Сказки дядюшки Сирожи

Почему все думают, что Баба Яга злая?

Матушка Ягиня, древняя Богиня,

добрая ведунья, бабушка-колдунья.

Силы приумножит, хвори отворожит

и советом мудрым искренне поможет.

Андрей и Татьяна Шадровы — Матушка Ягиня

Давным-давно, много тысяч лет назад из ниоткуда пришла женщина ни старая и ни младая, ни добрая и ни злая. Пришла она на огромный каменный пустырь, где не росло ничего. И зверь живой не бегал, и птица свободная не летала, не слышно было людских голосов, лишь только ветер завывал свои скучные песни, принося с собой песок, пыль и мертвенный запах.

Когда-то на той земле правил царь Кощей. А потом ушел, оставив ее пустой и мертвой. Но не о том наш рассказ. Посему вернемся мы к той женщине.

Была она волшебницею, была она хранительницею жизни. Древнею богиней, Матушкой по имени Ягиня. От вида пустынных и мертвых земель впала она в печаль глубокую. Но недолго она плакала и кручинилась, ведь слезами горюшку не поможешь. Стала она петь и танцевать, движениями вдыхая жизнь в те гиблые места. Шагнула она в сторону, очертив линию ногой, и всюду зажурчали ручьи да побежали реки быстрые к дальним буйным морям. Взмахнула одной рукой и взрастила вокруг себя лес густой да непролазный. И нарекла его Тайгой Великой. Далеко разносился ее голос звонкий да певучий, приманивая зверя лесного и вольную птицу, всевозможных бабочек и пауков, мышей и котов, зайцев и волков. Чтобы в природе сохранялось равновесие, чтобы места хватило всем. А за живностью пришли люди. Построили они деревню недалеко от того места, где пела Ягиня. Стали лес рубить, на зверя охотиться, рыбу из рек вылавливать. Стало все умирать да высыхать. Только воронам жилось хорошо, ибо мусора от людей было много, что всякой вороне в радость.

Стали звери и птицы приходить к Матушке да жаловаться на долю нелегкую. Тогда пошла Ягиня к людям и просила их так больше не делать. Попросила она относиться к природе бережно, потому что она их кормит и поит. Объяснила им, что без Тайги Великой помрут с голоду они или же придется им искать для жилья новые места. Люди покумекали, пошушукались и решили, что права Ягиня. Не надо так со зверями да птицами лесными, с деревьями да травами густыми. Решили брать не больше, чем нужно. На том и сошлись.

Так продолжалось много-много веков. Хранила Ягиня баланс в лесу. Все жили в мире друг с другом и брали только необходимое. И звери, и птицы, и рыбы, и люди. Все любили матушку и нарекли ее Ягиней Берегиней. Не любили Ягу только вороны, потому что люди мусорить стали меньше, да злодеи всякие, потому как не помогала она им никогда в их делах. А иногда даже мешала, когда они совсем уж злое творили. Бывало изгоняла она их или как-то наказывала, но редко. Потому как знала, что в мире не бывает однозначности и что те, кого мы сейчас считаем плохими, со временем могут исправиться, а те, кого считаем хорошими, в дальнейшем могут предать. В природе все двойственно, и более всего эта двойственность проявляется в людях. Таковыми их создало мироздание.

Так и шло все своим чередом. Люди приходили к Ягине за советом, излечением различных хворей и недугов, а звери и птицы за защитой. Матушка лечила и защищала, и творила много других полезных дел: одаривала бездетных, когда своими детьми, когда сиротками найденными по свету, призывала дождь во время засухи, заговаривала реки, чтобы тушить лесные пожары, дарила плодородие земле и облегчала роды женщинам. Никогда никто не уходил от нее недовольным, если только замысел его не был злым, конечно же. И так продолжалось бы еще сотни веков, однако ж произошел один случай, столкнувший Колесо Судьбы с верной дороги.

***

Однажды спасла Ягиня от смерти одного путника. Усталого смертельно, покрытого пылью далеких трактов, ограбленного и раненого злыми разбойниками. В тот день, по ежедневному обычаю своему, решила посмотреть она в волшебное серебряное зеркальце, чтобы узнать, что творится у нее в лесу. Увидела она дело злое и решила его прекратить да порядок навести. Вышла она на тракт, где лиходейство творилось, да призвала лесных зверей, попросила с разбойниками разобраться и путника от беды спасти. Послушались ее звери, разогнали шайку, раскидали злыдней во все стороны.

Обиделись на Ягу тогда разбойники сильно, ведь знали они, что звери просто так людей не спасают. Сразу догадались, что Богиня к этому руку приложила, да убегая, поклялись ей отомстить. А звери, волки да рыси, тигры да медведи лишь зубами клацали им вслед, но задрать тех людей не пытались, ибо запретила им матушка людей убивать. И злыдни быстро скрылись в чащобе, ни капли не пострадав. Путника, что на земле лежать остался, звери не тронули, как просила Ягиня. Когда скрылись в лесу ее подопечные, вышла на дорогу она сама, помогла молодцу подняться да повела его к себе в дом. Напоила отварами лечебными да пивом вкусным, чтобы спал он крепче. Обработала да перевязала его раны тяжелые, после на печь уложила, где нежное тепло помогает исцелиться и снять усталость.

Поутру проснулся добрый молодец отдохнувшим да сил набравшимся. Раны его затянулись белыми шрамами и почти не болели. И был он женщине, его спасшей, очень благодарен. Когда слез он с печи встретила женщина его с улыбкой:

— С пробуждением тебя, добрый молодец. Как твои раны? Затянулись ли? Не болят ли? — ни старая, ни младая, редкой мягкой красоты. Брови в разлете, словно птицы, тонкий стан и волосы, словно припорошенные самой Зимой.

Засмотрелся он на эту красоту, сам того не замечая, и лишь когда она усмехнулась беззлобно, быстро и смущенно ответил:

— Благодарю... хотел бы назвать тебя по имени, прекрасная из встреченных мной по свету женщин, но не знаю его.

— Зови меня Ягинею. Я была бы рада услышать твое имя в ответ, чтобы знать, как обращаться к тебе. А то вчера было недосуг познакомиться, — к удивлению и разочарованию молодца, упоминание о своей красоте она пропустила мимо ушей.

— А меня Вересом кличут, рад познакомиться с тобою, Ягинушка. Будь молода и красива еще долгие годы. Спасибо, что помогла мне вчера и не отдала диким зверям на растерзание, — поклонившись в пол, поблагодарил он.

— Вот и познакомились, — снова улыбнулась Ягиня. — Ты присаживайся за стол, каши поешь да компотом яблочным запей.

Так он и сделал. Пока суть да дело, разговорились они. Верес снова принялся горячо благодарить свою спасительницу. Пообещал он, что разнесет о ней славу славную по всей Земле, чтобы все знали о такой доброй женщине. И будут чествовать ее люди даже в самых дальних странах.

Но Ягиня знала, каковой может быть алчность человеческая. Помнила она, что творили местные, когда только пришли в ее Тайгу. Как они истребляли зверя лесного, ловили птицу свободную, черпали рыбу юркую, рубили деревья могучие да сжигали травы густые. И то люди были местные, коих Тайга кормила. Нелегких трудов ей тогда стоило отговорить их от дурного. Чего ж говорить о чужаках? Никому неведомо, что они способны сотворить. Вдруг погубят они Тайгу Великую, изничтожат все ради наживы?

Не хотела она такого, потому сразу же от предложения отказалась. Тихо, но очень твердо молвила она Вересу:

— Нет, добрый молодец. Мне не нужна ни слава, ни известность. Не хочу, чтобы молва разносилась обо мне по Земле. Не хочу, чтобы толпы чужаков шастали по моей Тайге. Ступай, путник, и ко мне дорогу забудь.

Призадумался тогда Верес, крепко призадумался. Что же такого он сказал? Чем же так эту добрую женщину обидел, что она так резко ему ответила? Думал он, думал, но хода ее мыслей не понял, однако же решил не возражать. Было что-то такое в ее взгляде, потустороннее. Сверкали глаза загадочно, словно ночная гладь озера глубокого, манящего и опасного.

— Тогда я не знаю, чем отблагодарить тебя, Ягинушка, — грустно ответствовал он. — Скажи чем, я постараюсь отплатить...

— Ничего не нужно мне от тебя, Верес. Лучшей твой благодарностью будет молчание обо мне. А коли обмолвишься хоть словом обо мне — разойдутся твои раны, и никто их вылечить не сможет. Заклинаю тебя силою своей и природными стихиями: огнем и водой, ветром и землей, мечом и луком, самой жизнью и смертью, — сказала она и умолкла.

Больше они не говорили. Поел наш путник да собрался в дорогу. Молча попрощался он с Ягой скоренько, вскочил на коня да уехал. Дала Вересу Ягиня клубок с собой волшебный, который его из лесу и вывел, а после сам собой исчез. И никаких доказательств у него не осталось, окромя белых шрамов по всему телу да ярких воспоминаний о темных искрящихся глазах полных вековой мудрости и печали.

***

Когда закрылась за Вересом дверь, Яга вздохнула тоскливо, ибо чуяла она, что без последствий сия история не обойдется. И оказалась правой. Только лишь солнце достигло зенита, как заявились к ней разбойники обиженные, мол, отбила она у них добычу знатную да не дала поживиться. Мол, стоит Яга им поперек горла уже со своим балансом и равновесием. Не дает зверя бить да леса рубить, а ведь за пушнину, мясо и древесину в землях чужих они могли бы получить много золота. Но не дает она им поживиться, а когда грабить проезжих начинают, тоже лезет. И приворотами да порчами не занимается. Мол, не нравится разбойникам это, и случай с Вересом последней каплей стал. Стали они угрожать ей насилием да сожжением. Тогда разозлилась женщина, как топнет ногой, как хлопнет в ладоши, как поднялись ветер и гроза, как зарычали волки да медведи, как заскрипели вековые сосны и зашелестела жгучая крапива:

— Не дадим, — говорят, — матушку в обиду. Загрызем, коль посягнете, обожжем, молнией ударим да ветром сдуем, лучше уходите.

Но не послушались разбойники, вытащили ножи да мечи, стали обступать Богиню. Та взмахнула рукой, и стих ветер, и закончилась гроза, и успокоились деревья, птицы, звери и травы.

— Ага! Испугалась?! — закричали разбойники и кинулись на Ягу, чтобы ее убить!

Снова взмахнула Яга, но уже другой рукой. Завизжали злые люди дурными голосами и обратились стаей черных ворон. Еще раз взмахнула Ягиня, на этот раз уже обеими руками и сложила ладони в колдовской знак. И тут же опустились ей на плечи сокол ясноокий и ворон чернокрылый. Приказала она им гнать воронье взашей. Сорвались ворон и сокол с ее плечей, бросившись к стае пернатых разбойников. И прогнали их далеко-далёко за леса, за реки, за горы.

Некоторое время все было спокойно. Но разбойники не забыли Яге такого. Подружились они с настоящими воронами, которые и без того не любили Ягиню. Так еще и разбойники стали про нее гадости рассказывать. Пуще прежнего невзлюбили богиню вороны и задумали месть. Объединившись с воронами-разбойниками в большую стаю, стали они поносить ее везде да рассказывать, какая она плохая. Мол старая бабка ворон всех истребить решила. Мол, ловит детей она человеческих, жарит их в печи, после жрет их да причмокивает, а кости волкам да лисам скармливает. Но не поверили люди воронью, ибо знали, как она Тайгу свою любит и что всякого зверя да птицу защищает и что дитя она не тронет, лишь отмоет, накормит, обогреет да в семью добрую бездетную определит. Улетели тогда вороны не солоно хлебавши дальше планы мести строить, затаились до поры до времени, ждать, пока время подходящее настанет...

***

Прошло много времени с тех пор, около десятка лет, или даже больше. Верес уж давно вернулся домой и каждый раз, когда он хотел рассказать о своем чудесном исцелении, вспоминал он слова Ягини и молчал. Молчал, потому что помнил ее глаза, глаза наполненные печалью и мудростью, глаза, взгляд которых пробирал до костей, проникая в самую суть. Чуял он — Ягиня — непростая женщина, что обладает она силою могучей, человеку неподвластной. Посему был уверен, что она не солгала про раны. Как пить дать не солгала. Не может существо, одной ночью вытащившее человека из-за грани, лгать о таких вещах, не могло. Это заставляло его молчать, и он молчал. Как бы это ни было тяжело, молчал. Хотя препятствий тому было множество. Одно из них самое главное — жена его, Крисана.

Будто чувствовала она соперничество с другою женщиной, будто чувствовала подвох, спрашивала Вереса, все допытывалась, откуда у него шрамы. И молчать становилось все тяжелее. А Крисана, чувствуя слабину, давила все сильнее, мол, расскажи да расскажи. Когда ж в ответ получала молчание, обижалась и плакала. Наконец, не выдержал он, и намекнул смутно о произошедшем, не называя ни имени, ни точного места событий.

Тут же почувствовал он, как вспухли и налились красным его шрамы. Позже заметил он, что начали некоторые старые раны сочиться кровью. Испугался он, но вроде бы пронесло. Не рассказал он ведь жене подробностей, но дал себе зарок больше об этом не заикаться. Той же ночью ему приснилась серая неясыть с глазами, как у Ягини. Долго и пристально смотрела на него серая птица, после молвила человеческим голосом предупреждение. Мол, нарушил он соглашение, и грядут тому последствия. Мол, кровь она остановила, но всего предотвратить не смогла, даже у нее не хватило силы. Очень печальна она была при этом. Обеспокоился тогда Верес, начал спрашивать, что за последствия. Но не ответила птица, лишь растворилась в утренней дымке.

Проснулся Верес от солнечного света, падавшего на лицо. «Что за дурнота мне приснилась?» — подумал наш герой. Стал себя, на всякий случай, осматривать, а раны, как оказалось, снова затянулись. Значит, точно сон ему от испуга приснился, что немного рассказал он жене. Еще раз он похвалил себя, что не поддался на дальнейшие уговоры и смог вовремя остановиться. Более наш молодец решил не рисковать. Очень уж умирать не хотелось.

Так прошло еще немного времени. Крисана, как ни пыталась, так и не смогла добиться, чтобы муж все ей рассказал. Пообижалась еще немного, подулась, да и забыла. Благо, Верес был всегда при ней, работал от зари до зари в поле, и больше никуда не уезжал. А чуть позднее счастье пришло великое, понесла она, через несколько месяцев родился мальчик. И назвали его родители Иванушкой. Уж радости Крисаны и Вереса не было предела, стали они еще ближе, стали сильнее любить друг друга. Только недолго радость их длилась. Выяснилось вскоре, что Иванушка хроменьким оказался. Забеспокоился Верес, стал лекарей да знахарок искать. Ездить по городам и весям к лучшим из лучших, только все разводили руками. Никто не ведал, что за хворь приключилась с мальчонкой, чтобы вылечить его. Потому решили, что хворь эта неизлечима.

Долго печалился-кручинился молодец, глядя как чахнет его кровинушка, как с каждым днем он хромает все больше, как тяжело ему играть с другими детьми, как дразнят они его, как плачет он по ночам, что не смог поймать бабочку или поиграть в догонялки. Вспомнил он тогда про Ягиню-матушку, женщину, вытащившую его из-за порога, понял, что только она может вылечить мальца. И если не сможет она — не сможет никто. Решил, будь что будет, привезет ребенка, а коль раны откроются, так что ж, такова судьба, но он хотя бы попытается.

Встал он как-то ранехонько, тихонечко оделся да собрался, взял спящего Иванушку и уехал Ягу искать, жене ничего не сказав.

Долго ли коротко ли, полями да лесами блуждал путник, пока не вышел он к Великой Тайге. Шумели высокие деревья, шуршали густые травы, кричали дикие птицы. Величественный и живой лес встретил Вереса и его сына. И куда ни глянь, везде один и тот же пейзаж. Куда идти? Куда податься? Даже и спросить некого, ни одного человека в округе. И направил коня он куда глаза глядят. Авось выведет его животина, куда надобно. Ведь выбора иного у добра молодца все равно не было.

***

Не один час бродил наш герой по лесу, конягу ведя под уздцы. Наконец выбрел на поляну. Солнце уж к западу клонилось, приближался вечер. Решил Верес на ночлег устроиться. Посадил он сына на траву под большим дубом, привязал коня и отправился в лес за валежником для костра. Долго искал он хотя бы веточку, но лес как будто выгребли подчистую. Ни деревца сухого, ни сучка. Темнело. Расстроился наш герой да пошел обратно, пока не успел заплутать в сумеречном лесу. По дороге он наткнулся на большую поваленную березу. Подивившись, что не заметил ее сразу, стал он ветки ей ломать. Набрал, сколько надо и отправился на поляну, где оставил сына. Но Иванушки на месте не оказалось. Конь тут. Стоит привязанный, а мальчонки будто след простыл.

Испугался тогда молодец, бросил дрова, стал звать Иванушку. Но никто не откликнулся, лишь эхо печально повторяло имя мальчика да ветер шумел верхушками деревьев. Тогда стал искать он кровинушку свою. Искал-искал, искал-искал, все объехал в округе. Все тропинки, все дорожки, все полянки, но нигде ребятенка так и не нашел. Всю ночь не спал Верес. Вышел он по утру на еще одну полянку, где в траве копошилась стая ворон. Одна из них выскочила вперед, лишь только завидев Вереса, да молвила человеческим голосом:

— Кар-кар! Здравствуй, добрый молодец! Кто ты и куда путь держишь?

Удивился весьма наш герой тому, что ворона разговаривает, но решил, что она волшебная и поможет ему в поисках. Поведал ей он свою печальную историю о потере сына хроменького. Ворона еще пару раз каркнула да сказала:

— Знаю я, где твой сын. Его Яга забрала. Ты разве не знаешь, что эта злая бабка специально детей собирает, а после в печке жарит и со смаком согудает даже без соли и пряных трав.

Путник ей не поверил:

— Врешь, ведь. Не дале, как десять лет назад она от разбойников меня спасла да вылечила меня от ран волшебными отварами да мазями. И никакая она не бабка!

Засмеялась тогда ворона, мерзко так хрипло:

— Ты многого о ней не знаешь, путник. Она только притворяется доброй, потом ее «добро» злом всегда оборачивается. А цель у нее одна — дети. Думаешь, откуда она силы на свою молодость берет, а? Это ж бабка ветхая, ей больше тыщи лет. Никто уже не помнит, кто она и откуда. И только мы, звери и птицы знаем о ней все.

Промолчал на эту отповедь Верес. Вспомнил он, как легко Ягиня управляет зверями. Как спасли его они от разбойников по просьбе этой странной женщины. Может, не лгут вороны? Кому как не птицам и зверям лучше знать, что собой представляет Ягиня.

— Ну... чего молчишь? — прокаркала ворона. — Все еще не веришь? Сам подумай, почему в твоих краях о ней не знают? А местные готовы голову за нее оторвать? Она их заколдовала, голову им заморочила, они ей верят. Мы все видели! Кар-кар! Все видели! А чужакам о себе не дает знать, чтоб проще было. Чем меньше людей о ней знает, тем легче ей врать. Не веришь, иди за нами. Мы покажем тебе все, кар-кар, все покажем. Сам все узнаешь! — снова зашлась хриплым смехом птица и, хлопая черными крыльями, сорвалась с места.

Другие вороны тоже закаркали и взлетели в воздух, сбившись в плотную стаю так, что путнику трудно было опознать «свою» ворону. Стая на миг зависла в воздухе, после чего медленно направилась вперед. Путник нерешительно направил коня за ней.

Долго ли коротко ли плутал он за стаей ворон, а солнышко уже поднялось высоко и начало ощутимо припекать. Он остановил своего коня, чтобы отпить воды их фляги. Вороны недовольно закаркали и принялись над ним кружить:

— Кар-кар! Кара-кар! Поспеши! Кар-кар! До заката успей! Потом попьешь! Кар-кар!

Тяжело вздохнул путник да отправился дальше, вслед за взволнованными воронами.

***

Но мы-то с вами знаем, почему вороны так Вересу сказали. Поэтому посмотрим, что же там произошло на самом деле. Пока папаша бродил в поисках сушняка, Иванушка сидел под деревом да хлебушек грыз. Коняга рядом паслась. Ничто не предвещало беды. Потом темнеть начало. Страшно стало мальчонке, сжался он в комочек и затих. И вдруг огонек впереди увидел неяркий. Стал мальчик за ним наблюдать, чтоб отвлечься как-то от своего страха. А огонек возьми да и подлети к нему поближе. Опустился прямо ему в ладони, мягкий, еле теплый. Оказалось то был светлячок маленький. Обрадовался Иванушка такому подарку судьбинушки, вытянул пальчик, чтобы жучка потрогать. Но тот не дался. Испугался он великанского для него пальца и взлетел. Мальчик не захотел отпускать светляка, поднялся он с земли, чтобы жука поймать. А жучок присядет ненадолго на травинку, а как пацаненок до него дохромает, сразу взлетит. И так постоянно. Наконец, устал светляк, потушил фонарик да и зарылся в землю от греха подальше.

Расстроился мальчик, стал жучка искать, но того и след простыл. Тогда опомнился Иванушка, принялся оглядываться, вокруг темно хоть глаз выколи, только месяц освещает еле-еле верхушки деревьев и кажется, будто места совсем незнакомые. Хотел он было тятьку позвать, как вдруг услышал рык и шорохи. Испугался тогда очень сильно, залез в кусты да затихарился. И не зря. Поблизости раздался громкий волчий вой и яркие желтые глаза замерцали в темноте. Страшные такие. Кровожадные. Рыскали зубастые по лесу, искали, чего бы сожрать. А мальчику, ясное дело, съеденным быть не хотелось. Так и сидел он тихонечко, не шевелясь и почти не дыша, в страхе привлечь лишнее внимание. Сидел Иванушка так сидел, пока не услышал теплое дыхание на плече. Повернулся, а над ним волк навис. Огромный такой, серый, стоит спокойно и к плечу его принюхивается.

«Ну все, сейчас сцапает!» — подумал мальчик и крепко-крепко зажмурился, в надежде, что ему померещилось. Но нет, он почувствовал, как волк ткнулся влажным носом ему в ухо. Испугался мальчик еще сильнее, открыл глаза и зажал рот руками, в ужасе уставившись на волка. «Только бы не съел, только бы не съел, только бы не съел!» — словно молитву повторял Иванушка про себя, да только знал он, что если уж находится волк так близко, то съест его непременно. Иначе чего он пришел-то? Явно же не поговорить... Так они смотрели друг на друга долго-долго, пока волк вдруг не спросил человеческим голосом:

— Эй, пацан, ты чей? Откуда будешь?

«Неужели все-таки поговорить?» — удивленно подумал Иванушка.

— Тятькин я! — гордо ответил он волку, а самого страх сжимает до коликов в животе. — Из земли далекой, где нет Тайги.

— А чего тут делаешь?

— Меня батюшка сюда привел, чтоб Ягиню найти.

— Зачем?

— Больной я. Вот зачем. Батя сказал, что она меня вылечит.

— И где твой батя? — прищурился волк.

— Не знаю, — мальчик совсем погрустнел, шмыгнул носом.

— Как так не знаешь?

— Да вот так! Потерялся я! Начал светляка ловить, пока тятька за дровами ходил. А светляк все в руки не давался, потом и вовсе исчез. Я по сторонам глядь, потерялся оказывается.

Слезы хлынули ручьем по щекам, в глазах помутнело и защипало. Страшненько ему было и тоскливо, вот сейчас съест его волк все-таки, и больше он тятьку не увидит и матушку тоже... И никого другого тоже не увидит. Совсем-совсем.

— Ну-ну. Не реви, — пробормотал волк, пытаясь приободрить ребенка. — Сейчас к Ягине тебя отведу, авось батька твой там уже. Вот и воссоединитесь. Тебя как звать-то?

Мальчик сразу же перестал плакать.

— Иванушка. Ты правда меня отведешь к ней?

— Правда, — кивнул волк.

— И не съешь?

— Не съем.

— Тогда веди, а то сам я не все равно не выберусь.

Волк ухмыльнулся и побежал вперед, на ходу прикрикнув:

— Скорей, за мной!

Похромал Иванушка за волком, но сразу же отстал. Убежал волк. Остался он тогда совсем один одинешенек. Опять. Хотел было опять заплакать, но волк уже вернулся.

— Ты чего, — спросил он, — не бежишь за мной? Скорей же надо к Яге попасть, чтоб с батей твоим не разминуться.

— Не могу я. Говорил же, больной. Хроменький.

— А чего хроменький?

— Не знаю, таким уж уродился, — мальчик пожал плечами.

— Ну понятно, — ответил волк, — тогда полезай ко мне на спину, так оно быстрее будет.

Делать нечего, мальчик согласился. Волк припал к земле, чтобы Иванушке было удобней забираться. Миг спустя они уже неслись сквозь лесную чащу, сквозь бурелом, полянами да лужайками, кустами да прогалами.

— Волк, а волк, — вдруг позвал мальчишка.

— М?

— Ты странный.

— Почему это? — удивился зверь.

— Почему ты мне помогаешь? Мог бы съесть и дело с концом.

— Я не ем детей. Впрочем, взрослых тоже не ем. И вообще людьми не питаюсь.

— А кого ешь?

Волк даже немного замедлился от такого странного разговора.

— Косуль, зайцев, других травоядных, — задумчиво ответил он.

— А тебе не жалко их?

— Жалко, конечно, но если я не буду есть — я умру.

— Ну ты травку там ешь, ягодки... — предложил мальчик.

— Не болтай глупости, — обиженно ответил волк и снова прибавил шагу.

— Волк, а волк...

— М? — уже чуть раздраженно ответил зверь.

— Ну почему ты меня не съел?

— Говорю же, людей не ем.

— А почему?

— Тебе так хочется быть съеденным?

— Нет, мне просто интересно. Во всех сказках говорится, мол волки детей едят. А ты вот не ешь. Почему?

— Угу, ответил волк. А еще в последние годы болтают, будто в лесной чащобе бабка живет. Она ловит маленьких детей, после жарит каменной печи и с аппетитом их сжирает. А кости потом зверям лесным отдает.

— Ого! Не хотел бы я к той бабке попасть. А как ее зовут? Хочу знать имя, а то вдруг она мне попадется.

— Баба Яга Костяная Нога, — ухмыльнулся волк.

— Что? Правда что ли? Это меня тятька скормить бабке какой-то хотел?! А теперь ты тоже хочешь? И кости потом мои грызть будешь?

— Нет, конечно, дурачок, — успокоил Иванушку волк. — Это все воронье сплетничает. Очень уж пернатые ее не любят.

— А почему?

— Все, хватит болтать, мы почти на месте, — оборвал мальчика зверь.

Они выехали на широкую опушку на берегу величественной и бурной реки с крутыми берегами. У самой кромки леса стоял простой светлый рубленый дом. Красивый-красивый, с резными ставнями да наличниками, витыми перильцами на крылечке и красной черепичной крышей, на вершине которой крутился золотистый флюгерок в виде петушка. На открытой веранде избы сидела беловолосая женщина в белом расшитом красными нитками платье и вязала венички из разных травок, кучей лежавшей у ног. Завидев волка, она встала и с улыбкой направилась к ним.

— Здравствуй, серый друг, — молвила женщина, — кого это ты ко мне привез на себе?

Поклонился волк уважительно до самой земли с ответом:

— И тебе не хворать, матушка Ягиня. Да вот заплутал мальчонка в лесу. Говорит, хворый. Говорит, папаша притащил его, чтоб ты его вылечила.

Женщина потерла подбородок.

— Что-то не припомню я таких светленьких среди местных, значит, из чужих. Как зовут тебя, сынок?

— Родители Иванушкою кличут, — серьезно ответил мальчик. — А ты баба Яга Костяная Нога, да? Что, съешь меня теперь? Волк, не отдавай меня ей! Не отдавай!

Нахмурилась женщина и строго глянула на Серого темными искристыми глазами:

— Ты чего ребенку там наболтал?

— Да пошутил я, пошутил! — виновато поджал уши волк. — Что-то туго с юмором у вас тут, пойду я.

— Ступай-ступай, да подумай, что в следующий раз детям рассказывать будешь. Ну, Иванушка, пойдем в дом.

Иванушка со вздохом слез с волка, зверь тут же исчез в кустах, не попрощавшись.

— А точно не съешь? — опасливо спросил мальчик, с надеждой косясь на кусты.

— Точно, — снова улыбнулась Ягиня. — Ну, рассказывай, что у тебя стряслось, а то волк был слишком краток. Хотя нет, пойдем сначала в дом. Я тебя накормлю, а после в печке помою...

Повела Яга мальчика в дом. Вытащила из печи горшок с кашей, налила травяного отвара в кружку, выложила каравай хлеба. И понял Иванушка, что проголодался сильно. Набросился он на вкусную кашу с яблочком, стал отваром запивать да хлебом заедать.

— Теперь рассказывай, сынок, — повторила Ягиня, когда мальчик поел.

Поведал он ей свою нехитрую историю.

— А откуда твой батюшка знал, что я кого-то лечу? — спросила она по окончании истории.

— Не знаю. Тятька не объяснял. Сказал только то, что знает точно — ты лечить умеешь, и никто, окромя тебя, мне не поможет.

— Понятно. А сам он болел чем-нибудь? Не знаешь?

— Неа, не знаю. Только на теле у него шрамов много. Откуда, он не говорит. Матушка все допытывалась от него, но так ничего и не узнала.

Поняла тогда Ягиня, что это тот самый чужак, которого она спасла много лет назад от разбойников. Значит не забыл он к ней дорогу, не последовал запрету, но и не нарушил окончательно. Решила она все же мальчику помочь, вылечить его хромоту, а после память забрать, чтобы он никому не смог рассказать о ней.

Затопила она печь, вскипятила воду с ароматными травами. Призвала в свидетели огонь, воду и ветер лесной. Заворожила она отвар волшебный, залила его в ушат побольше и попросила Иванушку в печь залезть, чтобы она могла колдовской водицею его облить да священным огнем обдать.

Разделся тогда мальчик да полез в печку. Облила его Ягиня отваром волшебным, но продолжить обряд не успела. С громким стуком открылась дверь, в дом вбежал Верес, крича злобно:

— Отойди от ребенка! Все я про тебя знаю, поганая бабка!

Хотела было оправдаться Ягиня, попросить времени, чтоб закончить ритуал, но молодец и слушать не хотел. Подбежал к печи, схватил дитя, разрушив добрый наговор, тем самым прервав лечение. И вышел, пообещав вернуться с людьми, чтоб с колдуньей разобраться за дела ее злые и съеденных детей.

Уж как не пытался Иванушка отговорить тятьку, объяснить, что Ягиня хорошо с ним обошлась, что пыталась вылечить, а не съесть. Но тятька и слушать не хотел, мол, мал Иванушка еще, ничего не понимает. А вокруг летали вороны, да отцу подкаркивали, что Ягиню извести нужно, что зло она во плоти. Вспомнил он тогда, как волк рассказывал ему о сплетнях вороньих, и понял, почему батя так разозлился. Жалко ему стало Ягу, жалко стало себя, что не вылечился. Решил во что бы то ни стало матушке лесной добром отплатить да не дать ее в обиду, ведь не виновата она ни в чем, только помочь хотела.

Стал он отговаривать тятьку идти в деревню к людям, про себя подумав, что обязательно вернется к Ягине, когда вырастет, и извинится перед нею за поведение батюшки, постарается загладить его вину перед ней. Уж как только не изворачивался Иванушка, и плакал он, и кричал, мол по матушке-то он соскучился, и ноженька-то у него болит. Наболтал с три короба, лишь бы отца от мести неправедной отвлечь. Вроде бы получилось.

Сжалилось сердце отцово над кровинушкой родною. Решил наш путник уже после вернуться в Тайгу за местью. Развернул он тогда коня в другую сторону и отправился в родные края.

***

Добралися они домой быстро, ибо мчался Верес во весь опор. Болело у него сердце за невылеченного Иванушку, который плакал и просился к матери. Болело у него сердце по Крисане, оставленной дома. Ведь не сказал он ей ничего о своей поездке. Волнуется она, наверное, страшно. Наверняка невесть что себе напридумывала. Так и оказалось, встретила их Крисанушка поседевшая и заплаканная, потерявшая надежду мужа и сына увидеть. Бросился Верес ей в ноги с повинною, что бросил ее одну, что оставил ее в неведении. Обнялись они втроем крепко да отправились в дом все вместе. И закончилось бы, наверное, все вот так. Но злость продолжала кипеть в сердце Вереса. На себя, что поверил злобной старухе и сам привел ей сына в ненасытную пасть. Не стерпел наш молодец и рассказал все жене своей, велел народ собирать, чтоб на Ягу напасть и со свету ее извести. Чтобы не обманывала она больше путников, чтоб не крала больше детей да не жарила их в печи.

В тот же момент исполнилось предостережение Ягини, о котором позабыл молодец в порыве злобы. Вскрылись у него старые раны по всему телу. Да истек Верес кровью. Уж звала жена знахарку деревенскую и звала она всех людей, но никто не смог помочь Вересу, как и обещала Ягиня. Погиб он от вскрытых ран. В предсмертном бреду явился к Вересу снова дух ее. Смотрела Ягиня на него молча и с укоризной. Блестели глаза ее от слез и сожаления. Темные, глубокие, полные вековой мудрости и печали. Понял тогда молодец, что оболгали ее вороны. Что поверил он глупым сплетням. Что лишил он Иванушку здоровья, сам своими руками. Понял, да было уже поздно. Обратилась Ягиня серой неясытью и бесшумно скрылась во тьме. Хотел Верес жене все рассказать, остановить ее от продолжения ошибки. Но смерть сомкнула уже свои объятья, погружая его душу во тьму. Так и умер он, с осознанием своей ошибки.

***

Прошло много лет с тех пор. Вырос Иванушка, возмужал. Но остался хромым, никто за это время не смог изгнать его хворь, как ни пытались. Печалилась матушка от этого сильно, поседела еще сильнее, постарела. А потом и вовсе умерла. И остался Иванушка один, совсем один. И не было у него никого, кто бы утешил его, кто бы поддержал. Тогда вспомнил он об обещании, которое дал себе еще в детстве. Решил он, что нельзя так жить с виной на душе непрощенным. Собрался он как-то поутру, сел на коня да отправился в путь-дорогу, Ягиню искать в надежде на прощение и излечение.

Но не суждено было его чаяниям сбыться. Изменилась Тайга сильно за эти годы. Потеряла она свое волшебство. Тут и там лес дырявили вырубки, и сизый вонючий дым висел над верхушками еще оставшихся деревьев. Кругом слышны голоса дровосеков и охотников, но не раздавалось птичьего пения и воя волчьего, не увидел он ни зайца, ни косули, на даже белки лесной. Лишь вороны кричали в верхушках деревьев и комары бренчали на самым ухом. Долго плутал Иванушка, стараясь отойти подальше от людских голосов. Наконец, они стихли и вдали послышался волчий вой. Обрадовался тогда Иванушка, снова вспыхнула у него надежда в сердце, что это Серый. Вышел он на небольшую прогалину и увидел там здоровенного серого волка. Сидел он на огромном пне и пел свою тоскливую волчью песнь. Позвал его тихонечко. Но не обрадовался волк встрече, как надеялся Иванушка. Наоборот, зарычал злобно, ощерился, попятился да скрылся в лесной чащобе. Но показалось тогда Ивану что-то знакомое в глазах волка. Бросился он вслед за зверем, да не догнал. Хромота не дала.

Так и бродил по лесу Иван, пока, наконец, не вышел в деревню. Стал расспрашивать местных жителей. Так они его чуть ли не палками оттуда прогнали, вслед крича, что он мол злой колдунье помогает детей жрать, так пусть уходит, пока они его не прибили. А вездесущие вороны каркали на деревьях, будто бы поддакивая деревенским. Понял он тогда, что дела совсем плохи, что победило воронье своими сплетнями. И закралось в его душу подозрение, что не найдет он уже Ягиню. Хотя и верить в это не хотелось.

И снова отправился Иванушка в лес, в глубоком отчаянье он продолжил поиски. Не верил он, что волк соврал, не верил он, что та милая женщина могла оказаться людоедкой. Так он и метался по Тайге с верою в сердце, пока не выбрел, наконец, на берег реки величественной и быстрой, на ту самую опушку, где стоял тот самый дом. Покосившийся, уже не такой светлый и красивый, как раньше. Обгорелый и поросший мхом.

Расстроился Иванушка очень, запечалился, закручинился от зрелища. Со вздохом он поднялся по скрипящим ступенькам на веранду. Везде валялись сухие листья и почти истлевшие пучки лекарственных трав. С болью в сердце вошел он тогда в дом. А ведь раньше у него была входная дверь, Иванушка помнил, резная такая, красивая с птицами да цветами. Теперь от нее остался лишь покосившийся кое-где потрескавшийся косяк.

В самом доме оказалось так же пусто и тихо. Вещи поломаны и перевернуты. Вот корзина, в которой Ягиня хранила яблоки, вот горшок, в котором она готовила кашу, вот валяется стол с отломанной ножкой. А вот... вот печка, в которой Ягиня собиралась его обмыть заговоренным отваром и обдать волшебным огнем, чтобы вылечить его хромоту. Матушки Ягини же нигде не наблюдалось...

Тяжело вздохнул Иванушка да вышел из избы наружу, посмотрел в чистое голубое небо и заплакал, шепча слова, в коих просил прощения у Ягини. Но небеса молчали, лишь сокол и ворон кружили в вышине. Спустился Иван тогда с крылечка и увидел на границе леса того самого волка, которого видел раньше на прогале, огромного, серого. И смотрел он на Ивана будто бы с укоризною. Шагнул наш хромой молодец к нему. Но волк будто бы покачал головой и бесшумно скрылся в лесу. Больше Иванушка его не видел.

***

Много лет прошло с тех пор, история почти забылась, а все люди, кроме потомков хроменького Ивана-дурачка (да что с них возьмешь, дурачки же!) до сих пор думают и верят в то, что баба Яга детей кушает. А злобные вороны этой лжи только подкаркивают. И только сокол и ворон молча кружат изо дня в день над старым домом на берегу величественной и быстрой реки, и только серый волк изредка воет на луну в тоске по матушке, что обернулась серой неясытью и более никогда не вернется.

Вся правда о Колобке

Давно случилась эта история, тогда еще скакали по полям ночные кобылы, плавали в реках да озерах русалки с водяными, а где-то далеко в Тайге жила матушка Ягиня. Хорошо было тогда на Земле: звери и люди еще понимали друг друга, птицы приносили вести каждый день и всюду царило волшебство. Жили в то время были дед с бабкою в одной деревне. Одиноко им было, детей у них не уродилось. Всю жизнь вдвоем прожили. Даже поговорить особо не с кем, окромя друг друга. И, конечно, за жизнь свою совместную они друг другу надоели. Хотелось им кровиночку родную, чтоб на старости лет было кому стакан воды принести.

И вот однажды дед услышал старую легенду: мол, ежели слепить колобка из теста да в печи его запечь, то можно договориться с домовым, чтобы он его оживил. Дескать, за головку сыра, он все сделает. Думал он думал, один вечер, второй, третий и, наконец, предложил:

— Испеки-ка, мне, бабка, колобок.

— Да ты с какого дубу рухнул, старый?! Колобок ему испеки. А из чего я тебе его испеку, коль ты на мельницу уже неделю сходить не можешь? — заворчала старуха, вытирая со стола хлебные крошки.

— А что ж за хлеб мы ели вчера? — нахмурился старик.

— Оставалось у нас пару горстей муки. Вот и испекла небольшой каравай.

— А на колобок муки, значит, нет?

— Нет, — покачала головой бабка. — Вчера кончилась.

Крякнул тогда дед, принял грозный вид и снова сказал уже строже:

— Поди-ка, старуха, по коробу поскреби, по сусеку помети, вдруг наскребешь-таки муки на колобок.

Тяжело вздохнула бабка да пошла в сени, ворча на несносного деда. Взяла она крылышко гусиное, по коробу поскребла, по сусеку помела, но муки почти не добыла. Вернулась в дом, да и говорит:

— Вот, старый, помела-поскребла, нет почти муки. Только горсточка небольшая.

Тут пришел черед деда вздыхать. Почесал он лысину, собрался и пошел на мельницу. Принес муки.

— На, — говорит, — бабка, принес я муки. Теперь пеки мне колобок.

Обрадовалась бабуся: взяла сметану, взяла муку, дрожжей да замесила тесто пышное. Подождали они с дедом немного, пока опара поднимется. После бабка колобок слепила, мягонький такой, кругленький. Пока суть да дело, старик уж печку затопил. Испекли они колобок в печи, после на окошко его стыть положили. Рядом сыра головку оставили для домового, начали молить его да просить его тихонько, чтобы оживил он колобок. Чтоб появилась у них кровиночка своя, родненькая. Плакали-плакали. Молили-молили. Причитали-причитали. Но домовой все не являлся. Тогда задули дед с бабкой лучины и свечку на кухне да спать пошли.

Ночью мышка проснулась. Унюхала вкусный аромат от колобка, выбежала из норки, увидала сыр да на радостях дырку в нем выгрызла. И такую большую, что почти все внутри головки и съела. Потом довольная к себе уползла. На рассвете проснулся домовой, слышал он вечером, как бабка с дедом причитали да вставать ему было уже неохота. Решил все дела до утра отложить.

Поутру вышел он из-за печки — глядь! — там колобок на окошке остывший, а рядом головка сыра целая. Обрадовался он такому подарку и, конечно, решил помочь старикам в обретении счастья людского. Но недолгой оказалась его радость и сменилась она обидою лютой, когда понял он, что сыр внутри пустой. Рассердился он тогда на бабку с дедом за такой плохой подарок, решил отомстить за такую злую шутку шуткой не менее злой. Нашептал он колобку волшебных слов, подул, песенку спел и вдохнул в него жизнь. Выросли тогда у колобка ручки с ножками, появились глазки, рот и нос. Поднял он веки, глянул на домового, а тот ему и говорит:

— Нарекаю тебя Колобком, теперь это будет твое имя.

— Что-что? — удивленно спросил колобок. — Я не понял.

— Балда ты, Колобок, говорю. Бежать тебе надобно, да побыстрее.

— Зачем мне бежать? — снова удивился Колобок. — Я круглый, мягкий и пышный. Пахну хорошо. И бабушка меня любят, и дедушка. Они для меня муку добывали, а потом бабка меня лепила, а дедка печку топил, чтоб я прогрелся. У-ух! Как я прогрелся, теперь остываю вот.

— Дурень ты, Колобок! Малой еще, вот и глупый, — молвил домовой. — Съесть они тебя хотят, понял? А я жизнь тебе спасаю.

— Ой... — мигом погрустнел Колобок, — тогда и правда пойду я отсюда, пока не съели, — сказал он и покатился куда глаза глядят.

С окна на лавку, с лавки на пол, по полу к двери, прыг через порог — да в сени, из сеней на крыльцо, с крыльца на двор, со двора за ворота, дальше и дальше.

Катится Колобок катится по дороге, ножками перебирает, себе помогает. Докатился до леса. Навстречу ему заяц:

— Колобок, Колобок, я тебя съем!

— Да что ж вы меня съесть все хотите?! — сразу же возмутился Колобок.

— Кто «все»? — не понял заяц. — Больше никого не знаю. Только я тебя съесть хочу. Пахнешь ты больно вкусно.

— Ну вот, — обиделся Колобок, — думаешь, если пахну, так есть можно, да?

— А что, нет?

— А вот и нет! — уверенно заявил Колобок. — Я от дедушки ушел, я от бабушки ушел! От тебя, зайца, подавно уйду.

Покатился он дальше, хотел удрать, но Заяц его окликнул:

— Стой!

— Чего тебе?

— А зачем ты от бабушки с дедушкой ушел?

— Говорю же, съесть хотели. Вот ты тоже с первого мига съесть меня решил.

— Пошутил я, — смутился заяц. — А почему ты решил, что они-то тебя съесть хотят?

— Ну... мне домовой сказал.

— Да ну! Не верь ему, бабка с дедкой добрые, — горячо заверил его заяц, давно он знал прохвоста, домового, с его злыми шутками. Многие не любили его, даже Ягине жаловались, что людей со зверями он обижает. — Ты живой, не станут они тебя есть.

— Я по коробу скребен, по сусеку метен, на мельнице молон, на сметане мешон, в печке печон, на окошке стужон. Думаешь, зачем они меня сделали? Мягонького да пышненького, сдобного да вкуснопахнущего? — недоверчиво поинтересовался Колобок.

— И то верно, — вздохнул заяц. — А... а... можно я с тобой пойду?

— А ты точно меня есть не будешь?

— Точно, — кивнул заяц, — зуб даю, а у меня их всего два.

— Ну ладно, коли так, тогда пошли. Вместе веселее!

Идут они идут, песенки напевают, в прятки играют, истории смешные друг другу рассказывают. И тут внезапно навстречу им волк идет. Зарычал волк радостно, руки потирает в предвкушении.

— О, заяц! О, колобок! Жаркое да с хлебушком сдобным. М-м-м! Короче, съем я вас сейчас.

Затрясся заяц аки осиновый лист, задрожал, сжался весь, стараясь казаться незаметней.

— Ага, испугалися! — ухмыльнулся волк. — Вот и бойтесь. Сейчас костер разожгу, дровишек в огонь подброшу, готовить вас буду.

— Ну вот, опять ты за свое! — строго начал Колобок.

— В смысле «за свое»? Я всегда такой, зайцами питаюсь и колобками свежими.

— А я несвежий! — заверил его Колобок.

— Как так несвежий? — удивился волк. — Вон же как вкусно пахнешь.

— Пахнут, — наставительно произнес Колобок, — только тухлые колобки. Ты же не станешь тухлое есть, правда?

— Не стану, — согласился волк. — Тебя не стану. Но зайца съем. Он точно не тухлый.

Заплакал тогда ушастый горючими слезами, очень уж ему не хотелось стать ужином волка.

— Что ж мне делать-то, теперь, Колобок? Подставил ты меня, теперь серый тебя есть не будет, а меня сожрет, как пить дать, сожрет, — тихонечко заскулил заяц. Дюже обидно ему стало, что жизнь сейчас закончится из-за того, что он Колобку поверил и пошел с ним. А тот ради того, чтобы себя спасти, предать зайца вознамерился. Но не успел заяц совсем уж расстроиться, как Колобок его в плохих мыслях разубедил:

— Не боись, — шепотом успокоил его тот, — сейчас и для тебя отговорку придумаем.

— Правда?

— Правда.

Заяц облегченно выдохнул, мигом повеселел и стал ждать, как же Колобок выкручиваться станет.

— Ну! Чего, заяц, готовься, — довольно заявил волк. — Костер я разжег, так что свежевать тебя сейчас буду, и жарить.

— Не пожаришь ты его, волк, — громко сказал Колобок.

— Это почему еще?

— Потому что я от бабушки ушел, я от дедушки ушел. Зайца с собой забрал. И тебя заберу. Вот.

— Это почему еще? — снова спросил волк то же самое.

— А потому что, если ты зайца тронешь и со мной не пойдешь, я Ягине на тебя пожалуюсь, вот!

— И что же ты ей про меня такого скажешь? — очень сильно удивился волк.

— М-м-м... Скажу, что ты на людей нападаешь, вот!

— Но я не нападаю на людей! — возмущенно воскликнул волк. — Я скажу ей, что ты врешь.

— А кому она поверит, как думаешь? Тебе, страшному и зубастому волку, или тухлому Колобку?

— Мне, конечно, — нахмурился серый. — Меня-то она давно знает. А ты вообще непонятно откуда взялся.

— А вот и нет! Я по коробу скребен, по сусеку метен, на мельнице молон, на сметане мешон, в печке печон, на окошке стужон. И Ягиня меня давно знает, много тысяч лет. Я ей всегда о плохих людях и зверях рассказываю, вот.

Загрустил тогда волк, закручинился.

— Может, не надо Яге рассказывать ложь обо мне.

— Хорошо, — легко согласился Колобок, — но тогда ты не будешь есть зайца, идет?

— Идет, — с сожалением согласился волк.

— Ну вот и ладненько, — важно сказал Колобок. — Ну, тогда мы пошли?

— Идите, — вздохнул волк, — это... а вы куда собрались?

— А что? — насторожился заяц и переглянулся с Колобком.

— Да ничего. Заняться мне нечем, вот с вами хочу.

— Ну хорошо, — строго сказал Колобок, — только мысли все, о том, чтобы нас съесть из головы выкинь. Не забывай, я тухлый, а тронешь зайца...

— Да помню-помню, — махнул лапой волк. — Ну что? Берете меня с собой?

— Пошли.

Ну и пошли они втроем куда глаза глядят. Идут они идут, полями идут, лесами идут, степями, потом снова лесами. Весело им втроем. Разговорились они за жизнь, подружились, значит. И тут, р-раз! И навстречу медведь, большой такой, грозный.

— Ага! — говорит. — Попались! Отдайте мне колобка, — говорит, — я его съем, а вас отпущу.

Переглянулись волк с зайцем. Заяц точно Колобка предавать не собирался, тот его от волка спас. Да и привязался он к круглому, прикипел душою. Весело с ним оказалось, душевно, песенки вон поет, в прятки-догонялки играет, истории разные рассказывает. С ним никогда не скучно. А после случая с волком, заяц понял, что нашел самого что ни на есть настоящего друга. Друзей же предавать нельзя — этому еще в детстве зайца мама учила. Да и если ложь про испорченность Колобка откроется, то волк тогда сообразит, что и с Ягой его тоже обманули, и съест несчастного косого. «Нет, — подумал зайка, — не выдам я Колобка медведю. Обойдется!» Волк же думал немного иначе. Но как ни хотел волк скушать зайца. И как ни понимал, что для того надо от Колобка избавиться. Но пришел к тому же решению, что и ушастый. Колобка отдавать косолапому не стоит. Ведь если предложить медведю тухлого Колобка... медведь в ярости — это вам не шишки собирать. Таких тумаков надает — мало не покажется, а то еще и задерет ненароком.

— Нет, братан, — ответил волк, — не отдадим мы тебе Колобка.

— Это почему еще? — сдвинул брови медведь.

— Ты не серчай, брат, что я тебе отказываю. Думаешь, я б сам Колобка не слопал, коли можно было б? — развел руками серый.

— А чего ж не съел-то? — удивился медведь

— Да понимаешь, тухлый он, Колобок-то. Ежели съесть его, пронесет по самое не балуйся, — печально вздохнул волк.

— Тухлый? А заяц, что, тоже того... протух?

Стало волку стыдно, что его Колобок так легко может оболгать Ягине, потому решил ничего медведю не рассказывать об этом хм... недоразумении.

— А с зайцем мы уже дружим давно, — соврал волк, косо глянув на ушастого, мол, давай, косой, не молчи, говори уже чего-нибудь.

— Да, — гордо поддержал его заяц, — друзья мы с ним давние. Сами кого хошь съедим! — он гневно потряс кулаком в воздухе.

— Это с каких таких пор вы друзья? — опешил медведь.

— А с таких пор, косолапый, что тебе знать не надобно! — посуровел заяц.

— Ого, какой грозный ушастый.

— Ото ж, — хмыкнул под нос волк.

— Ну все, вы разобрались со своими делами? — деловито поинтересовался доселе молчавший Колобок.

— Угу, — покивали заяц с волком.

— Ну тогда пойдемте, коль разобрались.

И он пошли.

А медведь кричит им вслед:

— Эй, друзья! А возьмете меня с собой?!

Заяц и волк посмотрели на Колобка, в ожидании, какое он решение примет. Колобок же долго не думал.

— Ну пойдем-пойдем... только лапы от меня свои загребущие убери да не облизывайся.

— Еще я тухлого не ел, — обиженно пробубнил медведь.

— Ну вот и хорошо, — улыбнулся Колобок, — можешь с нами тогда идти.

Теперь идут они уже вчетвером. Хорошо им, они песни поют, в догонялки играют, смеются на всю округу. День уж к вечеру клонится. И тут навстречу им Лиса Патрикеевна. Пушистая вся такая, рыженькая, носочки и ушки темненькие, грудка да кончик хвоста беленькие. Бежит беззаботно листики палые гоняет. Увидела она нашу компанию, значит. Подбегает к ребятам и радостно говорит:

— Ой, как весело у вас тут! Песенки вон поете!

— Ага, — так же радостно сообщает заяц, — очень весело! Нас Колобок всех собрал и дружить научил.

— Ого! Так вот почему вы его не съели? — пораженно спросила лиса.

— Нет, подруга, — ответил волк, — не поэтому.

— А почему же тогда? — хитро прищурилась Патрикеевна. — Он же такой мяго-о-онький, такой пы-ы-ышненький. И вкусный, небось.

— Нет, рыжая, невкусный, — печально сообщил волк. — Он тухлый.

— Тухлый?

— Ну да, — вторил волку медведь.

— А вы его пробовали, что ли, уже? — еще больше удивилась лиса.

— Ты совсем с ума сошла, подруга? — возмутился волк. — Мы что дураки что ли, тухлое пробовать?

— А как тогда узнали, что он протух?

— Да сам и сказал, — пожал плечами серый.

— Сам, значит? Ну ладно, — улыбнулась лиса.

— Зато он песни хорошие умеет петь, — подал голос заяц.

— Правда? — лиса повернулась к Колобку. — Это ты такие хорошие песенки сочиняешь?

— Ага, — Колобок аж зарделся от похвалы.

— А спой мне лично. Один. Остальные пусть в сторонке постоят, посмотрят.

— Хорошо, — согласился Колобок и начал петь:

Я Колобок, Колобок,

Я по коробу скребен,

По сусеку метен,

На мельнице молон,

На сметане мешон,

В печке печон,

На окошке стужон.

Я от дедушки ушел,

Я от бабушки ушел,

Я с зайцем подружился,

И волк меня боится,

И не клюют меня птицы.

А медведь со мной песни поет

И мед с квасом пьет!

Будешь, лиса, со мной дружить?

— Конечно, милый, — ответила лиса. — Только я песенку твою не расслышала. Колобок, Колобок, сядь ко мне на носок да спой еще разок, погромче.

Колобок, беды не почуяв, смело вскочил Лисе на нос и запел погромче ту же песенку.

А лиса опять ему:

— Колобок, Колобок, сядь ко мне на язычок да пропой в последний разок.

Колобок прыг лисе на язык, а лиса его — гам! — и укусила. Хотела съесть, но тут волк и медведь поняли, что Колобок-то не тухлый, а очень даже вкусный. Кинулись его у лисы отнимать. И завязалась страшная драка за право съесть Колобка. Тот выкатился из толпы тихонечко, пока суть да дело, а тут его заяц — хвать! — и наутек. Через лес бежит, через степь, через поле, потом снова через лес и к деревне, где впервые Колобка встретил.

А там бабка с дедкой все в слезах Колобка ищут. Заяц к ним подбегает с Колобком в руках:

— Вот, нашлась ваша пропажа!

— Ой, милок, зайчик! Спасибо тебе, что Колобка нашего вернул. А что с ним такое? Почему он покусаный?

— Его лиса хотела съесть, потом волк и медведь! А я его спас...

— Бедный-бедный наш Колобок, — запричитали бабка с дедкой.

Заплакал тогда Колобок горючими слезами, стыдно ему стало, что из дома он ушел да домовому поверил. Повинился он им. Прощения попросил. А старики его простили и домой забрали. А зайца позвали с собой. С тех пор заделался заяц кроликом домашним. Стали они все вместе жить поживать да добра наживать. Тут и сказочке конец, а кто слушал — молодец!