Сказки иных ветров

Охотник за журавлями

Шёл дождь. Он неспешно латал свои сети, сидя в некотором отдалении от очага своей маленькой хижины. Внутри царил уютный беспорядок, который был мил ему и казался обязательным атрибутом жилища. Сегодня с утра была непогода, поэтому он решил остаться дома починить сети.

Его хижина находилась у моря, на берегу маленькой бухты, окруженной горами. Горы эти поросли густым лесом, в котором перемежались разлапистые ели и могучие дубы. На другой стороне бухты, в долине между гор, среди пшеничных полей, персиковых садов и виноградников приютилась деревушка. Изредка Охотник хаживал туда, чтобы продать пойманную рыбу или дичь и купить необходимые в хозяйстве вещи и одежду.

Давно, лет двадцать назад, погожим весенним днем простой деревенский парень пришёл в город в поисках приключений. Все его близкие умерли, и так получилось, что в родной деревне ему было скучно и он не нашёл там себе призвания. Он продал небольшой свой домик и отправился в город на поиски счастья. Там, на ярмарочной площади, он встретил бродячего мага, торговавшего волшебными предметами. Тот поведал парню легенду о Журавлях. История гласила, что человек, преуспевший в поимке Журавля, может загадать любое желание и оно будет исполнено. Как и почему это происходит, никто доподлинно не знал, потому что с момента поимки последнего Журавля прошли столетия. Зато волшебник знал, как найти место, где с Начала Времён, когда ещё горы, небо и океан были молодыми, пролегали небесные пути этих гордых птиц. А ещё у мага нашлись зачарованные сети, что сами могли подниматься в небо и спускаться, повинуясь приказу хозяина.

Тем весенним днем парень потратил почти все свои небольшие сбережения на волшебные сети и отправился в путь, следуя карте, подаренной чародеем. Он подвергся многим опасностям и пережил немало приключений, прежде чем добрался до нужного места. Там он и поселился — в бухте, над которой проходили Пути. С тех пор прошло много лет. Так много, что Охотник и сам уже усомнился в правдивости легенды и существовании Журавлей.

Изо дня в день он расставлял в небе свои сети, но каждый раз его ждала неудача. Он находил в них то порывы заблудившегося ветра, то обрывки древних песен, то след случайной кометы, то старые забытые образы этого мира. Ничего похожего на Журавля. Поначалу он разочаровывался при каждой неудаче, а потом привык. И теперь его не беспокоил результат, сам процесс стал больше занимать его. Так тихо и неспешно протекало его существование, пока в один из обычных дней Ветер Перемен не задул в тихой бухте.

***

Была осень, зарядили дожди, а деревья на склонах гор радовали глаз всеми оттенками золотого и багряного, напоминая о том, что подошел конец очередного оборота мира, прокладывающего свой курс в бесконечном множестве путей Великого Круга Бытия.

Она пришла к его хижине в тот вечер, когда он решил остаться дома, чтобы починить свои сети. Раздался тихий стук. Охотник оторвался от латания и открыл дверь. Стоящая на пороге женщина имела уставший вид, но, несмотря на первое впечатление, которое произвело её утомлённое лицо и изрядно поношенная дорожная одежда, было в глазах гостьи нечто, осветившее их изнутри.

— Мне нужен ночлег, — сказала она. — Я пришла издалека… Я могу работать в обмен на кров.

— Здесь немного работы, — ответил Охотник. — Впрочем, и мой кров недорого стоит. — Он усмехнулся.

Её звали Лаура. И так вышло, что она осталась у него. Каждое утро он уходил ставить сети. Потом занимался ловлей рыбы, проверял капканы, собирал грибы и ягоды. А к вечеру он сворачивал свои сети и возвращался в хижину. Она готовила им, запасала хворост и поддерживала нехитрый порядок в их скромном жилище. А день сменялся днём. И за этой неспешной чередой событий медленно наступала зима. Закружились первые снежинки, задули северные ветры. Мороз принялся рисовать свои белые искрящиеся гравюры. Темнеть стало рано, и он стал быстрее возвращаться домой. Теперь в их распоряжении имелись долгие зимние вечера у весело потрескивающего очага.

***

Была зима. Он никогда не спрашивал её о том, откуда она пришла и почему осталась с ним. Она никогда не спрашивала его о том, зачем ему нужны Журавли. Они жили размеренной жизнью, и казалось, что каждый из них был по-своему доволен сложившимся порядком вещей.

Как-то в один обычный, похожий на другие, день она завела разговор:

— Ты мог бы стать гончаром или, к примеру, плотником.

— Вряд ли, мне не понравится быть гончаром или плотником.

— Тогда ты бы мог стать рыбаком или виноградарем.

— Это — тоже не моё.

— Но ты же ловишь Журавлей, почему бы не ловить рыбу?

— Зачем мне ловить рыбы больше, чем нам с тобой надо?

— Ты бы мог торговать ей, и мы могли бы жить лучше.

— Разве у тебя нет чего-то, необходимого для жизни?

— Есть, но всегда хочется большего.

— Зачем?

— А зачем тебе Журавли?

— Они исполняют мечту.

— А какая у тебя мечта?

— Ты знаешь, когда я начинал охотиться за Журавлями, то о чём-то мечтал. Потом, со временем, одна моя мечта сменяла другую. Теперь же думаю, что есть смысл определяться с желанием в тот день, когда я, наконец, поймаю Журавля.

— А о чём ты мечтаешь сейчас?

— Поймать Журавля.

Они оба засмеялись. Разговор прекратился сам собой.

***

Музыка не бывает совершенной без диссонанса. Несмотря на согласие и уместность мелодии, такая музыка скучна и предсказуема. Совершенство музыки состоит в чередовании диссонанса и гармонии, в которую этот диссонанс разрешается.

Так и жизнь. Когда дни, как отражения, сменяют друг друга, ты перестаёшь замечать красоту мира, она становится обыденностью. Охотник жил в постоянной гармонии, и только мечта поймать Журавля была его внутренним диссонансом, его порывом, заставлявшим гореть изнутри. Поимка Журавля была вначале средством, которое могло привести к исполнению сокровенных желаний. Охотник и сам не заметил, как то, что он считал средством, стало для него целью.

***

Была весна. Лаура вернулась с реки, где она стирала одежду. Охотник сидел возле дома и жарил на костре рыбу, машинально поправляя и переворачивая аппетитно пахнущие куски. Пели птицы. С моря дул освежающий бриз. В воздухе витал аромат цветущих персиковых деревьев.

К сожалению, мы можем наслаждаться запахами цветущих садов в течение всего нескольких дней, а потом снова ждём целый год эту чудесную пору.

Лаура тихонько выпорхнула из-за двери и подошла к нему. Усевшись рядом, она обняла его за плечи и стала смотреть, как он готовит рыбу. Дымок от костра поднимался изящными изгибами, распространяя аппетитный запах…

— Хорошо здесь у нас, — сказала она, — иногда мне кажется, что это место создано для тех, кто хочет обрести покой.

— Так и есть, — согласился Охотник.

— Почему же ты тогда никак не обретёшь его?

— Я и так спокоен, разве ты думаешь иначе?

— Я вижу твои глаза, когда ты уходишь утром ставить сети…

— И что ты в них видишь?

— В них тлеет огонь. Ты живёшь надеждой поймать Журавля.

— Что в этом плохого?

— Я не знаю… Ты не боишься, что твой огонь прожигает тебя, твою жизнь, заставляя выгорать изнутри ради надежды, смысл которой ты сам до конца не понял?

— Вот моя жизнь, — он кивнул на куски жарящейся рыбы. — Разве огонь делает рыбу невкусной?

— Если огня будет много — рыба сгорит.

— Огня, по-моему, в самый раз, —заметил он и взял первый кусок рыбы. — Пробуй.

— С тобой не поспоришь, — улыбнулась она.

Рыба и в самом деле оказалась вкусной.

***

Было лето. Солнце грело, его лучи пронизывали бездонную синеву небес, и весь мир, казалось, был залит теплом и радостью. Они шли вдоль берега и собирали раковины, из которых Лаура собиралась сделать себе ожерелье.

Сети на Журавлей были расставлены ещё с утра. Дома имелся запас сушёной рыбы, краюха свежего хлеба, дикий лук и чеснок, гроздья чёрного винограда, а также оставшееся со вчерашнего дня жареное мясо подстреленных Охотником куропаток. О чем беспокоиться? Вдоволь всего. Они просто шли по берегу и наслаждались жизнью. Немолодой уже мужчина и женщина. Шелестели, накатываясь на песок, волны, стрекотали цикады, и ласковый ветер трепал их волосы, принося запах моря и ароматы летних трав. И не было им дела до Журавлей. И не было им дела до осени, которая начнётся ещё очень и очень нескоро. А может и вообще не начнётся?

***

А времени тоже не было дела до людей, и оно медленно перекатывало себя вперёд, год за годом.

***

Была осень. Она ушла от него. Тихо и неслышно. Так увядают сорванные цветы. Вот он есть, проходит ночь, и утром ты видишь, что цветок увял. В последний вечер они, как обычно, много разговаривали о том и о сём, а потом, обнявшись, легли спать. А на утро Лауры не стало.

Охотник похоронил её возле их маленькой хижины на заднем дворе, у тропы, по которой он ходил к опушке ставить сети на Журавлей. Он положил на её могилу ожерелье из раковин, которые они когда-то собирали вместе. Когда это было? Пять лет назад? Десять? Было ли?

Пустота. Охотник как никогда остро понял значение этого слова. Осень всё так же радовала своим багрянцем, одетым в золото, горы остались на месте, море по-прежнему рокотало песни прибоя. И, тем не менее, было пусто. И вслед за пустотой пришло знание. Теперь Охотник знал, что именно он загадает, когда поймает Журавля. Всё остальное стало неважно. День за днём с особым усердием Охотник продолжал расставлять сети и c особой надеждой проверять их. Но время шло, и ни один Журавль так и не попался в сети. Впрочем, для Охотника время уже не шло. Оно остановилось тем самым печальным утром, когда серое небо, отражаясь в свинцовом море, было не в силах встретиться с Охотником взглядом и укрылось от него седой пеленой тумана. Тем самым осенним утром. С тех пор жизнь его стала одним моментом. Моментом, когда остаётся шаг до поворота тропинки, и будут видны сети. Вдруг там Журавль? Охотник снова стал одержим идеей поймать Журавля. Ему очень нужно было загадать одно желание…

***

И много раз ещё была осень, но всё в этом мире рано или поздно заканчивается. И вот внутренний огонь, горевший в душе Охотника, превратился в золу, в которой угасали последние искры жизни. Так и не поймав Журавля, охотник лежал в своей хижине, уставившись в чёрный от дыма очага потолок. Не почерневшие доски были видны ему, а яркие следы комет и забытые образы старого мира. Не капли дождя, барабанившие по стенам и крыше, но обрывки старинных песен были слышны ему. Он уходил, забирая с собой всё, что смогла вместить его память, он уходил в неизвестность, но вместе с Ней, так как Лаура тоже принадлежала его памяти.

Он улыбнулся и сделал последний вдох. И в тот момент Ветер-бродяга донёс до него крик попавшего в сети Журавля…

Учитель

Огромный амфитеатр был пуст за исключением человека в первом ряду. Он сидел и задумчиво смотрел на жёлтый песок арены. Морщины избороздили сухую, опалённую солнцем кожу его лица, огрубевшую под ветрами долгих походов. Сквозь смоляную черноту волос струились серебряные ручейки седины. И было трудно угадать его возраст. Со стороны могло показаться, что ему больше сорока, хотя всего месяц назад ему исполнился тридцать один год.

Предводитель Орды сидел погруженный в свои мысли.

Враги проклинали и ненавидели его. Он был беспощаден, коварен, а главное — необыкновенно удачлив. Военная фортуна спасала его в, казалось, самых безнадёжных битвах. Собственные же солдаты боготворили его за храбрость, неутомимость и, конечно, за справедливую щедрость — большая часть завоеванной добычи делилась между воинами согласно их чинам и заслугам.

Месяц назад он покорил последнюю из стран на западном побережье материка, который теперь весь, от края до края, лежал под железной пятой Орды. Впереди его ждал Вейлир — остров-государство воинов.

Моркейн, повелитель Орды, сидел на ступенях амфитеатра и размышлял, ожидая вестей. Звук приближающихся шагов отвлёк его, и он поднял голову.

— Мой Повелитель… — Джадда, начальник личной стражи, прижав правую руку к сердцу, склонился в почтительном поклоне.

— Говори, — Моркейн коротко кивнул.

— Мы привели его. Он здесь, Великий Хан.

— Скольких мы потеряли? – глаза хозяина Орды сузились. – Могу поспорить, не меньше десятка воинов моей личной стражи.

— Я верю, что Повелитель прав в своей бесконечной мудрости, но не стал бы на его месте спорить.

— И почему же, мой верный Джадда?

— Все воины живы. Он не стал оказывать сопротивления и пришёл сюда с нами добровольно.

— Вот как? — Моркейн был удивлён, но быстро поборол свои эмоции. — Расскажи подробнее.

— Мы легко нашли его, мой Господин. В этом городе, похоже, каждый знает, где живёт Мастер Зейн. Его дом находится в горах, недалеко отсюда. Где-то в часе пути. Когда мы пришли к нему, он пропалывал сорняки в огороде и, казалось, не был удивлён нашему появлению. Мы сказали, что Великий Хан хочет видеть его немедленно.

— И что же он?

— Попросил нас дать ему немного времени, чтобы собраться. Потом покормил кур, переоделся и сказал, что готов появиться пред очами Великого Хана. Лошади у него не было, поэтому одному из воинов пришлось уступить на время свою, а самому сесть на коня к одному из товарищей.

— Как же ты доверился ему и дал лошадь? — Хан попытался сделать изумлённое лицо.

— Мой Повелитель, я старый вояка, повидавший и жизнь, и смерть. Глаза мои могут отличить воина от плута. Мастер Зейн — воин.

— И где же сейчас этот воин-огородник? — Моркайн пренебрежительно усмехнулся.

— Как я уже говорил, он здесь, Повелитель. И да простится мне моя дерзость, Господин может сам проверить, не обманывают ли начальника стражи его собственные глаза.

— Что ж, приведите его.

— Может быть, стоит его связать?

— Брось, Джадда, меня защищает моя стража — полсотни лучших воинов Орды. И ты во главе.

— Да, но про Мастера Зейна ходит столько легенд…

— И поэтому ты считаешь своего Повелителя беспомощным ребёнком? —Моркейн начал закипать.

— Нет. Великий Хан — лев среди воинов.

— Тогда перестань спорить и приведи мне Зейна.

— Слушаюсь, мой Господин. — Джадда дал знак воинам, чтобы те привели пожилого наставника, а сам кивнул лучникам, стоявшим напротив. Те вытащили из колчанов стрелы и наложили их на тетивы коротких луков.

Прошло несколько секунд, и из темноты прохода, по которому раньше на арену выводили на бой рабов, вышел человек, сопровождаемый бойцами личной стражи хана. Моркейн с интересом посмотрел на него. Перед властителем Орды стоял воин, не имевший равных на всём континенте. Тот, о ком слагались легенды, а людская молва приписывала способности героев-полубогов из древних легенд. Зейн также с интересом рассматривал Великого Хана — человека, сумевшего завоевать полмира. Моркейн первый нарушил молчание:

— Знаешь, почему ты здесь?

— Нет, Великий Хан, — голос воина был спокоен.

Моркейн попытался уловить иронию в обращении «Великий Хан», скрытую в интонациях Зейна, но, не почувствовав её, продолжил:

— Из всех завоёванных стран эта далась мне труднее остальных. На её покорение у меня ушло четыре с половиной года. Ты догадываешься почему?

Воин молчал, и Моркейн, сделав недолгую паузу, продолжил:

— Четверо твоих учеников собрали отряды ополчения, долгое время сдерживающие наступление моих передовых сил. Когда же я стянул из восточных степей основные войска, они объединили свои отряды в одну сплочённую, хорошо организованную армию.

— И всё же недостаточно хорошую. — Зейн был серьёзен.

— Ты так считаешь?

— Иначе я бы сейчас продолжал заниматься своим огородом, а не стоял бы перед Великим Ханом.

— Не надо шутить. Тебе, я думаю, прекрасно известно, что численность воинов Орды десятикратно превосходила численность армии, возглавляемой твоими учениками.

Зейн ничего не сказал. Моркейн тоже замолчал и думал о чём-то своём. Наконец он снова заговорил:

— Ты воспитал воинов, сумевших оказать достойное сопротивление Орде. В начале этой кампании я имел под своим началом двести тысяч воинов. Сейчас их осталось около ста тридцати пяти тысяч. Чтобы победить ваше двадцатитысячное войско, мне потребовалось потерять шестьдесят пять тысяч бойцов и больше четырёх лет жизни. Мне даже не хочется думать, что было бы, если бы численность войск была равной.

— Ты был бы повержен, Великий Хан.

— Да, — неожиданно легко уступил Моркейн и снова погрузился в молчание, но спустя несколько мгновений продолжил: — Я убил почти всех твоих учеников. — Зейн молчал.

— Но одного я оставил в живых, — Моркейн внимательно посмотрел на учителя воинов.

— Я догадываюсь, что в живых оставлен Итон.

— Ты верно догадываешься. И твоё присутствие здесь — часть моего плана.

— Могу я узнать замысел повелителя Орды?

— Естественно, — Великий Хан улыбнулся. — Видишь ли, среди населения вашей страны ходят сплетни, что Итон превзошёл в умении своего учителя, считавшегося лучшим воином этого мира со времён богов и героев.

— Может быть, и так, — Зейн кивнул.

— Может быть, — согласился Моркайн. — Но я не хочу угадывать. Я хочу знать наверняка.

— И есть единственный способ проверить, — воин оставался спокоен.

— Верно, мастер Зейн. Единственный. Вы сразитесь. Завтра. Здесь.

Учитель воинского искусства некоторое время размышлял, а потом спросил:

— Я полагаю, что в случае моего отказа, нас с Итоном ждёт казнь.

— Да.

— А если откажется Итон?

В ответ повелитель Орды только пожал плечами, давая понять, что вопрос риторический.

— Понятно, — Зейн снова задумался. — А что получит победитель?

— Жизнь. А это, согласись, не мало.

— И ты не боишься оставить одного из нас живым?

— Нет. Страна захвачена. Один человек ничего не сможет изменить. Собрать новую армию не удастся — всюду за ситуацией в стране следят мои лазутчики. Покушений я не боюсь. Моя личная стража — преданные и очень опытные бойцы. Да и сам я не последний воин. Кроме того, ты должен понимать, что я — опора нынешнего порядка, убив меня, ты ввергнешь Орду в хаос междоусобиц, и новая волна войн захлестнёт твою страну.

— Всё верно. Тогда почему бы не оставить в живых и меня, и моего ученика?

— Твой ученик, — резко бросил Моркейн, — стоил мне слишком дорого, чтобы жить. Но я готов простить его, если он уничтожит человека, научившего его воевать. Или же наоборот: твои ученики отняли у меня четыре с половиной года, но я готов простить тебя за них, если ты убьёшь последнего из своих воспитанников.

— И что потом? — спросил Зейн, как будто они разговаривали не о его жизни.

— Потом? — Моркейн мечтательно улыбнулся. — Потом я дам возможность войску отдохнуть. Коням нужны пастбища и отдых. А воинам требуется любовь женщин. Нужно ведь как-то тратить золото, добытое кровью и потом. Иначе зачем воевать? Я же за это время найму специалистов в приморских городах и построю флот. Одновременно начну подготовку вторжения в Вейлир: нужно иметь запасы продовольствия, приготовить осадные машины, запастись стрелами и зажигательными снарядами.

— Хочешь стать властелином всей Ойкумены?

— Именно, — взгляд повелителя Орды затвердел. — Но вернёмся к тебе, мастер. Что скажешь о завтрашнем дне?

Зейн молчал, рассматривая пыль у своих сандалий. Наконец он ответил:

— Завтра, Великий Хан, будет бой.

— Замечательно. — Моркейн улыбнулся. — Я полагаю, мастер Зейн может быть свободен. Но только до завтра. С восходом солнца я буду ждать здесь. И помни, воин, если вдруг ты передумаешь, твой ученик будет проклинать тебя, умирая под пытками, а потом, когда он всё-таки умрёт, я пошлю людей разыскать тебя.

— Мой ученик не будет проклинать меня. — Зейн подарил хану тяжёлый взгляд. — И меня не нужно будет искать. — Воин повернулся и направился к выходу. Моркейн сделал жест своим воинам, и те расступились.

***

Они стояли друг напротив друга, отбрасывая длинные тени на испещрённый следами песок старой арены. Учитель и его ученик. Похожие и одновременно непохожие друг на друга. Два мастера одного Искусства. Искусства длиною в жизнь. Сегодня одному из них придётся завершить свой путь, а накопленному мастерству уйти в глубины времён. Некоторое время они молчали. Мечи их были опущены и почти касались остриями земли. Ветер, весь день порывами атаковавший город, вдруг стих, и казалось, что само время остановилось в неожиданно наступившей тишине.

Ученик был высок, строен, руки его были длинны, а пальцы подходили больше для струн дутара, нежели для рукояти меча. Учитель же, наоборот, был среднего роста, широкоплеч, с короткими и мощными ногами, отчего выглядел коренастым. Да и пальцы его весьма уместно смотрелись на рукояти меча. Он первым нарушил молчание.

— Что ж, Итон. Настало время проверить, хорошим ли я был учителем.

— Учитель, мы можем напасть на воинов охраны и забрать с собой по меньшей мере два десятка, — горячо, но тихо, одними губами, чтобы их не слышали в рядах амфитеатра, проговорил Итон.

— Я знаю. Но это бессмысленно. Мы не сможем перебить всех воинов Орды. Нас двоих убьют.

— Нас и так убьют. Зато мы погибнем с честью.

— Я слышу героические речи юнца. Честь, Итон, сейчас довольно дешево стоит.

— Не верю своим ушам, Учитель. С каких пор вы забыли о главной воинской добродетели?

— С тех пор, как мы стоим на этой арене. Все мои ученики убиты. В этой стране осталось два настоящих воина. Прости, Итон, но мне придётся попытаться убить тебя.

— Учитель, если один из нас должен умереть — я опущу свой меч. Поднять его на тебя — выше моих сил.

— Слушай, Итон, — голос Зейна дрогнул, — ты ведь всё ещё называешь меня своим учителем. А раз так, я думаю, ты послушаешь меня и сейчас.

— Я слушаю тебя, Учитель.

— Сейчас нам предстоит сразиться. Бейся так, как не бился никогда в жизни. Вспомни всё, чему я тебя научил. Ты должен превзойти себя, потому что я не дам тебе послабления. И ещё: если ты останешься жив, обещай мне не воевать более с Ордой и подчиниться воле Великого Хана.

— Но, Учитель…

— Не спорь, Ученик! Просто дай мне слово.

Итон стоял, опустив голову. Наступило молчание, напряжённое, подобное натянутой тетиве лука. И словно выстрел:

— Моё слово, Мастер.

— Что ж, прощай. — И Зейн без всякого предупреждения нанёс своим мечом короткий удар без замаха…

Итон, так и не поверивший в то, что Учитель может причинить вред своему ученику, чуть не пропустил этот удар. Он лишь в самый последний момент сумел сместить корпус чуть в сторону и выставить руку с мечом. Зазвенела сталь.

***

Много легенд сложится потом об этом бое. Многое потом приукрасят сказители. И будут петь на разные лады, перебирая струны своих инструментов, а благодарная слушательница Степь будет внимать этим песням. Но это — потом. А сейчас есть арена с её песком, пропитанным кровью, и два человека на ней. Один лежит на спине и смотрит в небо широко открытыми глазами, словно живой. Глаза же другого закрыты, и стоит он над павшим воином без движения, словно мёртвый. А на пыльных скамьях зрительных рядов застыли поражённые увиденным воины. Никто не смел нарушить молчание. Суровые воины степи были с детства приучены уважать воинское умение. И если падший враг проявил таковое, то он заслуживал уважения даже в посмертии. Среди своих людей сидел и молчал повелитель Орды, Владыка Мира, Великий Хан Моркейн. Его слова первыми разорвали тишину:

— Ты остался жить, Мастер.

— Я не мог позволить себе умереть.

— Почему же?

— Я не верил, что мой ученик сдержит слово. Я не мог доверить всё ему.

— Доверить всё?

— Да, ведь речь о судьбе Искусства. Тысячу лет народ собирал по крупицам воинские знания. Тысяча человек прожили свои жизни, дополняя и совершенствуя Путь Воина, посвятив себя этому. Я и мой ученик были последними носителями знаний, что копились веками. Я боялся, что если я позволю себе умереть, мой ученик решится на месть и, в конечном счете, погибнет, унеся Искусство в небытие, никому не передав его. Это не моё Искусство. Мне лишь доверили быть его носителем. И я не осмелюсь позволить ему потеряться. Моя ноша слишком ценна.

— Что же теперь?

— Теперь я хочу похоронить моего ученика.

— Я распоряжусь, тебе предоставят повозку и всё необходимое.

Зейн только кивнул в ответ.

***

Спустя четырнадцать дней, по окончанию траура, к дому учителя Зейна подъехал небольшой отряд воинов. Один из них спешился. Он сделал знак, чтобы остальные ждали его у низкой изгороди, а сам уверенно зашагал к дому. Дом был скромным и аккуратным. Стены, похоже, были совсем недавно побелены. Да и дверь сияла свежей краской. Человек некоторое время в нерешительности постоял у двери, потом постучал. Дверь открылась, и на пороге появился наставник воинов.

— Я ждал тебя, Великий Хан. Проходи.

— Спасибо. — Моркейн зашел в дом и присел на предложенный хозяином табурет. Рядом, на такой же, сел Зейн. Он посмотрел на хозяина Орды и сказал:

— Спрашивай, Повелитель.

— Сколько нужно времени, чтобы обучить Искусству? — Моркейн поборол неловкость и смотрел прямо в глаза.

— Я думаю, моего жизненного срока хватит ещё на одного ученика.

— Возьми в ученики меня, Мастер Зейн. Лучшего тебе не найти. — В голосе Великого Хана не было бахвальства, но была уверенность.

— Я знаю, — ответил Зейн, — и это великое искушение. Уверен, ты бы мог превзойти меня и продолжать совершенствовать Путь Воина. Но знаю я и то, что ненавижу тебя. А Путь Воина — не место для ненависти.

— Тогда перестань ненавидеть меня. Или Мастер Зейн не владеет своими чувствами? Разве твоё Искусство не даёт воину силы управлять собой? Я лишь предлагаю тебе сохранить Искусство.

Наставник молчал, думая о чём-то. Повелитель Орды тоже молчал. За окном стоял солнечный день. Щебетали птицы, ветер доносил приятный запах пихт и кедров.

— Сходи к колодцу. Принеси воды. Будем пить чай. Предстоит многое обсудить.

Голова Моркейна склонилась в почтительном поклоне, но не ради выражения подчёркнутого уважения, а скорее чтобы скрыть радостную улыбку:

— Слушаюсь, Учитель. — Владыка Мира поднялся, взял пустое ведро и направился к выходу.

Я знаю, ты здесь

Имени у меня нет. Его мне не дали деревья, не пропели птицы, не начертали на мху странники, приходящие сюда время от времени по делам. Я живу в древнем дубе, стоящем на границе обычного мира и тишины. Корни его раскололи камень над струящимся меж округлых валунов ручьём, и даже время обходит дерево стороной, боясь запутаться в этих извилистых, похожих на щупальца спрута, корнях.

Люди зовут нас кодама — духами леса. Но мы не зовём себя никак. Мы просто есть, и нам этого достаточно.

Раньше в долину приходили паломники. Они складывали у подножия дерева монеты и шептали молитвы. Иногда плакали. Иногда смеялись. Я слушала. Не утешала. Просто была рядом. Но они не замечали меня.

Однажды к подножию дуба пришла из ближней деревни девочка. Она посмотрела вверх — в крону, где я сидела, спрятавшись в переплетении ветвей, и сказала: «Я знаю, ты здесь».

Стоял полдень. Солнце припекало, но дерево отбрасывало густую уютную тень. Девочка устроилась между корней, положив рядом старенькую, потёртую деревянную куклу в лоскутном платье, и некоторое время молчала. А потом заговорила. Она рассказывала истории своей жизни. Делилась большими маленькими драмами, радостями и разочарованиями. Я слушала, не проронив ни слова.

Когда девочка закончила рассказывать, она ещё некоторое время сидела, поглаживая рукой старую ноздреватую кору. День клонился к закату, и всё вокруг погрузилось в янтарный предзакатный свет, в лучах которого медленно танцевали золотые пылинки. Девочка поднялась и собралась уходить. Она снова взглянула наверх и сказала: «Я знаю, ты слушала». «Слушала», — тихим, почти неразличимым эхом отозвалась я.

С тех пор она часто приходила посидеть со мной и рассказать о жизни. Темы менялись: то печальные, то весёлые; то мелкие, то глубокие. Я никогда не перебивала. Просто молчала и слушала, как взрослеет её душа. Она больше не рассказывала о детских страхах, как раньше, и не жаловалась на одиночество. Но в паузах между словами я чувствовала: ей всё ещё нужно, чтобы её кто-то слушал.

Постепенно она стала приходить реже. Она нашла свой путь, всё дальше уводивший от корней старого дуба — школа, потом учёба в городе, в университете. Возвращаясь, она иногда приносила книгу и читала вслух. Иногда просто сидела, прислонившись к стволу, с закрытыми глазами.

Однажды она пришла с корзиной. В ней лежали яблоки, сладкие шарики из рисовой муки и кукла — в том же лоскутном платье. Она положила угощение и фигурку к корням и долго смотрела на дуб. Я услышала её мысли — тихие, как струйки воды, стекающие с тающего весной льда: «Я скоро уеду. Далеко. Но ты ведь останешься здесь, правда?..» «Правда», — тихим эхом отозвалась я.

С тех пор она не возвращалась. Теперь я снова одна. Иногда к дубу приходят люди, но они не задерживаются надолго. Кинут монетку, постоят немного и уходят. Временами ветер доносит до меня далёкие голоса, и мне кажется, я слышу её. Я не грущу. Просто жду. Если ей нужно будет говорить, она снова придёт сюда, к старым корням, и найдёт покой в тени моего дерева.

Но по весне, когда в долине зацветает сакура, юный ветер приносит мне вместе с розовыми лепестками знакомый шёпот: «Я знаю, ты здесь». «Здесь», — отзываюсь тихим эхом я.