Сказки Косына Гвора. Сказ о мести женской славной
Глава 1
СКАЗАНИЕ О МЕСТИ ЖЕНСКОЙ СЛАВНОЙ
Я тебе так скажу, бел-человек! Я твоих Шакспиров и Пушкиных не знаю, а сказки сказываю, как мне самому их мамка с батькой напевали. Вот ни на ноготок не прибавляя. Сварга мне в том заступница! А если кто такие сказки тебе где уже рассказывал, то, ведь, так и должно быть, что в одном месте случившаяся особенная история начинает по свету ходить, будто ей свои ноженьки приделали. Ходит по людям, в глаза заглядывает, души пробуждает. Порой, бывает, не по одному даже разу в один и тот же дом стучится, да с разных губ срывается. Потому что сказка – она для того сказывается, чтобы мы супротив тьмы в себе заслон поставили, вериги надежды на себя надели. Тем и спасёмся, когда последнее время настанет. А пока – слушайте, что расскажу…
А расскажу я вам о мести женской славной. И не кривите носы-то, а то так и останутся – скривленными! Бабы-то – они, ведь, мудрые. Только мудрые так, что умный промолчит, а дурак и не поймёт и не заметит, как им вертеть начнут!
В стародавние времена жил на местной земле настоящий блаженный. В те-то времена далёкие блаженные только пришли на землю, Каменной Водой умытую, да прахом и костями посеянную. Работёнки у них ещё было – тьма! Только и делай, что день за днём, без продуху в степи траву взращивай, да людей мири и врачуй – где тела, где души. Вот и тот блаженный – юный Саль, внук пришедшего на эту землю владыки, очень старался своих верных не оставить без благодати, да землю жизнью поразить. Но время шло и нужно было ему и мужество своё пытать отцовством. Потому ему девиц из разных родов благих, поклонившихся на служение Салю, предлагали. Да ему всё – не то да не так! С кем и потешится, а приплода – нет как нет! Грустилось ему – аж до суховеев неурочных! Потом нашли одну, что его сердце заставила расцвести весной. Свадьбу сделали. Спустя пару месяцев понятно стало, что дева животом прибавилась. Обрадовался Саль. А девица оказалась в нутре своём – сухостой дурной! Заблажила под пузо-то. Стала часто то плакать, то кричать, то гневаться на людей. Служащих и верных под бич отправляла по малейшему поводу да и без повода, а по хотению одному. Саль молчал, лишь хмурился, но ждал – принесёт сыночка и станет доброй дева, перебеситься. Ан нет. Разродилась, да обычным мальчонкой. Саль его как сына готов был принять – что ж, поделать, не против судьбы же идти? Решила так Сварга-мать, что нужно воспитать бездарного – воспитаем! Но пригляделись верные да и с ужасом признали, что сынок-то родинками – весь в старшего конюшного!
Вот удар был для Саля!
В гневе погнал он деву в степь – на смерть к шакалам! Конюшного хотел люто покарать, да тот раньше сбежал и с собой покончил. Род девицы на самое низкое служение пошёл. Хотел Саль и младенца утопить, да не поднялась рука. Глянул на сморщенное личико и понял, что в мир пришла старая душа. А значит, есть что сказать ей этому миру. Велел отдать его в Красный Храм на воспитание и отмерил на шестнадцать лет воды живой – для здоровья и силы. Пусть и плод греха – но ещё, ведь, и плод двух родов! За всё доброе, что видел от тех родов Саль – душу мальчика простил.
И с тех пор стал угрюм и несчастен. Искал себе жену под стать, да всё только тешился, без надежды оставаясь.
Но однажды ехал он со своими верными по земле вольного благого рода. Были в те времена такие, кто ещё ни к кому службой не присоединился – кому боязно было идти под блаженную руку, кто в тоске хотел лишь довлачить свою жизнь, а кто и вовсе людей сторонился, прошлое и будущее своё хороня.
Вот по такой земле вольного рода и ехал Саль со своей охраной из верных. Да и захотел водицы испить. Прибыл к деревеньке вольной, скрыто, одетый как прочие верные. Попросил воды – так ему местные не отказали, в деревеньку пустили и дорогу к роднику указали. Пошёл Саль с верными к тому источнику, а там стоят три девицы, воду набирают – черпают черпачками мелкими из мелкой лужицы, с камушков осторожно водицу набирают, да в вёдра переливают и ждут – когда снова нажурчит родничок довольно, чтобы набрать, не поскребя черпачком по дну, да не подняв песок и грязь. Попросил он у них водицы напиться. Ни одна не отказала гостю!
Взял у первой черпачок. Попробовал и сказал:
– Солона-то водица! Солью, поди, полна.
Взял у второй черпачок. Попробовал и сказал:
– Сладковата водица! Мёдом, поди, полна!
Взял у третей черпачок, глотнул и выдохнул:
- Ах, хороша водица! Пресна! Жизнью полна!
Глянул на девицу третью и спросил:
- Как зовут тебя, девица?
- Ксавья, - ответила она. – А по-простому Ксаша.
Он и руки распахнул:
- Поди ко мне, Ксаша! С тобой лишь смогу утолить я жажду мужества!
Но она назад шагнула, ногой притопнула:
- Да как можешь ты, гость! Водой нашей скромной покормился, хоть нам самим воды мало, а теперь в благодарность руки распускаешь?! А как позову отца и братьев!
Глядит Саль – бегут с домов благие тутошнего рода! Оружные бегут! Да глаза у них – как сталь!
Верные Саля враз свои мечи из ножен подняли – защищать блаженного своего. Ох, быть побоищу!
Засмеялся тогда Саль и руки вскинул:
- Не с пустыми я руками, - закричал он. – А с полными! Не для объятия, а для дарения! Не удержать моих подарков и всем твоим родичам!
В небесах тучи заходили – чернее чёрного! И дождём ухнули враз! А родник забил – аж вода поднялась струей по крыши!
Но тут же оборвал эту водную благодать Саль – ведь большая вода для иссохшего мира – как целый воз хлеба тому, что давно не ел – только гибель несёт.
Охнули родичи Ксавьи – а вокруг уже в пустынном их краю цветы лежат скороспелые, благодатные – по всем полям, по всем крышам расстилаются! Поняли они, кто к ним пришёл. Опустили оружие в землю и сами на колено пали – владей нами, блаженный!
Конечно, родичи отдали Ксавью владыке. За благодать, за воду, да и попросту в благодарность – ведь взял Саль их землю под свою руку и пообещал ежегодно по весне дарить жизненные силы их источникам, подводя к ним чистые воды земные.
Увёз Саль Ксавью в свой дворец, отвёл в женский дом. Позвал женщин – чтобы мыли-купали, косы ей расчёсывали да одевали в чистое, да кормили-поили, как положено перед первой ночью. Ну и чтобы молодой да чистой девице подсказали – что да как делать. А сам пошёл с верными праздновать – уверен был Саль, что нашёл себе ту самую, с которой захочется воду заживлять, да небеса держать на своих плечах.
Под ночь пришёл он за Ксавьей в женский дом, взял её за руку и скромную, послушную, от волнения и трепета едва дышащую, повёл в свои покои. Закрыли за ними покров и даже душехранитель верный поверил, что девица та - любовь его хранимого, и вышел. Остались они одни в темноте под приглядом Сварги.
Не спали в ту ночь благие. Ходили дозором, хоть тому и причин не было – всё думали, всё маялись – а будет ли толк? Страшились, что снова Саль обманется в надеждах. Или пустая девка окажется. А если ещё и с кем приблудится… совсем тоска красная!
Дело к утру шло, и тут от дворца во все стороны – до горизонта дальнего! – марево благодатное ударило! Полетело неостановимо со скоростью грома в майскую грозу! Кого коснётся – дыхание перехватывает и колени подгибаются. И жизнь сразу словно мёдом живым полнится, и счастье такое окрыляющее в сердце вонзается словами неописуемое! Силы прибавляются, раны сами истончаются, в телах бодрость и сила кипят, как брага! То благодать была от блаженного, познавшего истинное удовлетворение ночное с юной девой.
Такая Ксавья оказалась искренняя в своих послушании, верности и нежности, что той своей внутренней искрой зажгла в блаженном желание осчастливить весь мир! Так и сейчас-то не каждая может, а уж в те далёкие времена, когда блаженные только сходились с благими девами такое и вовсе было редкостью…
На следующий же день Ксавью Саль объявил своей женой. Было гуляние, было празднование. После Ксавью он оставил в доме хозяйкой, как от начала времён и положено. А сам стал на весь день, а то и больше, убывать по делам пограничным, судебным да блаженным, возвращаясь к своей молодой жене только для ночного отдыха и обнимания.
Ксавья вела себя, как будто всегда тут жила и всегда была подругой блаженного – оказалась и примерной женой, и хорошей старшей для верных. Стала она не только хозяйствовать по двору и ближним землям, но и принимать от обиженных жалобы, давать милостыню от щедрости и помогать в молениях грешникам. Верные её полюбили и стали поклонами встречать, будто и она – блаженная!
С надеждой благие присматривались каждое утро, как выходила она из своих комнат – не станет ли заметен живот? Спросить-то тишком не у кого – одна Ксавья прибыла во дворец, не было у неё тут ни подружки, ни бабки-помощницы – скуден был её род, вот одна и прибыла. Но она не роптала, всё сама делала, со всем справлялась. И когда увидели благие, что стала Ксавья чаще надевать широкую тунику, скрывая тяжесть, и учиться ходить уточкой, в раскачку, чтобы беречь в себе животворные воды, то обрадовались – будет дитя у Саля!
И лишь в женском доме бабы ходили злы и обижены. Эк, ведь, получилось - не со своей земли взял жену себе владыка! Столько девок ему подкладывали, столькие возле плясали, изгибались, вились, как водная лилия в течении, а он – Ляд тебя дери! – взял себе вольницу с ничейной земли и ничем не проявившего себя рода! Да ещё и такую гордячку, что ни до кого ей и дела нет, ни с кем не сходится, никого к себе подружками не зовёт, богатствами не наделяет. Да и ещё и – стыдобища для жены блаженного! – с грешниками вместе молится, да сама на себя вяжет-шьёт и одежды носит простые, без красот небывалых, без серебряной вышивки. Ногти не отращивает, бровки не пощипывает, на губках уголочки не рисует, щёчки не красит соком. И даже на запястьях её, говорят, пушок растёт! Значит, на ногах и промеж них и вовсе густо! Виданное ли дело! Позорище одно! - так думали бабы.
Каждый день бабы собирались в доме – кто прядёт, кто готовит, кто шьёт, кто вяжет, кто мелет, кто вышивает – а всё об одном языки злые треплются, о том, что Ксавья эта – девка гулящая. Иначе бы так быстро под Саля бы не легла, да и легла бы – неумехой оказалась бы и такую благодать ночную не вызвала! Вот такая мысль женская – злая до острая.
А раз решили они для себя, что жена владыки – краснодушная блудница, то недолго и доказательств поискать. А не нашли – так и придумать можно или подложить что незатейливо. Тут ведь дело-то несложное, если умеючи да знаючи. И, ведь, всё – с добрым намерением, по зову сердца, от души – чтобы спасти владыку блаженного от злой змеищи, лишь притворившейся доброй и верной, а на самом-то деле… Лишь из побуждения светлого, доброго, благом полного девки да бабы с женского дома решили извести Ксавью и её плод.
Не зря в народе говорят: обида глаза застит, так и благо очернит, и дурь осветлит!
А бабы злые да обиженные, пока она с пузом ходила, вот что сделали.
Тут по делу пустяшному, по ведьмачеству домашнему с приворотами-отворотами да гаданиями взяли как-то стражи порядка старушку-краснушку и двух её дочерей. К тем простолюдицам пришла в казематы благая жена да и втихую им сказала – я вас от гнева сарского закрою, а вы сотворите жене владыки страшное обвинение, чтобы погнал её наш владыка, чтобы не был больше под её, змеиным, приглядом! Дело, ведь, известное – благим врать Кон не велит. А простолюдцам проще - на небесном суде ты-то за всё ответишь, но небесный суд – он ко-о-огда ещё. А сейчас над тобой только суд людской, а на нём простолюдцы и врать горазды – то дыба нужна, то блаженный пригляд, чтобы распознать ложь.
Старушка-краснушка ретиво взялась за дело, всё продумала, дочек своих в план посветила. И сотворили они недоброе: одному одно сказали, другому – другое, а третьему велели тайно подложить вещь, а четвёртому и вовсе погулять по саду в ночную пору под комнатами Ксавьи…
И пришло как-то старшему благому, командиру личников-охранничков Саля, письмо от неизвестного. А в том письме и сказано, что Ксавья та гулящая, что её с простолюдцем в саду под утро видали, что она-де с ложа горячего от владыки втихаря сбегала к своему полюбовнику…
Благому – позор да стыд! За Ксавьей-то присмотра никакого не чинили – так она хороша была, так верили ей, да и повода не знали! Командир личников-охранничков боялся с тем письмом идти к Салю, да пришлось!
Саль обомлел. За голову схватился. И бросился к Ксавье.
Метался, искал по комнате. И на балконе её нашёл обронённый мужской кисет.
Саль в неистовство впал. Потерял волю над собой от обиды страшной и горя! Так тяжек стал для него второй удар предательства в его жизни!
В те-то времена не знали ещё о веригах достойных – из металла сделанных бус, что вправляют себе владыки в тело, чтобы умирять свою плоть и приучать сдержанности гнева… Оттого Салю нечем было свою ярость умалить…
Взялись над городом тучи, начала стихия бесноваться – так чёрная благодать владыки истекала из него. Люди бежали, прятались в домах и молились богам.
Но Ксавья пала перед Салём, взмолилась и стала говорить ему доброе и ласковое, постепенно отвращая его сердце от ярости. Взяла его ладонь и положила на свой возросший живот, пообещала наследника…
И стала рассеиваться тьма в глазах владыки, и затихать буйство стихии над городом…
В ту ночь долго они мирились в своей спальне. Так, что и душехранитель, сидя у порога, смущённо опускал глаза.
И снова меж ними был лад и доверие. И ждали она наследника.
Только бабы в женском доме ещё больше озлились, что Ксавья смогла найти утешение для Саля и сердце его к себе так сильно привязать. Завидно было глупым…
Ну и по тому времени, как живот-то у Ксавьи и стал большим и тяжёлым, всё дурное и случилось.
Срок ей подходил уже. Знаете, поди, простого дитя баба носит под сердцем девять лун, благого – десять, а блаженного может и больше носить, потому как зреет самый роскошный плод дольше… Вот Ксавье девятый месяц-то тяжести и шёл.
Ходила она осторожненько, подол придерживала, да вниз не смотрела, чтобы не перегибаться, живот свой огромный не напрягать – боялась сбросить раньше срока. Да не вынесла.
То ли по недосмотру, то ли ножки подкосились, то ли дело тут в том, что в бабьем доме за ночь до того долго шушукались, но так случилось, что упала Ксавья, как вышла из своей комнаты поутру. Ковёр сложен оказался так, что ножкой запнулась…
Пала. Благие стражи к ней ринулись в ужасе. Глядь, а воды жизненные текут на каменный пол…
Ох и суета поднялась во дворе!
На раз подняли благие Ксавью на руках и бережно-нежно, как на перинке и быстро, как пёрышко ветром, донесли до бабьего дома и позвали опытных в рожальном деле старух.
Саля призвали к городу трубами из далёкого выезда, да он не успел – раньше, чем прибыл, над дворцом младенческий крик зашёлся. Родился наследник!
Сынок маленький получился, да на дитя не похож – весь, как изюм сморщенный, кожа тёмная, в провалах почти синяя, а волосы клочками тёмными по всему телу! Так, что увидели его старухи и, молясь, побежали из дворца – как бы не бес родился!
Но Ксавья, как ни была слаба, а озлилась на нянек, сама поднялась, сама пуповину отрезала и дитя слабенькое на грудь взяла, к себе, к голой коже, плащом привязала. И накинув на себя и него тунику, пошла к людям, показать наследника.
Саль к ней ринулся. А ему навстречу бегут рожальные бабы да старушка-краснушка! И орёт, что дитё наблуженное, да нечеловеческого вида и поведения.
Вспомнил владыка свои тревоги, вспомнил прежнюю жену, вспомнил обвинения, что были против Ксавьи… И не сдержал своих страхов - впал в отчаяние и ярость!
Тяжкие смерчи поднялись в степи и ринулись на пригород. Тучи жирные, начинённые молниями и громами, пошли с реки боевой поступью. Зашаталась земля, завыл ветер и закричали всякие живые твари вокруг – шакалы завыли, птицы заверещали, крысы в писк, туры в рёв, люди в крик…
Стоит владыка – сам не свой. Бел, как мел, волосы – как соль сверкают, как змеи шелестят и шевелятся над головой. А кулаки сжал – аж вокруг воздух дрожит! А глаза горят Красным Пеклом – не подойди!
Благие отступили, закрываясь железом серебрёным, единственно способным хоть чуть сбавить удар чёрной благодати да и сквозь это железо пробирает их такой чернотой, что почти сваливает с ног. Душехранитель немощным упал за спиной своего владыки – так силён оказался удар мрака. А простолюдье в городе и вовсе рассудок последний потеряли – от страха и боли только выли и катались по земле. Всех ударила чёрная благодать!
И лишь Ксавья вышла к Салю и дошла до него, словно лодочка против течения – закрывая лицо и ребёнка одной рукой и щурясь против гневливого марева.
Ломала руки Ксавья, плакала, молила о вере и клялась страшными клятвами перед Сваргой, что невиновна.
Но осталась неуслышана. Саль, роняя пену со рта, лишь прошипел сквозь зубы:
- В мёртвые воды паскудницу!
Благие – что делать! – схватили Ксавью с младенцем в охапку и с глаз блаженного владыки – долой! Быстрее, быстрее – на берег реки Вольи – большой, широкой да мёртвой, куда не погляди. Её поверхность и сейчас-то пятнают радужные тени мертвечины, что идёт к нам с верховодий, где мёртвые земли, а уж по тому времени и вовсе была она полна жирной и тяжёлой воды, в которой и рыбе съедобной не водиться, и птице не присесть на волну.
Прыгнули в быструю ладью, Ксавью с младенцем под мачту посадили, и сами на вёсла налегли – быстрее! Быстрее! Мир спасти!
Марево бесится над городом. Марево волну разгоняет. Марево из туч сыпет молнии. Мрак! Жуть! Шторм!
Выплыли на ладье на середину мёртвой реки Вольи. И глядят на Ксавью. А та над младенцем склонилась, прячет малыша под грудью от брызг, от ветра, от молний и смотрит вокруг с отчаянием. Жаль безмерно стало благим жены владыки. Пали они перед ней на колени, склонились до дна пляшущей на волнах ладьи, прося прощения и предлагая ей спрятаться на лодке в трюме. Говорили, что вернутся, скажут владыке своему, что сделали тёмное дело, а её отвезут подальше, чтобы жила где-нибудь тихо да растила себе дитя тихо, неприметно…
Ксавья оглядела их, брови свела и сказала:
- Как же вы, благие, столько времени мы вместе шли, а вы меня предательницей своего владыки считаете?!
Ответили тогда благие:
- Нет, матушка! Не обвиняем тебя в блуде! Не виновна ты! Наговор это!
Тогда она второй раз спросила то же самое:
- Как же вы, благие, столько времени мы вместе шли, а вы меня предательницей своего владыки считаете?!
Не поняли её сперва благие. Тогда она выпрямилась и с дрожью в голосе сказала:
- Благо дарю вам за службу. Дальше я сама…
Поднялась в полный рост, прижала малыша к себе крепче, да, как была, бросилась с борта в мёртвые гуляющие волны.
Никто и остановить не успел.
Поняли они тогда, что обвиняла она их не в том, что поверили в её вину, а в том, что они, - верные, клятвы дававшие - чуть не предали своего владыку, а она предательницей не стала – всё выполнила сама, как велил ей супруг!
С тяжким сердцем вернулись благие в город.
Ураганы развеялись, но светлее не стало. Владыка из ярости потерял сознание, а, как очнулся, так впал в тоску, от которой солнце закрылось густыми тёмными тучами… Саль горько и тяжко переживал, так, что благие и не решались ему рассказать о последнем шаге его жены, только доложились – так и так, выполнили, что сказано. Всё.
И стали все дальше жить. Саль безмерно тосковал и стал чахнуть от такого удара судьбы. А благие держали языки на замке, чуя, что, расскажи сейчас владыке о последнем шаге его жены, так как бы хуже не стало…
Никто там не знал, что случилось с женой владыки. И мы не знаем – не сохранила молва народная, а, может, Ксавья не рассказывала, а, может, и не помнила, потому что слаба была и от отчаяния сама не своя. Ведь в стихии, которая разбушевалась на реке от ярости владыки, Ксавья должна была погибнуть, упав за борт. Лишь чуть бы побарахталась обессиленная да потонула бы в шторме. Но лишь младенца коснулась противная вода, как случилось чудо.
Одни сказывают, что ветра так задули, что оголили дно тонкой тропой и подняли воды по обе стороны от него стенами прямой дорожкой до другого берега, подальше от Саля… Другие говорят, что Ксавья, прижав к себе дитя, пошла по воде, как посуху. Кто-то бает, что и вовсе глаза она закрыла, а открыла уже в другом месте. Есть и такие, кто с пеной у рта доказывает, что Ксавья, родив особое дитя, и сама стала особой – сильной такой, что и вода мёртвая её не брала! А воли-то и упорства ей своих хватало! Вот и поплыла она, одной рукой гребя, другой младенца к себе прижимая – через всю бурю-шторм, через страшные волны мёртвой воды, да на другой берег. Только думаю, это было бы чудо из чудес, если бы так случилось.
Мне думается, что верно случилось так, как мне бабка рассказывала…
Только Ксавья в воде оказалась, как вырос под её ногами хребет придонной страшной рыбины – хищницы с кривыми зубами и вытаращенными глазами, с полосами на боках, да таким хвостами, что можно ладьи топить. Извернулась та рыбина, открыла пасть и – хвать! – всю Ксавью и её младенца на язык взяла. И понеслась рыбина в даль далёкую – на другой берег да выше по течению. Туда, где стояли запретные Жиги – священные горы, в которые нет ходу живым, а только мёртвых хоронят в дахмах на берегу. Принесла рыбина к берегу Ксавью с сыном, рот отрыла – выходи, мол!
Та и вышла, по языку через кривые зубы перешагнула, ухнула в воду по пояс, да пошла к берегу, держа под сердцем самое важное своё сокровище. А поднялась в горку, обернулась – нету рыбины. Только волны ходят, только дождь тоскливо капает, только холодный ветер гуляет.
Холодно. Страшно. Больно.
Горячка охватила Ксавью. Сыну кричащему грудь сунула, и пошла, дрожа и шатаясь, вверх и в лес, где надеялась, что зверь какой рыскучий её жизнь тоскливую прекратит. Ну, или от ветра ущелье спрячет…
А как поднялась – глядит, а там на площадке лежат мёртвые. С десяток мужиков суровых лежит, кто как – кто распахнув руки, кто скорчившись, кто с ужасом на лице, кто со злобой, а кто со страданием. А под деревом лежит девушка молодая. В бронях, будто воин, в кольчужном шлеме и с добрым мечом под рукой. Лежит окровавленная, едва дышащая.
Подступила к ней Ксавья, задумалась. И почуяла, что неспроста так Сварга-Мать Небесная распоряжается. Кормя сына у груди, Ксавья села у воительницы и стала ей раны врачевать, насколько сил и умения хватало. Сняла с неё сталь доспехов теснящих, травы нужной пожевала – шарики в раны сунула. Чуть не весь плащ изорвала, затыкая кровящие разрезы. Не было у неё с собой ни шовных инструментов, ни лекарств, да и того хватило – кровь униматься стала.
А Ксавье вовсе худо сделалось – после родов, после мёртвой воды, да в холоде и тоске… Прилегла она рядом с воительницей беспамятственной, сына промеж собой и ей положила, и поняла, что больше не встанет – тут и придёт ей конец. Дрожа от жара и холода, прикрыла сына подолом и замерла, потеряв последние силы.
Но ты была б злая быль, а не добрая сказка, если бы Ксавья так и померла бы. Не рассказывали бы о том, не трещали языками, не обнадёживали бы баб, оставшихся наедине с младенцами и бедой неверия и бездушия, если бы не случилось тогда Ксавье неожиданной помощи. Такова Сварга-Мать, плетущая наши судьбы – где с нас спросит, где подарит. А на выходе, глядь, а всё ровненько у неё на весах – сколько от тебя добра получено, столько и тебе дадено. А если больше чаши ты добра дал, то и тебе – держи сверху – прибыточек!
Непростая та воительница была, а дочь старшей властительницы – авы - древнего народа Амазани, что пришли к Жигам из Арзы и встали на пороге владений Саля, в межевой земле.
А знать вам надобно, что амазани – народ гордый и свободолюбивый, но, как и их сородичи арзяне, живут своим укладом, в котором главные деле и правление принадлежит только женщине, а мужи её могут командовать лишь по хозяйским делам – охоте, добыче, пахоте. Вот одной из женщин-управительниц и была юная воительница, лежащая без сил и сознания на земле священных Жиг. Ходила она по там по надобности лекарской, за травами, но наткнулась на злое сборище дурномыслов. Дала бой, да не ушла с него. Многих побила, но и её уложили… И не было у неё уже сил совладать с кровопотерей – покинуло её сознание и осталось только истечь кровью и затихнуть.
Конечно, наследницу своей владычицы искали уже боевые отряды! А как вышли на поляну под горой, то увидели невиданное зрелище. Лежат чужаки, покошенные. Лежит их воительница в обнимку с местной женщиной, а меж ними пригрелся, ножками-ручками шевелит младенец новорожденный. Да смотрит серыми мудрыми глазами с укоризной – что ж вы, стражнички, припоздняетесь, заждался я вас уже!
Бодро подхватив раненных женщин и младенца, люди амазани на рысях по горам доставили их в свой стан. Там занесли в шатёр к старшим владычицам и положили на ковры. Умелые лекарки лечили-зашивали-заговаривали раны и горячечную кровь обеих женщин. А малыша отдали в руки старшей водительнице, аве Барихе. То непростая женщина была, а полукровная – дочь блаженного и благой. А имя её значило «прикосновение», потому чтоб видела она и чуяла оба мира своих родителей. Увидела она малыша, к себе прижала, улыбкой озарилась и заворковала с ним, занежилась, чуя себя бабушкой по крови. И малыш с ней притих, умаявшись да настрадавшись, легко заснул.
Ава Бариха вышла к своим ближним и показала им малыша, сказав так:
- Сварга-Мать послала нам истинную блаженную душу! Станем ему добрыми верными и больше никогда не будем знать безводия!
Стражи их рода – достойные мужи-защитники – поклонились маленькому спящему комочку и приоткрыли свои вены на запястье, скрепляя кровью свою клятву. Для малыша нашли кормилиц и добрых нянек, определили лучший шатёр и поставили охрану.
Владыка же Амазани, ава Бариха, вошла к беспамятным женщинам и долго смотрела на них, размышляя. Знала она, что в руки ей пришла огромная сила – блаженный младенец! И что вырастить его – дело теперь всей её жизни. Но и знала, что не она – мать, а вот эта несчастная женщина, горящая в лихорадке послеродовых мук. И легко было взять нож и остановить её мучения, став единой матерью для малыша и увезя его далеко-далеко, чтобы никто из местных мужей, вдруг опомнившись, не смог отобрать назад… Но то были мгновения слабости владычицы. Хорошо знала ава Бариха путь Кона, верно ведала, как плетёт Сварга свои нити в ковре мира и потому скрепила свои малодушные мысли крепким замком воли и сказала лекаркам-шаманкам у постелей своей дочери и неизвестной юной матери блаженного дитя:
- Лечите их со всей страстью своих сердец! С этого дня – они смертные посестры на крови и воде, что вместе подошли к смерти и держась за руки от неё отступают. Вместе своими горячечным теплом они сохраняли жизнь блаженного малыша. Вместе будут его матерями. Ведите их назад! Им место рядом с их сыном!
Лекарки склонились и приняли её волю. И были расторопны, терпеливы и радетельны – и спустя несколько дней силы стали возвращаться в женщин.
Тогда-то, лёжа рядом, они и познакомились, зная теперь друг друга сёстрами по крови и воде. И дочь владыки назвала своё настоящее имя – Акош, что значит белая водная птица.
Владычица Амазани принесла им младенца и Ксавья и Акош вместе дали ему имя Гвид, как положено для блаженных – короткое и наполненное силой.
А как они поднялись, сил наполнились, то стали решить, как жить и выживать.
Племя Амазани должно было двигаться дальше, к намеченным им южным землям. Но и Ксавья не хотела уходить далеко от своей земли, а посестра её не хотела оставлять её, да и старая владычица видела руку Сварги в обретении блаженного младенца в этих местах. Потому порешали так: на этой земле останутся обе девы и их малыш под защитой боевой силы племени и многих женщин, которые бы захотели присоединиться и начнут здесь новую жизнь, новый род – амазани с блаженным правителем!
Остались с Ксавьей и Акошью несколько сот человек, что по тем временам сила немалая. И начали обживаться в повершье Жиг, там где Волья только-только свой крутой нрав показывает и взбрыкивает кольцом. Ксавье и Акоши было много о чём позаботиться вместе и всё у них получалось хорошо, слаженно, будто и вправду были сестрами. Да и то – бывает родные сёстры так не сдруживаются и так вместе дело общее не могут сделать, как это у них получалось!
Под их заботливым приглядом и умным правлением встал в удобной долине городок, скрываясь за холмами от реки и берегов.
Стали они там править, судить, лечить страждущих телом или духом. Стали к ним приходить люди с разных ближайших земель, что не пошли ещё под Саля или какого другого правителя – кому далеко до блаженного было, кто не почитал его за мудреца, а кому над собой хотелось видеть лишь женскую милосердную руку. И стал городок их расти.
А когда людям вынесли блаженного ребёнка, то люди прониклись страстью к нему. Потому что за первые же месяцы жизни младенец блаженной крови сильно поменялся, дозрел на добром молоке и тёплой ласке двух матерей, добрал всё, что должен был, если бы родился в положенный срок – тёмная кожа стала белее белого, волосы на теле пали, оставив после себя светящийся серебристо-радужный пушок, мягкий и тёплый, лицо сделалось гладким и красивым, а глаза засветились мудростью и силой. Малыш рос улыбчивым и добрым. А как он гулить начал, то в умилении таяли даже самые суровые сердца!
Все уже понимали и чуяли – этому юному блаженному Сварга отмерила величественную и благую судьбу. И каждому хотелось быть рядом, быть причастным к этой дороге. Стать хоть досочкой, хоть камешком под ногой великой поступи! Оттого всё больше людей приходило в город и он прирастал пригородом, постройками и величественными работами.
Однажды к ним пришли гонимые с других земель опричи: юноша, владеющий умением придавать камню разные формы и девушка, способная плавить и калить железную руду без хвороста и пламени. Были они опасны для обычных людей своим скудным рассудком и частыми вспышками ярости, но в присутствии Ксавье, Акошь и Гвид становились тихими и мирными, а, имея вдоволь еды и воды, сделались послушными, как добрые дети.
Построили в том городе для опричей красивый дом-терем из настоящего дерева, потому что юноша не мог жить в каменном доме – всё его камни донимали, скудный умишко тормошили, а девушка не могла жить в железном – с ней руды металлические беззвучно спорили и ругались. А в деревянном-то теремочке им обоим стало хорошо. И во дворе этого терема стали опричи для забавы людской и по делу ремесленному создавать прекрасное поделье из камня и стали. То мальчик песни свои поёт – и плавится камень, стекая лужицей, и встаёт вновь, но уже дивной скульптурой. То девица напевает – и под её песней накаляется до бела рудная порода и капает в формы сверкающим металлом, чтобы застыть уже мечом, топором или пряжкой… Смотрят люди, дивятся, радуются – и всем хорошо! Юноша-оприч подарил городу удивительный колодец, где вода самотёком вверх бежит по каменным желобам. А дева-оприч справила для Акош доспехи стальные, да такие, что всё тело покрывают тонким слоем, лёгоньким, а, при этом, и движению не мешают, и удар мечом держат. Всем на удивление были работы опричей! За то их жалели в городе и относились к их скудным умишкам с родственным пониманием.
Однажды же к городу прибыли с далёкого севера люди. Их было три десятка с малым мужчин и четыре десятка женщин и детей и были они все благими по крови. Это со своих земель, гонимы раздорами, сорвались три рода и ушли искать лучшей доли. Придя же к «старшему дому» Ксавье и Акоши на поклон, чтобы попросить правительниц дать им погостевать и отдохнуть перед дальнейшей дорогой, они увидели сидящего у ног правительниц малого Гвиди, тешащегося тем, что рисовал пчелиными роями в небе над дворцом символы и знаки. Увидев страшных и суровых благих воинов, Гвид весело засмеялся и протянул им ладони. И с каждой потекло доброе марево! Слабое ещё, но зримое настоящим благим воинам.
Пали они на колени и дали клятву хранить теперь этого блаженного и его землю, как свою. И стали добрыми защитниками границ. Да такими преданными и отчаянными, что город под их опекой стал, как за пазухой.
Так прирастала земля Амазани. Не быстро, не по сказочному, но за пять лет, как малой Гвиди стал с робостью и любознательностью делать первые попытки трогать струны эфира, город Амазани в верхах Жиг встал твёрдо и крепко.
А владыка Саль в это время жил своей жизнью. Благославлял, дарил благодать, исцеление и насыщение родников чистой водой, заживление земель и защиту домов. Благие верные ценили его дары, как никогда. И страстно служили ему от своих отзывчивых сердец. Но одно печалило их – Саль больше не брал жён. Если и тешился с женщинами, то без искры, без благодати и не передавая девьему лону силу, от которой мог бы родиться блаженный наследник. Память обиды и утрат стала его проклятьем, а сильнее, чем человек сам себя проклянёт, не бывает проклятия под Сваргой Небесной!
И жил Саль и его верные, не ступая на другой берег Вольи. Хоть и заповедовал ему дед, чтобы и той стороне блаженные верно служили и давали свою силу, но людей всегда на тех землях селилось мало – среди горок-то и мёртвых вод не сильно-то выживешь! – вот Саль и не стал тратиться благодатью на ЗаВолье. Потому и не ходил туда никто из верных Саля, не искал трав, не метал стрелы в дичь, не взрыхлял земли и не бросал семян. Оттого и городок, за пять лет построенный и ставший силой, оказался для него словно скрыт за пеленой. А, может, в том и пригляд Сварги был, что про Амазани так и не прознали на землях Саля до пятилетия его сына.
Но не так было у Амазани. Сильный сосед под боком – дело завсегда хлопотное и на мысли наводящие. Поэтому Акош посылала людей тёртых, опытных на другой берег с разведкой – вызнать, как дела в государстве блаженного Саля, какие настроения у народа, да как здоровье правителя, да каким оружием любят работать местные благие, да как на борьбище сходятся, какие ухватки применяют… Тёртые люди на другой берег ходили вкруголяк, через ничейные земли, приходили в сарство-государство с другой стороны, неприметно, чтобы невзначай не выдать своей родной сторонки, если попадутся. И такими были добрыми вызнатцами, что ни разу себя не выдали. Ходили, теснились плечами с местными, болели на борьбищах, пили в питейных, ели в кухарнях, играли в баньках да слышали разговоры и пересуды. А после возвращались домой, в Амазани, приходили к старшей своей водительнице, Акош, держащей в своей ладони военное дело и долго ей рассказывали, что да как на другой стороне.
Акош выслушивала, благодарила за службу, одаривала и отпускала отдохнуть с семьями, чтобы вскоре снова идти в чужую землю для пригляда да вызнания. Лишь с одной женщиной опытной долго беседовала, наставляла и одаривала. То была женщина, что оказалась столь умела, что стала иметь доступ во дворец самого Саля! И многое то женщина могла порассказать…
А потом Акош шла к Ксавье в старший материнский дом. И находила посестру на дворе, в делах-заботах, принимающую ходоков и просителей.
Вставала Акош в тени под сень винограда, вьющегося на столбах, и смотрела-приглядывала за сестрой, хмурилась и улыбалась. Ксавья сама была как блаженная – красивая, строгая, сильная и верящая в Сваргу больше, наверное, чем все рядом. Верой своей хранимая, она не носила брони, даже кольчужных нитей не носила на теле, даже шапки владычицы не надевала – открытая, в лёгких одеждах, бестрепетно выходила к людям, молиться с ними и решать дела хозяйственные. А подчас и сына выносила на руках, чтобы слушал и учился. И пусть рядом всегда были верные благие, готовые своими телами закрыть и мать и сына, но Акош с трепетом ждала мгновения, когда случится злое и вызнают люди Саля о том, что рядом с его землей появилась новая крепость. Что тогда? Сразу грянет война или затянется долгое немирье? Но больше всего трепетала Акош о мысли о том, что пришлют в её земли умелых вызнатцев с приказом добраться до старшего двора и убить Ксавью и сына её. Потому что сама такое бы сотворила, будь на месте Саля…
А как Ксавья, утомившись, под вечер возвращалась от людей в дом да укладывала Гвида спать, так Акош рядом с сестрой присаживалась, меч отстёгивала, шлем скидывала, брала чашу с соком и начинала рассказывать о том, как на другой стороне жизнь складывается:
- Саль тоскует и ярится. Сказывают, тебя поминает, обидой полнится.
- Обида – дело неверное для блаженного, потому я в это не верю, - безучастно отвечала ей Ксавья и своими делами занималась.
А через время снова к Акош возвращаются вызнатцы и снова докладываются. И снова Акош идёт к посестре и ждёт, как та одна останется, чтобы сказать:
- Салю девок подбирают, но он не одну не берёт – тебя поминает злым словом.
- Злые слова – не для блаженного, потому не верю в это, - безучастно отвечает ей Ксавья и больше ничего не говорит.
Время идёт, и снова приходят вызнатцы и доносят Акош о делах на другом берегу. Снова Акош идёт к Ксавье.
- Сказали мне, сестра, что Саль девок берёт, но ни одну женой не называет. Говорит, не достойны они.
- Время – вода, - равнодушно отвечает ей Ксавья. – Сейчас не называет, после назовёт. Дело блаженного – продолжиться для преумножения блага в мире.
Понимала Акош, что сестре её до сих пор больно, что страдает она от душевной немощи, обиды на безверие своего мужа. Равнодушием, как приучено благому роду, скрывала Ксавья свои страдания. Равнодушием да сохранившейся верностью.
- Есть у меня человек верный, - говорила Акош. – Рядом с Салем бытует. На всё ради нас готов. Дай только знак, сестрица – мой верный отомстит за твоё разбитое сердце! Ядом или стрелой, а поразит гордеца и дурномысла, что своим страхам и страстям верил больше, чем верным людям рядом с собой! Скажи лишь – станет тебе легче, если принесут тебе весть, что Саля нет больше на этой земле?
- Нет! – сжимала кулаки Ксавья и смотрела яростно и больно. – Не смей, сестрица! Блаженная кровь свята!
- Как же мне отомстить за тебя, сестра! – вскричала Акош, - Как показать ему бездну его дурномысленности и предательства, если ты не велишь?
- Не кровью, не смертью! – сводила брови Ксавья. – Такая месть – это бессмыслица! А настоящая боль для блаженного – отчаяние от понимания своего греха недоверия и страха! Знай, сестрица, что для блаженного есть лишь четыре дороги возвеличивания его души: когда был обижен, но простил; когда любил, но дал свободу; когда умер, но сделал, и когда ошибся, но осознал! Тогда лишь истинная блаженная душа поднимается над земным и обретает самые высокие струны. И если сбудется, как я молю Сваргу-Мать, то будет это для Саля уроком, с которого он станет самым безупречным владыкой земель…
И больше ничего не говорила о своём замысле.
Вздыхала Акош и отступала.
Но всё так же лучших сильнейших благих мужей Акош ставила в охрану Ксавье, готовых защитить, на руках от беды унести, да в тонкие простыни с лепестками цветов опустить. Готовы бы! Да такая сила материнства и верности от неё исходила, что понимали – не по ним такая жена. Не справится обычный благой с такой ношей ответственности, столь безупречна была Ксавья как мать и жена. Оттого отступала перед её величием. И ничем не скрасить ей жизни, не отвратить от прежней обиды, от верности своему владыке и… не увести с этой земли.
А Акош однажды со вздохом призналась посестре:
- Воинской силы у Саля прибавилось, благие рода, орудия да опричи всякие… Как бы не надумал расширять свои владения…
- Вздумается – начнёт, - спокойно отвечала посестра. – Значит, пригляд Сварги таков!
Акош помрачнела и поведала свою тайную тревогу:
- Смертоубийством закончится. Много людей поляжет. Ведь блаженным разных родов нельзя пересекаться в одной земле – так от века заведено!
- Не разных они, - спокойно отвечала Ксавья.
- Не разных, - соглашалась Акош, - Но того Саль не знает, не ведает.
- Узнает, - отвечала Ксавья.
- Того и тревожусь, - сжимала кулаки Акош. – Узнает и что? Блаженной силой он не обижен от роду, да спокойствием и совладанием собой не вышел! Что ему вздумается? Не признать Гвида и уничтожить, пока мал? Тебе ли отомстить, что сына увела? Наследника силой вернуть под свою власть и поучение? Амазани с лица земли стереть, чтобы отпора не дали?
Ксавья пожимала плечами:
- То Сварга только знает. А нам не след тут таиться вечно. И не дело бояться. Мы с правдой жили, с правдой и дальше идти будем.
Акош просила:
- Уйдём, сестрица! Покинем эти земли! Найдём те, в которых Гвида никогда не потревожат. Мал он ещё, учиться ему… Когда ещё отпор даст другим блаженным!
Но Ксавья брала воительницу за руку и говорила ей ласково:
- Не тревожься, сестрица. Сварга – за нас! Мы за Гвида постоим – обороним от любой беды. Ты – мечом. Люди – верой своей. А я – верностью…
Вздыхала Акош, да нечего делать. Посестра ей была так дорога, что слову её она подчинялась безропотно. Только охрану увеличивала и к старшему двору препоны ставила любому мимохожему, чтобы только проверенные люди могли входить к мудрой и доброй правительнице с её блаженным сыном.
А однажды случилось так, что с верховий Вольи шёл караван казанский на юг для торговли и обновления договоров со всеми землями вдоль берегов. Караван шёл немалый, с охраной и благой силой. И остановились корабли ровнёшенько напротив Амазани. Так-то город за холмами невиден, но караван был столь огромен, что людям его и коням потребовалось много места для лагеря и ещё больше для запасания трав и деревьев для корабельного быта. Оттого простолюдцы-казане, посланные за добычей, пошли вглубь холмов и наткнулись на ждущие их дозоры. Мигом благие амазани повязали их и доставили Акош на правление.
Акош же, узнав, что взяли казанских людей, поспешила к сестре и сказала ей:
- Вот и сбылось! Пришли люди чужие караваном на восьми ладьях. Сила немалая, и умелыми воинами охраняемая. Остановились напротив Амазани. И от нас пойдут ниже по течению, к землям Саля… Что скажешь теперь, сестра? Убьём их – немирье с северными соседями. Пропустим – пойдут вниз по реке, расскажут, будет немирье с Салем... Куда не шагни – всё как на тонком ледке танцуем!
Ксавья же стала звать Гвида и наряжать, а сестре велела:
- Приглашай их старших к своему правителю. Настало время! И мести свершиться, и добру сделаться!
Вернулась Акош к берегу.
Предстали казане перед властительницей и, ахнув, на колени рухнули. Не видали они раньше такого чуда! Идёт к ним, как плывёт, краса боевая – дева величественная, молодая, сияющая. Шелка белые окутывают, стелются, вьются, а сквозь них сияет тело – всё в стальных бронях! Кольчуга как литая на высоких грудях и облегают каждую пядь тела стальные доспехи. А меч у неё не для красоты, не для восхищения, а самый настоящий - долгий, суровый, под умелую руку. А шапка-шлем – диво дивное! Сама белым шёлком крыта и янтарём красным выложена, под ней, как месяц, слепящая бармица лежит, а во лбу горит чеканная звезда чистого золота!
Встала перед ними Акош, глянула на склонённых, и сказала:
- А идите-ка простолюдцы за своими старшими! Скажите – благ-государь Амазани Гвид приглашает их к своему очагу для воды и тени! Пусть идут безбоязненно, как гости – Сварга нам в том судья!
Казане к своим побежали, а Акош к Ксавье поспешила.
По их приказу встретили старших посольского каравана девы-воительницы амазани, да повели в город. Идут, с поклонами дорогу показывают.
Удивляются послы, восхищаются, за бороды от волнения держаться – в распадке-то город скрывается огромный, каменный!
Спрашивают послы у амазани:
- Чей же это большой город?
- Блажен-государя Гвида! – отвечают они, как Ксавья их научила.
Идут дальше, смотрят – родник в каменную сбрую одетый, колодцем стоит да таким, что вода из него сама вверх бежит и по желобу вниз стекает, как сделал юный оприч в подарок Гвиду.
- Чьё это чудесное приспособление? – спрашивают послы.
А амазани отвечают, как положено:
- Блажен-государя Гвида!
- Велик ваш государь, - удивляются послы.
Идут дальше.
Видят – стоит терем, а на его дворе дева-оприч песню поёт, пританцовывает, а прямо перед ней без огня и дыма на земле железная руда из груды льётся серебристым ручейком по формам и там стынет калёнными клинками! А рядом уже гора лежит клинков – бери любой и пробуй на взмах! Расставлены столбцы для тренировки руки и оружия.
Воинственные послы не удержались – попытали клинки. А те рубят в щепы и режут снопы, как сало!
- Чудо! – вскричали послы. – Чья это дева искусная? Чьё оружие?
- Блажен-государя Гвида! – отвечают амазани.
Идут дальше. Выходят ко дворцу. А там их ждут уже.
Стоит на пороге, блистая белыми одеждами и стальными доспехами, украшенными жемчугом, сама Акош. Стоит, дожидается.
Изумились послы – и красоте её удивительной, и выправке немалой воинской, и воинскому доспеху небывалому.
Спрашивают тишком у сопровождающих:
- Что за дева чудесная?
- Соправительница наша, ава Акош, тётушка блажен-государя Гвида, да его наставница!
Поклонились послы Акош низко-низко, а та с улыбкой приняла их приветствие и повела в палаты владыки.
Там, сидя на троне, сделанном из спетого опричем камня, встретил их Гвид. И вёл себя он не как малец бездумный или баловень дворовой – ногами не болтал, в носу не ковырялся, на птиц за окном не отвлекался. А был он как истинный блаженный – скромен, рассудителен, церемонен. Сидел прямо, смотрел величественно, робости не проявлял перед чужими людьми.
Поклонились ему послы казанские. А он их давай расспрашивать – куда плывёте, что везёте, какие договора чините да с кем? А Акош стоит по его правую руку и молчит, не вмешивается.
Послы оглядываются вокруг – никто малому не подсказывает, никто и за него не говорит, а сам малец – едва до трона дорос! - ведёт переговоры! Вот это чудеса! Стали они рассказывать ему, как блаженному и положено. А Гвид хмурится задумчиво, ещё вопросов задаёт – про Казан, про силы благих, про количество кораблей да маршруты, про то, с кем уже договора обновляли. Всё-то ему интересно! Пытался опытный пожилой посол отвлечь юного правителя и его внимание увести от важного - стал про чудеса всякие рассказывать да диковинки:
- А есть, блажен-государь, в нашей стране у правителя, такая вещь забавная, от старых времён оставшаяся! Сама как зеркальце, а в ней не себя видишь, а земли чужедальние, да звездомов расположение… А ещё есть коробочка чудесная – в неё положишь фруктов, овощей, зерна, а спустя час приходи, открывай – будет перед тобой сготовленное блюдо да такого вкуса совершенного! А ещё есть…
Но Гвид не поддаётся искушению:
- Ты не о том мыслишь, старинушка. Не ребёнок я, а государь-правитель своей земли! Чудеса мне интересны лишь на ночь сказку послушать. Мыслю я – чинить мне с вашей стороной договор мирный или немирьем встречать!
Сильно он этим встревожил послов. Переглядываться стали, в волнении бороды поглаживать и исподлобья оглядываться. И, верно, - есть с чего!
Но входит тут в палаты дева, одетая в чёрные одежды – скромные и печальные.
Кланяется ей Гвид, матушкой называет, рядом с собой место указывает.
А Ксавья ему и говорит:
- Сын мой, не чини немирья. Соверши договор с Казаном. И пусти послов дальше в их плавание с подарками от нашей земли. Пусть идут они вниз по Волье и во все пределы передадут наш призыв к миру меж блаженными родами.
- Мудра ты, матушка моя. Пусть так и будет, - кивнул Гвид и к послам повернулся и сказал: - А владыке Салю передайте ещё и письмо моё!
Одарил он послов подарками, дал письма к чужим землям для договора, и отпустил.
- Что же теперь будет? – вздохнула Акош, провожая взглядом уплывающие корабли.
- Будем ждать, - сказала Ксавья.
Так они во дворец и вернулись – ждать-ожидать.
А послы отправились ниже по течению и на следующий день уже были во дворце Саля.
Встречали их, как добрых гостей. Саль ждал их и повёл в комнаты отдыха, для пиршества и задушевных разговоров. Подписали договор, стали пить бодрящие чаи и бродящие соки.
Саль и спроси послов:
- Где были? Что нового видали?
А послы бороды огладили, переглянулись, и самый опытный начал свой рассказ:
- Шли мы от Казана, думали без остановки проскочить, да ладья дала течь, пришлось остановиться у священных холмов. Там в распадке, на самой границе твоей земли, Саль, увидели мы новый город…
- Город?! – вскинулся Саль.
- Большой каменный город на несколько тысяч человек. Удобного для обороны расположения, с уверенной стеной, неспящими дозорами и внутренними источниками, - негромко сказал посол.
Саль отставил чашу и покосился на своих людей, что сидели недалеко у стены. И неуютно им сделалось под его взглядом.
А посол не зря был человеком опытным – сразу понял, что на сердце у блаженного владыки. И, смекнув верно, что разговорчивость сейчас станет к пользе для его собственной земли, продолжил рассказывать:
- В городе том умелые опричи по делам каменным и железным. Дома поднимают на раз, льют оружие недурного качества. Скважины идут до глубоких вод, обложены камнем, защищены охраной… На защите города благие нескольких родов, все – северные, силой и способностями не обиженные. Но кроме того в городе многие женщины имеют воинскую выправку и умелы с луками и мечами. В город стекаются люди с разных земель, всё больше выходцы с верховий или с запада, из тех, кто не приложил свою волю к служению другим владыкам. В городе всех принимают – и беглых, и пришлых, и изгнанных. Сделаны дома приветственные, как гостевые дворы, в которых размещают временно, а после пришедшим находят место в городе – с посильной службой и пайком на первое время. Особо приветствуют молодых женщин, женщин с детьми и мужчин, умелых в ремёслах и военном деле… Город торгует с северной стороной и с западом. Много товаров чужих на прилавках города…
Саль помрачнел. Кулаки сжал, зубы стиснул. Молчит.
И что ему сказать? Под боком выросла силушка, от которой теперь неведомо, что ждать. Проворонил, пропустил! А его земле теперь как бы не вышла страшное немирье и тяжкая война.
- А правит городом малолетний блажен-государь Гвид, а при нём две опекунши. Мать его, нам не представленная – по одежде видно, что вдовая. Но мудрая молодая женщина. И тётушка его – красы невиданной воительница, в воинском доспехе чистой стали, литой по телу, будто без зазоров, а движения нестесняющего… Мы учинили с ними договор на мир с Казаном, и они отпустили нас, - сказал посол. – А тебе блажен-государь Гвид с нами передал своё письмо.
Вздрогнул Саль, поднял голову.
Принял письмо от посла и помрачнело на сердце. Глядит на письмо, как на змею подколодную, как на копьё, в грудь летящее, как на зверя, пасть над твоим горлом распахнувшего!
Пересилил себя, вскрыл печати и раскрыл лист.
Читает, а строчки перед глазами пляшут!
А сказано в том письме, что, мол, так и так…
Старший владыка Саль, шлёт тебе свой поклон твой младший и приглашает в свой дом, дабы удивить тебя и порадовать облагороженной землей твоей и принять от тебя поучения и наставления на дальнейшее правление!
Едва выпроводил Саль послов казанских, как сразу стал собираться на другой берег Вольи, в новый город. А у самого под ложечкой сосёт – тревожится. Не верится, что может быть такое и владыка, поставивший большой город, да с такой силой, на самом подъёме, вдруг возьмёт и на поклон к соседу пойдёт. Явно же замышляет что-то! Может, как Саль приедет, так его захотят порешить в том городе. А, может, Гвид, пока мал, будет себя добрым соседом показывать, а как в силу и пору войдёт – войну развяжет?
В общем, тягостно было на душе Саля.
Но отступать он был не приучен. Для своей земли, для своих людей всегда честно старался, и теперь готов был хоть на поединок, хоть на плен, хоть на смерть, лишь бы уберечь то, что завещали предки хранить. Однако приготовления сделал, распоряжения на случай своей гибели или неволи, благим, оставленным старшими, дал. Те, как не отговаривали от поездки, а смирились… Только уговорили взять с собой телохранителей покрепче и душехранителя в городе оставить, чтобы ненароком хоть его силу не потерять.
И вот на другой уже день подняли паруса, и погнал Саль свою ладью к городу амазани.
Стоял на палубе, смотрел на другую сторону Вольи, маревом своим колдовал ветер такой, чтобы корабль летел над волнами против течения, будто по течению – быстро и плавно. А думы бродили в нём тягостные, а сердце, напротив, ласково потягивало, как если вот-вот одаривать начнут…
А на том берегу его уже ждали.
Стоял у кромки воды новенький причал, спетый из камня искусным опричем – белый, резной, с арками и цветами. А от причала тянулась на берег дорога из ковров и шелков – ступай, владыка! И стояли вдоль дорожки цветы в кадках – лучшего цветения и запаха! От лучшей древознатицы амазани. А после встречал шатёр из лучших тканей, шитых серебряными и золотыми тончайшими нитями, сделанными девой-опричем.
Сошёл со своего корабля Саль с небольшой силой в два десятка людей. И пошёл сам первым. Идёт, оглядывается, хмурится.
Только с причала спустился – выходит из шатра дева чудесная, в белых одеждах и латах, обтекающих тело. Это Акош вышла поприветствовать его. Идёт она ему навстречу, а из леса вокруг выступают к дорожке тридцать с малым благих воинов севера – все ладны, все умелы, все в латах, закрывающих всё тело, и с долгими мечами! Шагают широко, одновременно – сноровку к пешему строю показывают!
Саль вздрогнул, а люди его ближе к своему владыке подступили, ладони у рукоятей мечей держат – готовы к битве не на жизнь, а на смерть!
Акош Салю кланяется, с дороги сходит, ладонью на шатёр показывает.
А оттуда выходит в белых одеждах, расшитых красным янтарём, как каплями восходящего солнышка, Гвид, и ступает величественно и строго.
Саль замер – смотрит только, глазами пожирает. И верно – малолетний владыка! Блаженный истинной крови, да не простой! А той же, что и Саль! Ребёнок телом ладен, лицом красив, волосы как у самого Саля – серебро с золотом! А глаза такие… что просто погрузиться и забыться!
А как начал говорить, так и вовсе у Саля сердце заныло!
- Приветствую тебя, владыка мой! – склонился перед Салём Гвид. – В твоей земле я пророс, как дикий первоцвет, семенем принесённый крепким ураганным ветром. Но прикорневался я, привязался, поднялся и вытянулся. И потому тебя прошу теперь, владыка мой, не гневаться на моё цветение – и будет оно для общей пользы и блага, если согласишься взять меня под свою сильную руку и мудрость.
Салю и сказать в ответ нечего. Так его поразили речи Гвида и то, как величественно и смело он говорил и какой силой от него веяло. Понял он внезапно, что рад невероятно, что свиделся с таким юным блаженным. И стало тесно сердцу в груди от того, что захотелось не беседы и договоры с этим ребёнком вести, а схватить малыша в объятия, поднять в воздух, да закружить и засмеяться радостно. А после к себе прижать и самому в травы высокие повалиться и дышать полной грудью, и вдыхать счастье настоящего отцовства, чуя себя больше не единой вершинкой мира, а заботливой и верной дорогой для чего-то большего, чем одна человечья жизнь. Да даже пусть она и жизнь блаженного!
- С радостью я поделюсь своей мудростью с тобой, - с волнением ответил Саль. – Но скажи мне, блаженный мальчик – какого ты рода? Как появился здесь? Что случилось с твоей семьей, если растёшь ты без указки и помощи своих родичей блаженной крови?
И Гвид отвечал ему так:
- Род мой – велик и могущественен, но скуден на одарённых блаженной силой. Он жив и благоденствует и ныне, хотя и подрублены его корни и срезан весь цвет. А появился я здесь как гонимый и презренный, потому что младенцем род мой меня не признал и выбросил, словно сломанную безделицу.
Саль губы кусает – как же так?! Такого ребёнка и изгнанником сделать? Экие тупицы! Экие подлецы! А самого так и подтачивает распахнуть руки навстречу мальчику и перед Сваргой названным сыном признать. В тот же миг бы так сделал – да боязно! Такой мальчик этот… особенный. Что страшно услышать от него слова изумления и отказа.
- Кто же твой отец? – воскликнул Саль.
- О том не меня спрашивай, - покачал головой Гвид. – А матушку мою.
И на шатёр показывает.
Вход распахивается и из шатра выходит женщина, укутанная белыми тканями.
Сердце у Саля загорелось-заходилось, дыхание перехватило – так сила его забродила невиданным ранее волнением!
Подступила к нему женщина, встала напротив, а полотна с лица не снимает.
Но видно – красивая женщина, с тонким станом, с изящной фигурой.
Саль, едва с голосом справившись, спрашивает:
- Что ж твоя матушка полотна не скидывает?
Гвидо лукаво смотрит и отвечает с притворным вздохом:
- А это потому, владыка, что она уродлива телом, стара и ветха. А ещё у неё шесть кривых рук, сорок клыков, на ногах копыта, а позади коровий хвост и над ушами восемь рогов!
Саль поперхнулся, смотрит – не понимает.
Вроде играет Гвид, а, вроде, серьёзно говорит. Да только видно же, что женщина в белых одеждах хороша собой, и не может нести такого уродства в себе! Потому Саль вдохнул-выдохнул, глаза его потускнели, как бывает, когда блаженные неслышимой речью вопрошают Сваргу и получают самые важные для себя ответы или когда силой своей блаженной ощупывают мир.
А после очнулся и покачал головой:
- На мать наговариваешь? – сказал Саль. – Но за что? Твоя мать добро слажена и по нраву, и по уму, и по сердцу – чиста и возвышенна! В ней нет изъянов и места недоброму! Я чую её душу, как родник невиданной чистоты. И будь моя воля – взял бы в жёны без раздумий! Единственная была бы достойной…
Гвид усмехнулся и повернулся к Ксавье:
- Что ж ты, матушка моя, лица не открываешь… Или думаешь, владыка тебя не узнает?
А Ксавья засмеялась и отвечает:
- Не всё ж владыкам с чужих слов верить! О чём-то и спрашивать-разговаривать надобно, а о чём-то и Сваргу спросить не грех!
Саль, как голос услышал, так за грудь схватился:
- Как?! Ты?!
А Ксавья вуаль скинула и засмеялась.
Тут от волнения внезапного счастья и расплескалось марево Саля! Во все стороны – до самого горизонта побежала волна благодати. Расцветилась земля свежими травами и цветами. Дожди светлые, солнечные, пошли по миру! Запели птицы, как ранней весной. Заиграли звери, не зная удержу. А люди попросту валились на колени от хмельного счастья, пронзающего тела и души… И всё казалось – не будет конца этой благодати от счастья владыки, внезапно обрётшего возлюбленную жену и доброго сына…
Ох, и праздник был в тех землях! Ох и гуляния! Ох и братались люди, ох и праздновали! Неделю, почитай, бурлили от благодати воды… И с той поры началась новая история для тех земель. История рода сарского.
А на том гулянии бабка моя, восьмого от сего дня, колена, гуляла-пировала, да мужа себе взяла из рода Сальских воинов. Хороший муж оказался, приученный, верный. Так бабка потому всё, что тогда было, хорошо знала и помнила и нам наказывала хранить слово в слово и так дальше передавать, рассказывать. Что я и делаю теперь. Потому, верьте – так всё и было.
Так-то. А ты говоришь – Пушкин тебе сказывал! Не знаю уж, где был в то время Пушкин твой, но моя-то бабка была одной из тех северянок, что в амазани утекли с верховий Вольи и осела там, под рукой Ксавьи и Акош, потому она-то верно всё знала, а не сказки какие придумывала! А ты говоришь – Пушкин…
Спасибо за чтение
Вернуться к книге