Сказки долгой зимы

Угольки

Тик-так, тик-так…

–Дедушка, а ты можешь остановить часы?

Тик-так, тик-так, тик…

Серебряная крышка с щелчком захлопывается. Перешёптываясь, звенья исчезают в заиндевевших складках белых одеяний.

–Я могу остановить часы, но не могу - время.

–А что такое время?

–Время это то, что превращает сердца в угольки

Старик достаёт из кармана бардовый, бархатный мешочек, вытряхивает содержимое на ладонь, камешки переливаются, как алмазы, закатные лучи уставшего солнца падают на алые грани

–Подуй! – говорит старик.

Девочка втягивает носом колючий воздух и изо всех сил дует на камни. Кашляет, закрывает рот варежкой, но тут же отдёргивает ее, охает и подаётся вперёд, огромные фиалковые глаза впускают и небо, и счастье, и чудо.

На ладони деда пылают угольки, жадно и жарко, выпуская вверх снопы беснующихся искр.

– Огонь!

Старик присаживается на корточки, разгребает снег и бережно кладёт туда угольки.

Девочка кричит:

–Нет! Погаснут!

Старик смеётся. Алое с синим пламя взвивается в воздух.

–Не бойся, не погаснут, – старик бережно гладит рвущие вверх языки пламени. Кажется, что они урчат от удовольствия, ластятся, как сытые кошки. Робкое, несмелое тепло плывёт по воздух. Девочка садится на корточки, обхватывает колени руками. В спину ей дует колючий, северный ветер.

–Дедушка, а куда уходят люди, когда их сердца гаснут?

Старик не торопится отвечать.

Сверху на них смотрят чужие, заблудившиеся звёзды, с побережья доносится ровный рокот волн, там седое, но упрямое море борется со льдом.

–Уходят искать Северный ветер.

Девочка поджимает губы.

–А зачем?

–Чтобы он раздул пламя.

–Но ведь можно и не вернуться… Замёрзнуть.

– Можно, но те, кто возвращаются, узнают цену своему сердцу.

Девочка подносит ладони к огню и улыбается. В фиолетовых зрачках плавают искорки. Она уже знает что дед скажет дальше:

-Надо беречь своё сердце, даже если от него остались одни угольки.

Источник света

Старый вождь Суун-ман не умер после трех дней без воды в пустыне, пока выслеживали стадо джа, у которого вот-вот должно было появиться потомство. Племя собиралось отбить и приручить несколько детенышей. Джа искали для племени арога воду испокон песков, без них людям в пустыне не продержаться и пару кругов.

Суун-ман не погиб во время драки с вожаком стада, гигантом, таким же старым, как и он сам. Хвост джа был длиннее, чем торговый караван водоносов в красный месяц.

Старик выиграл много песчинок и племя успело заарканить троих молодых самцов и одну самку, и увести их от стада.

Из его глубоких ран на красный песок Махары капала красная кровь, но старик был еще жив, когда нашел стоянку племени и в изнеможении припал к бурдюку с водой.

Суун-ман прожил еще горсть песка, прежде чем один из его сыновей, Каан-ман взял копьё и приколол его тело к песку.

Бог песка смотрел на юношу из-под насупленных бровей-барханов и не осуждал. Сыны велели ему сделать это, велели оказать честь отцу. Кровь старого вождя впиталась в песок. Таков был дар арога духам, что оберегали колодцы с водой.

Старый вождь умер, у племени появился новый вождь и Югун пришлось выбирать.

Она была младшей женой, у неё было право уйти вместе с мужем в мир за Красным камнем, где вдоволь воды и цветущие берега, что не помнят песка, или же остаться во плоти.

Молодой Каан-ман ждал её решения и надеялся, что она выберет возлечь с ним и родить ему сына, но Югун не могла выбрать молодого вождя, ведь в её чреве уже был плод его отца. Брат вождя, а значит в будущем, вероятнее всего и его смерть. Как только племя узнает об этом, Каан-ман прикажет лишить её плоти, отдать две души и красную кровь духам.

Но был и еще один, третий путь. Югун могла уйти в пустыню, доверить свою тропу Сынам. Могла уйти искать новый дом и новую кровь, другое племя, которое примет её и искру жизни в её чреве.

Югун должна была принять решение до первых лучей солнечной Веды и песчинки отпущенные ей быстро утекали сквозь пальцы. Если она уйдет за мужем, племя сохранит её Имя, его будут с честью носить дочери любой семьи, а если уйдёт в пустыню, то Имя её нельзя будет произносить.

Выбрать молодого Каан-мана было самым разумным решением. Возлечь с ним следующей же ночью и тогда Югун, возможно, удастся обмануть Глаза змеи, старую повитуху Хуун-ян, сморщенную и жесткую, как панцирь панголина.

Девушка была не в силах уснуть и все смотрела туда, где вот-вот проклюнется золотой диск луны. Ветер набирал силу и бросал красный песок в стены шатра. Дрожал огонь в кострах, и охотники сменяли друг друга на посту. Светящиеся в темноте узоры на их коже означали разное: семью, статус, количество душ, а отрезанные волосы, заплетённые в косу и намотанные на копьё — возраст. Охотники отрезали косы через каждые десять оборотов Творца. Если твои волосы росли слишком медленно, ты оставался младшим, так было заведено Сынами и племя уважало этот закон много сотен лет спустя.

Югун устала протирать дыру в лежаке, встала, накинула на плечи плед и босая вышла из шатра. Её взор обратился на седую кромку воздушного океана высоко над красной пустыней, туда, где по легенде обитал Творец и Отцы. Девушка спрашивала себя, а что сказал бы сейчас старый, мудрый Суун-ман? Но под тяжёлым, как взгляд Творца, пологом воздушного океана, Югун услышала не голос мужа, а голос отца, который сказал ей, что нельзя искать счастье на вершине горы, если не видишь его в песке под ногами.

Если она солжет, то предаст свою кровь. А кровь рано или поздно прольётся и Югун встретится с Суун-маном на той стороне Красного камня. Как тогда она сможет просить о милости Сынов?

Решиться на обман оказалось сложнее, чем принять смерть.

Так или иначе, всех людей ожидает смерть, Югун осталось решить только какую выбрать — быструю или медленную.

Она родилась в семье, где не принято сдаваться без борьбы. Отец — следопыт, мать — водонос, рука об руку они шли через красный песок двадцать пять оборотов Творца, пока их не забрал на дно Воздушного океана грозный и могучий Саянган. Младший Сын поднял песок над головой людей и песок забрал с собой их плоть.

Старики говорят, что за души людей тогда разразилась страшная битва, Сыны встали против Отцов, но мудрые победили и отдали души людей Творцу. И потому родители не ждут Югун за Красным камнем, их судьба была переродиться и вернуться жить в новом теле. Югун осталась здесь совсем одна, и потому только ей решать, какой тропой она пойдет на ту сторону.

Девушка сделала знак обзорным, прочертив в воздухе символ крови и вошла в круг света большого костра. Костер горел высоко и ярко, отбрасывая причудливую тень и озорные брызги искр.

Где-то на бархане ритмично стучал барабан и звук его разносился далеко-далеко.

Вот-вот под кромкой воздушного океана покажется край золотой луны и её яркий солнечный свет разольется над песками, как вода из пробитого бурдюка.

В это мгновение Югун представила, как её сын встаёт и поднимает копьё навстречу своей первой настоящей луне, падающей, как капля раскалённого золота сквозь воздушный океан. И в это мгновение Югун выбрала. Она найдет способ выжить, даже если для этого ей придётся пройти от края до края всю Махару.

Она вошла в круг света и озвучила своё решение перед Каан-маном. Выдохнула и ощутила лёгкость и свободу. Звук барабана на вершине смолк и только песок всё шептался и шептался с ветром.

Первый робкий луч пробил толщу воздушного океана и упал на красный песок.

Именно так она и назовёт своего сына — источник света — Суун-Рамад.

Охотник

Шона черен, как дамарит. Лицо покрыто шрамами. Каждый шрам имеет номер. На шее клеймо — крысиная голова. Шона живет в темноте и почти слепой. Нюх заменяет ему зрение.Он чует запахи за много километров, но глаза его распознают только тепло.

Шона — Ога. Охотник на беглых рабов.

Широкие ноздри его раздуваются, кольца, вдетые в них, шевелятся, но не издают ни звука. Вместо ребер — кристаллическая решетка, зашитая в броню — кожу саландры, песочной ящерицы. Когда Шона дышит, чешуйки нагреваются и он меняет цвет.

Шона охотится и бесшумно крадется вдоль мокрой внешней стены. Давно он не поднимался так высоко. Запахи говорят, что над ним земля, а еще выше солнце, он видит его тепло даже сквозь низкий, каменный потолок. Шона чует адамов и океан. Океан одолевает стену, просачивается по капле, оседает на стенах соленой коркой, разрастается белым панцирем. Шона трясет головой и фыркает, соль разъедает ноздри, но продолжает втягивать воздух. Мальчишка где-то там, он знает, мальчишка пахнет страхом и болью, он ранен, кровь ведет Шону, как тонкая, красная нить. Охотник крадется.

Нить уходит вниз, тоннель почти вертикален, стены мокрые и гладкие. Шона ощущает на коже свежий воздух, холодный и соленый. Он перестает видеть след, только слышит и чует. Стены холодные и тают перед ним, охотник замирает, чутьё говорит ему не ходить дальше, но злость за потраченное время и страх гонят вперед.

Шона больше не может ошибаться, он уже подводил хозяина, второй ошибки ему не простят. Если он вернется ни с чем, то сам встанет в круг, они заберут у него остатки легких и вставят туда фильтры, а потом сбросят его вниз, в пасть к Саатаре и она будет пожирать его тело, тело его покроется язвами и начнёт переваривать само себя. Нет, он останется и добудет хозяину мальчишку, сильного, как панголин и белого, как соль, с чистыми легкими, со здоровым сердцем, не испорченного тагионой.

Ни одна часть его тела еще не изменила себе и мальчишке не нужны маленькие черные иззуги, чистящие кровь. Доктор сказал, он до сих пор может сопротивляться призыву Саатары, потому его белая плоть стоит очень дорого, а значит Шона должен добыть его живым.

Ты не уйдешь от меня глупый, маленький адамчик.

Охотник надевает перчатки, прощупывает стену и вгрызается в каменную кладку шипами на пальцах.

Раскалённые шипы входят в камень бесшумно, ни пылинки не спадает вниз. Шона ловко спускается по стене. Воздух с каждым вдохом все холоднее и охотник перестает дышать, иззуги в его крови суетятся и начинают работать быстрее. Шона уже слышит океан, он просачивается сквозь камень и шипит. Вода ведёт себя как гигантская черная крыса, она яростно и настырно бьет в брешь, за которой чует мясо. Шона прислушивается, под ним пустота, он выдергивает шипы из стены и падает. Слух не обманул, он приземляется на ровный, мокрый пол. Под ногами хрустит соль, кожу жжет яркий свет. Шона рычит и трясет головой. Боль не отпускает его, Шона злится, крутится на месте, втягивает носом воздух и, наконец, видит горячее пятно у стены. Сердце адамчика бьётся быстро-быстро, как у норга, которых Шона так любит ловить на обед. Ловить и сдирать с них яркие, радужные шкурки. С удовольствием он слушает их жалобный, предсмертный писк. Жаль, что сегодня нельзя сдирать шкурку.

–– Тебе повезло, адамчик, ты не будешь пищать, как норг, но будешь скулить, когда я притащу тебя хозяину на цепи, будешь лизать ему ноги, посмотрим, что тогда останется от твоей чистенькой, белой шкурки.

Шона знает, добыча не может ему ответить, он слишком много болтал на Древнем, сводя стражей с ума. Именно так ему и удалось сбежать в первый раз, когда аанги, лишившись рассудка, вгрызлись друг другу в глотки, как голодные крысы. Но хозяин умный, он распознал опасность и когда мальчишку поймали, приказал отрезать ему язык.

–– Как твоя пасть, адамчик, наглотался своей соленой, чистенькой крови, — смеется Шона, он видит свою беспомощную добычу, её горячее сердце и уже протягивает руку, чтоб схватить мальчишку, но силуэт вдруг гаснет. Охотник замирает, втягивает носом воздух, но тот чист и просолен. Шона не чует белокожего, не чует его страх, не слышит биение трусливого сердца. Охотник медленно отступает, теряя самодовольство. Он не видит добычу. Сильный удар в спину сшибает его с ног. Шона падает плашмя и всей своей массой приземляется на грудной панцирь, кристаллическая решетка разлетается вдребезги, кожа ящерицы трескается, от удара обнажается хилое нутро. Шона перекатывается на спину и смотрит на себя — все, чем он начинен, трубки и провода, тихо расползаются от кислоты. Он кричит от ярости и пытается встать, но не может. Над ним вспыхивает яркий, холодный силуэт. Страшная хищная тень расправляет над ним огромные крылья и открывает пасть. Во все стороны летят белые искры и с шипением испаряются. Шона чувствует, как остывает камень и покрывается инеем камень под гигантскими лапами ледяного чудовища.

«Глупый, глупый ога, — шипит голос в голове Шоны, так, будто испаряется. — Сегодня шкуру сдерут с тебя»

Рассвет

Теснота кухни, дымящаяся чашка кофе; равнодушно смотрю на брызги масла на кафельной плитке, облупившуюся краску на окнах, рваный линолеум под ногами. В окно стучится выдохшийся дождь. Мне даже жалко беднягу, но я игнорирую его попытки привлечь моё внимание.

— Думаю, пора сделать ремонт, что скажешь? — спрашиваю жену.

Анна продолжает смотреть в окно и демонстративно не отвечает мне. Всем своим видом: наклоном головы, напряжением плеч, пальцами, барабанящими по стеклу, Анна выражает протест. Как можно думать о ремонте, когда на улице наступает весна, пахнет свежей листвой и дождем. А первые, еще тусклые лучи солнца, приглашают прогуляться. Я же думаю о насущном: с отпуском до осени можно распрощаться, на работе завал, зарплату задерживают.

— Нет, с ремонтом лучше подождать, — говорю я.

Здравый смысл берет верх над сиюминутным порывом угодить любимой женщине. Именно Анна мечтает перекрасить стены в теплый, кремовый цвет и снести старую бабушкину мебель на помойку.

Анна все еще стоит ко мне спиной, но я знаю, она улыбается. Плечи её расслаблены, руки убраны в карманы брюк; навстречу ей из многослойной дымки поднимается солнце.

Анну завораживают рассветы, из-за них мы и переехали на окраину, променяв престижность центра на пустырь и новостройку.

— Знаешь, Женька приглашал на вечеринку, я отказался. Ты ведь не любишь шумные сборища.

Я делаю глоток теперь уже холодного кофе и смотрю на часы: два ночи. Спать не хочется. Допиваю кофе, ставлю кружку в ржавую раковину и неожиданно понимаю, что в дверь настойчиво звонят.

Анна оборачивается, во взгляде её проскальзывает удивление. Я пожимаю плечами и иду открывать. Не глядя в глазок поворачиваю ключ в замке, местная шпана недавно залепила его жвачкой, а я так и не собрался отлепить.

— Я не люблю шумные сборища и громкую музыку, — вдруг говорит Анна. Так и не открыв дверь, я застываю. Голос жены звучит так же, как пять лет назад, неуверенно и с опаской, словно Анна боится обидеть меня. Я отлично помню тот день, на первое свидание я пригласил её в клуб и оказалось, что лучше бы мы пошли в кино.

— Не открывай дверь, — говорит Анна и касается моей руки холодными пальцами.

У меня появляется желание прижать её к груди и согреть, но мой порыв прерывается очередным протяжным звонком. Я вздрагиваю, в недоумении смотрю на дверь, но не открываю.

— Пойдём лучше спать, тебе завтра на работу.

Я знаю, что она права, да и кто может явиться к нам посреди ночи? Поворачиваю ключ, для верности накидываю цепочку и иду вслед за Анной в комнату.

Из сна меня вырывает телефонный звонок. Резко сажусь, сердце стучит, тяжело дышать. Тянусь к трубке, но неожиданно отдергиваю руку.

Анна сидит на стуле, её почти не видно во мраке, одна тень.

— Почему не спишь? — спрашиваю. Мой голос хриплый ото сна, срывается на шёпот.

— Жду пока проснёшься, — отвечает Анна.

Я спускаю ноги с кровати, но подняться не удаётся, наваливается тяжесть.

Пробивается мысль, страшная мысль, что все неправильно, но сил сопротивляться нет. Ложусь, Анна заботливо накрывает меня одеялом, холодными пальцами отбрасывает со лба челку. Улыбается. Уже засыпая, я слышу, как звенит телефон; в дверь больше не звонят, шум стоит такой, словно её ломают.

Я уверен, что уже не сплю, но все происходящее напоминает страшный сон.

Человек у окна мне не знаком, он смотрит прямо перед собой, и в свете луны его лицо кажется фарфоровым, настолько оно неподвижное и белое. Страх прошибает меня до самых кончиков пальцев. Мне с трудом удаётся встать с кровати и взяться за телефонную трубку. Руки дрожат и я не могу набрать номер.

— Не делай этого, — говорит Анна и я оборачиваюсь к ней. Моя жена почему-то совершенно спокойна.

—Я люблю тебя! —шепчет Анна. — Прощай, Андрейка!

Она делает шаг к окну и … падает вниз. Вопль застревает в горле. Я бегу к окну и вдруг понимаю — рама закрыта. Под моими пальцами твёрдое, гладкое стекло.

— Вам стоит сходить на кладбище и свечку в церкви поставить, за упокой, — голос незнакомца такой же неестественный, как и его лицо. Я вижу это лицо перед собой всего секунду, а потом оно исчезает и я не могу понять, был ли этот человек здесь вообще? Ветер приносит первые, робкие капли дождя, и те неторопливо ползут по стеклу.

— Андрей, Андрей очнись! — голос врывается в тишину, и я открываю глаза. — Ну, слава богу, живой!

Вокруг суетятся люди. Женька, сменщик, весь взмыленный: пиджак мятый, рубашка расстегнута, волосы дыбом. От него явственно несет перегаром, лицо перекошено от страха. Тут я понимаю, люди вокруг — врачи, из моей руки торчит капельница, с кровати меня перекладывают на носилки.

— Жень, что случилось? Где Анна?

Друг молчит.

Это потом он мне расскажет, как ломал дверь и делал искусственное дыхание…

В комнату ураганом врывается Елена Сергеевна, тёща, вся бледная, видит меня и хватается за сердце, по щекам её текут слёзы. И тут я всё вспоминаю. Аварию, бессонную ночь в больнице, операцию, и то, что Анну не спасли. Потом были похороны и мне казалось, жизнь кончена. Отворачиваюсь и смотрю в окно, хочу увидеть рассвет. И Анну. Она улыбается мне, а за плечом у неё стоит ангел. Я знаю, мы снова будем вместе, но не здесь и не сейчас.

Сенсация

«По внутреннему уху передают… О! Невероятно! Сенсация! Homo sapiens был разумный!»

«Это просто очередная версия. Точнее, мнение известного ученого»

«Вы с ним не согласны?»

«Нет и даже постараюсь переубедить вас!»

«Я, конечно, выслушаю…»

«Я присутствовал на раскопках…»

«Простите? Не понимаю…»

«Раскопки это то, что мы сейчас называем транстермальным рельефно-телеметрическим экстрасенсорным сканированием…»

«О, теперь я понял, продолжайте!»

«То, что я узнал, поразило меня! Представляете, наши предки носили… одежду! Да, да, вы не ослышались! Наматывали на своё тело тряпки, в основном синтетические! И принимали пищу, используя предметы из пластика! А еще были найдены странные рисунки, датированные двадцать первым веком, невероятно, но люди расписывали стены своих домов иероглифами, ученые пока не могут их расшифровать»

«О! Невероятно!»

«Да-да, но это еще не всё! Я читал экологические архивы, от городов homo sapiens остались жуткие, радиационные свалки! Мусорные захоронения можно найти повсюду, начиная от порога вашего дома, заканчивая Марианской впадиной!»

«Да, друг мой, теперь я понимаю ваши сомнения. Но все же, они называли себя homo sapiens …»

«Меня это тоже возмущает, мой дорогой сосед! Но поверьте, человек…хм…разумный, никак не мог произойти от обезьяны! А вот нам с вами стоит гордиться подобным родством!»

«Да, вы меня убедили!»

«Даже не сомневался в вашей безупречной логике! И знаете, думаю это просто неэтично приписывать обезьянам родство с… в общем, вы меня поняли!»

Два гуманоида уверенно шли по тропинке сквозь лес. Вокруг громко пели птицы, в небе висело жаркое солнце, оба представителя своего вида были совершенно голые. Вежливо раскланявшись с семейством орангутангов, они немного полюбовались гордыми и неспешными движениями динозавров, потом повернувшись, подмигнули друг другу третьим глазом и направились в разные стороны.

В сорок первом веке, пользоваться атавизмом вроде языка, считалось дурным тоном.