. Их было много — скользящих, прозрачных, прекрасных и чуждых. Они не взглянули на него — для них он был лишь тёплой соринкой, упавшей на белый холст. Но Ворон не стал звать и просить. Расправив крылья, начал танцевать. Не так, как духи. Его движения были тяжёлыми, земными, неуклюжими. Но он смотрел на них и повторял. Становился зеркалом, вплетая своё чёрное тело в их белый узор — не нарушая, а лишь отражая.

Сенхан танцевал долго. Лёд под ним не трескался — принимал его.

И тогда духи замерли.

Они смотрели на него — все сразу, сквозь свои ледяные маски. Ждали. Потому что впервые живое существо не мешало, а присоединялось.

Ворон поклонился им, как кланяются старшим, и указал клювом на озеро, под которым ещё горели ягоды скованной рябины. Они всё ещё ждали.

И тогда он понял, чем придётся платить. Чтобы пройти к ягодам, нужно стать частью их мира. А в их мире нет места тёплому дыханию. Нет места песне. Нет места голосу. Ворон открыл клюв и выпустил свою песню в небо. Она взлетела серебристой нитью, сверкнула в лунном свете и навсегда осталась в северном сиянии, что горит теперь над ледниками. Он отдал духам единственное, что делало его голос красивым. И когда песня ушла, Кайях Рёте расступились и вперёд выступила старейшая из них. Коснулась тонким хрустальным пальцем льда — и там, где прошёлся её след, лёд стал прозрачным, а потом растаял, не оставив и влаги. Красная гроздь — последняя, настоящая, помнящая тепло — оказалась перед Вороном.

Поблагодарив духов, взял в лапы рябину и взлетел. Ворон направлялся назад домой, и горло его больше не пело. Только сухой хрип вырывался наружу:

— Кра! Кра! — и был тот крик как треск льда, как эхо утраченного дара.

И в этот миг из его глаза выкатилась слеза. Не от боли — от полноты. От понимания, что сделано и что потеряно. Слеза замёрзла на лету и упала на ягоду, блеснув крошечной искрой.

Он нашёл Айлин у последнего ручья. Она уже не светилась — только тлела, как уголёк в золе. Ворон протянул лапу. И та ягода, хранившая его ледяную слезу и отданную песню, вдруг вспыхнула мягким светом. Айлин стала такой маленькой, что рябиновой грозди хватило укрыться. Шагнула она в неё. Свернулась клубком и закрыла глаза.

Дыхание её стало ровным — сон спас её. А над лесом уже занималась настоящая зима — не убивающая, а убаюкивающая. Кайях Рёте танцевали где-то далеко, на своих ледниках, и танец их снова был спокоен.

С тех пор живёт Сенхан среди людей Клайв-Кнав. Только теперь он не говорит. Не поёт. Лишь кричит: «Кра! Кра!» — сухо и хрипло. Но люди слышат в этом крике всё, что нужно: и предупреждение, и благословение, и древнюю память о том, как ворон танцевал с духами и заплатил голосом за то, чтобы мир не уснул навсегда.

В его честь ставят идолы с рябиной в клюве.

В его честь вырезают узоры на дверях — чтобы Кайях Рёте помнили меру.

В его честь кричат «Кра!» на праздниках, когда провожают зиму и встречают первый луч Гриана.

И каждый раз, когда слышите за окном вороний грай — не спешите отмахиваться. Может статься, это просто птица ищет корку хлеба. А может — старый Сенхан всё ещё обходит дозором свои земли, проверяя, не забыли ли духи меру.

~Великая игра~

Откуда появился наш мир? И почему его зовут Энлис? Это не просто имя. Это первая магия, первое дыхание, первая игра. Первая игра, которая сотворила наш мир — мягкий в тумане, звонкий под дождём и такой тёплый от очага. Было это в ту пору, когда Вселенная была юна и слепа. Не было ни земли под ногами, ни неба над головой — лишь один сплошной и густой Мрак. И было в нём скучно. Так скучно, что сам Мрак зевнул — и выдохнул первый Дым. Не густой и едкий, а лёгкий, прохладный и такой забавный, что он тут же принялся виться в причудливые клубки.

А ещё Мрак зевнул так сильно, что заплакал от скуки. Его слёзы попали на нос самой Матери-кошки. Или, как мы, кьит'ши, её зовём — Пракошка. Она была самой первой Кошкой — огромной, игривой и бесконечно мудрой.

И вот, пробудившись от глубокого сна, посмотрела своими глазами-изумрудами… и удивилась.

«Ого! — промурлыкала она, и её мурлыканье стало первым звуком, который разошёлся по Пустоте. — Какие любопытные клубки!»

Так началась Великая Охота.

Первый прыжок Пракошки был лёгким и бесшумным. Поймав самый большой и плотный клубок дыма, прижала лапами к груди, обвила хвостом и стала мурлыкать, согревая. И пока она его грела, клубок становился Землёй — твёрдой и надёжной.

Второй прыжок был высоким и стремительным. Мать-кошка подпрыгнула за упрямым клубком, который норовил ускользнуть ввысь. Поймала его, подбросила лапой… и дым рассыпался на тысячи искрящихся брызг. Так из этого клубка родилось Небо с его облаками и зарницами, тучами и дождём.

А третий прыжок был хитрым. Пракошка затаилась, слушая музыку Дождя, и прыгнула не на сам звук, а на его эхо, которое пряталось в пустоте Вселенной. Но это эхо выскользнуло сквозь мягкие пальцы лап и разлетелось по новорождённой Земле. Разлетелось, чтобы позже стать шелестом листьев, пением птиц, шумом ветра в ветвях — голосами всего живого.

Но один самый юркий из клубочков дыма вечно ускользал от Матери-кошки. И так она разыгралась во время охоты, что на месте её прыжков создавались горы. Где присаживалась отдохнуть, вырастали дремучие леса. Потягивалась, и тут же простирались бескрайние степи. А там, где кралась, появлялись реки и озёра.

Устав от погони, Пракошка решила схитрить. И подозвала к себе самый яркий, самый тёплый клубочек, что прятался у неё за ухом. Разогрев его в своих лапах, она вдохнула в него своё мурлыканье, превратив в самую первую искру. А потом подняла наверх — на только что рождённое Небо.

«Лети, освещай и согревай, — промяукала она. — Я назову тебя Гриан. И будешь ты светилом и хранителем моего мира.»

Искра взмыла ввысь и разгорелась, став тем самым Грианом, что и по сей день освещает и согревает Энлис.

Очарованная игрой света и теней, Пракошка наконец-то поймала тот самый последний неуловимый клубок. Он дрожал у неё в лапах, переливаясь всеми красками, которые только можно представить. Мать-кошка свернулась калачиком на готовой Земле — под Небом, под согревающие лучи Гриана, под убаюкивающий шум лесов и журчание рек. И положив последний клубочек себе под бок, с улыбкой посмотрела на созданный мир.

И назвала она его «Энлис».

«Эн» — твёрдый, как земля под её боком. «Лис» — лёгкий и звенящий, как последняя неузнанная тайна.

Устроившись поудобнее, Пракошка замурлыкала свою колыбельную для последнего клубочка дыма. И её мурлыканье стало плодородной силой, что пробудила жизнь — из витков маленького дыма начали рождаться цветы и звери. А потом появились первые коты, а за ними и остальные — те, кому суждено было назвать Энлис домом.

А потом она уснула. И спит до сих пор.

Поэтому, когда вы видите туман над рекой, знайте — это остатки тех самых дымных клубков. Когда слышите стук дождя по крыше — это та самая первая музыка. А когда вам уютно и хорошо под лучами Гриана — это вы чувствуете тепло Матери-кошки. Любовь, которой до сих пор греет наш мир, своего самого главного и самого ценного «котёнка».

Мы, кьит'ши, помним это. Мы — дети игры Пракошки. И потому в наших лапах всегда есть ловкость для охоты, а в сердцах — мурлыкание, как нежность для самых близких. Мы храним её сказку. Ведь это — самая правдивая история из всех, что вы услышите. Сказка о том, как от зевка скучающей бесконечности — появился мир Энлис.

~Сказка о тоске и душе~

Знаете ли вы, откуда берутся настоящие реки? Вода, что бежит по земле, рождается в глубоких подземных ключах, высоко в горах или даже в болотах. Но сама река, её голос и характер — это душа, которая зовётся руханной.

Руханна — прекрасная дева, сотканная из чистейшей воды. Её песни способны унять любую тревогу, а прикосновение — исцелить любую рану. Но душа реки хрупка и ранима перед жестокостью мира. Без защиты её воды помутнеют, песня замолкнет, и река умрёт, оставив после себя лишь сухое русло.

И тогда сама природа послала им защитников. Не могучих воинов, а тех, кто искал в их водах свой дом — речных раков. Их долг стал беречь покой реки и очищать дно. И когда руханна видела самого доброго и чуткого рака, из её глаз падала слеза счастья и благодарности. Упав на панцирь, та застывала сияющей жемчужиной. Так рождался фарис[1] — благородный Защитник.

В те счастливые времена, когда воды Нэктеля были чище хрусталя, а долины утопали в зелени, текла река Анхалиб, что значит «Сердце Жизни». Её руханной была Ания. Волосы девы струились, как лунное серебро, а голос журчал, как песня.

Охранял её фарис по имени Раши. Его панцирь, цвета предрассветного неба, был украшен семью жемчужинами — семью слезами радости.

Каждый вечер Ания выходила на большой мшистый камень, а Раши поднимался к ней из глубины. Она рассказывала ему, о чём шепчутся ивы на берегу. Он дарил ей самые гладкие и прекрасные камушки, которые находил на дне. Звонкий смех речной девы заставлял светлячков вспыхивать над водой раньше времени и потом долго освещать ночные разговоры.

Но из глубоких трещин, оставленных чужими войнами, поднялась Серая Тоска. Она была холодным дыханием забвения, что гасит краски, заставляет забыть о песне и о любви. Постепенно она погружала в небытие природу Нэктеля, в вечный, безразличный сон. И добралась до Анхалиб.

И Ания укололась о её отравленные речи.

— Раши, — прошептала она, и голос её был похож на треснувший колокольчик. — Вода тяжелеет. Она забывает, как течь. Я забываю, как петь. Слышу голос тоски, который шепчет о том, что всё тщетно.

Сияние руханны померкло, а песни стали такими тихими, что Раши мог расслышать их, лишь прильнув к воде. Жизнь покидала реку, а вместе с ней уходила целительная красота.

Рак-фарис пытался сражаться. Он взбирался на самый крупный камень с краю реки и бросался на туман, рассекая его клешнями… но Серая Тоска, не имея формы, бесстрастно смыкалась вновь. Все его попытки были бессильны против равнодушия.

И тогда, глядя на угасающую Анию, Раши понял. Он не сможет уничтожить Тоску, но сможет стать для неё щитом. Его суть — верность. Он может принять яд забвения в себя, чтобы тот не успел отравить его любимую руханну.

— Ания, — тихий голос рака прозвучал с неслыханной твёрдостью. — На мне горят твои жемчужины. Пока они со мной, я силён. Я вберу Тоску в себя, и она не посмеет пройти дальше. Но тогда я впаду в глубокий сон, обратив всю свою волю на эту борьбу. А ты... ты должна вернуться в самое сердце земли, там, где мать всех вод. Усни там, сохрани саму память о свете. Пока ты жива — жива надежда, что однажды мир снова захочет услышать твоё пение.

Он обнял её в последний раз. Новая, горькая слеза Ании скатилась на его панцирь, но, не найдя в себе света… не засияла жемчужиной. Тогда Раши расправился во всю мощь и вобрал в себя всю муть, всю тяжесть, всю наступающую тьму. Его синие, переливающиеся доспехи почернели. Семь звёзд-жемчужин погасли. Медленно, словно придавленный тяжёлой ношей, он зарылся в ил на самом дне реки… и погрузился в каменный сон.

Ания, как угасающая мелодия, медленно растворилась в воде, уйдя в подземную колыбель родника. Лишённая своей души, река Анхалиб постепенно иссохла. Одна из самых красивых долин Нэктеля погрузилась в молчание и уныние.

С тех пор прошло много зим. Но старики в один голос твердят, что это не конец. Говорят, фарис Раши спит на дне высохшего русла. Под тёмным, окаменевшим панцирем он по-прежнему хранит семь своих звёзд — семь слёз счастья Ании. А сама руханна дремлет в сердце земли, храня память о жизни и чистоте, как спящее семя, ждущее своего часа.

И верят, что это случится. Но не от громкой магии, а от того, что люди снова научатся ценить жизнь. Не силой, а добротой. И искать красоту не в богатстве, а в чистоте маленького ручья и в слове, сказанном с любовью...

Когда их сердца снова станут вместилищем чистоты...

Тогда родник в долине Анхалиб снова забьёт из недр, принеся с собой лёгкий, как туман, образ Ании, и её забытая песня зазвучит вновь. Живая вода омоет окаменевший панцирь. Смоет грязь забвения, — и тогда семь жемчужин вспыхнут, как семь маленьких звёздочек. Раши проснётся, и его синие доспехи заиграют на свету всеми оттенками чистой воды.

Так и встретятся снова Душа и её Защитник.

[1] Фарис - имя в переводе с араб. «рыцарь», в мире Энлис используется, как титул

~Баллада о железных когтях~

Примечание автора: Эта баллада — не заумная сказка (которая должна была появится), а скорее кошачья шутка ;)

В старых свитках разрушенных библиотек Кьитширана, среди пожухлых карт и рецептов бальзама для шерсти, нашлась эта легенда. Горыян (а ему можно верить, ибо старый кот врать не станет) утверждает, что её пели первые кьит'ши. Легенда объясняет, почему Коты считаются хранителями Энлиса: они защищают жителей мира от глупости.

Когда был юн и дик наш свет, А с ним и глупый род, За людом смех летел вослед, Как колкий хоровод.

И вот, зевнув, Мать-Кошка изрекла, Махнув слегка хвостом: «Спасти их — долгая игра, Учителя мы сделаем котом».

[Припев] Мы — кьит'ши, мы — дети игры, С когтями из прочной стали и хитрым умом. Расскажем легенды, что в нас рождены, Чтоб люди умнели ночью и днём.

Дарованы нам когти из стали, Чтоб резать абсурд, как плотную ткань. В сражениях слов мы языки закаляли, И нет для глупцов опаснее ран.

Люд всё строит, люд всё рушит, Вечный их удел. Ну, а кот им души лечит, Мурлыча свой напев.

И когда свершится всё на свете, И закончится последняя война, Мы с людьми отпразднуем все вместе С песней, где глупость не слышна.

Записано для памяти и сохранения устных преданий главным хранителем Хурмысом.

345 г. до разрушения Великих гор