Сказки для девочек

В краю из туманов и лжи

В одной небольшой, но славной деревеньке, которая была на слуху благодаря своим дивным и богатым угодьям, жила-была дерзкая, безбашенная девушка. Звали её Мэри.

В будние дни она усердно работала в поле, помогала родителям, а в свободное время обычно пускалась на поиски увлекательных приключений. То в сад чужой заберётся вместе с мальчишками, то отправится прыгать в речку с обрыва, то разгонит чьё-нибудь стадо овец на лугу. Её родители только за голову хватались да пытались перевоспитать дочь, но ничего у них не получалось.

Однажды в самую тёплую пору, когда в садах уже цвели нежные душистые цветы, а земля была обласкана золотистым солнышком и отовсюду слышалось весёлое пение птиц, Мэри захотелось погулять в лесу. Она надела свой походный плащ и, не раздумывая, двинулась в путь.

Лёгкий свежий ветерок мягко касался её выбившихся из косы прядей, листья на деревьях тихо и загадочно шуршали, обещая незабываемый поход. Следуя за крошечными жучками по устланным мхом тропкам, Мэри с каждой минутой заходила всё дальше и дальше. Она и сама не заметила, как оказалась в глубокой непроглядной чаще.

Деревья и кусты плотно жались друг к другу, так что через них не проникал ни один лучик света. Вековая дубрава хранила мрачную тишину. Девушке даже показалось, будто среди старых корней промелькнул рыжий лисий хвост.

Её захлестнула паника. Она оглянулась в поисках тропинки, но её уже и в помине не было.

Мэри принялась лихорадочно блуждать в зарослях, пытаясь найти дорогу домой, от которой на самом деле всё больше отдалялась. И когда отчаяние достигло предела, перед ней внезапно возник высокий силуэт. Это был молодой мужчина в зелёной тунике и с колчаном стрел за плечами — охотник.

Он представился Джеком и, услышав о её беде, помог выйти из леса. По пути они весело общались и, узнав друг друга получше, были взаимно очарованы. Мэри приглянулась бравая удаль Джека, а Джеку — её весёлое озорство.

Вскоре они стали встречаться. Вместе ходили на ярмарки, катались на лодке, собирали цветы.

Так беззаботно прошло полгода. Казалось, дело уже идёт к свадьбе, как вдруг Джек надолго пропал в лесу. А когда вернулся, его было не узнать: лихорадочно блестящие глаза, осунувшийся, измождённый вид — всё говорило о том, что с ним приключилось нечто особенное. Но на все вопросы молодой охотник лишь неразборчиво бубнил себе под нос да вяло отмахивался.

Даже на свиданиях он был сам не свой: Мэри словно не замечал, всё время думал о чём-то своём. Бедняжка закручинилась, но решила, что просто так этого не оставит.

Она задумала проследить за Джеком. Рано утром девушка собралась и вышла на охотничью тропу. Вскоре она наткнулась на возлюбленного: он в одиночку брёл по дебрям неведомо куда, а его ненатянутый лук мирно висел на плече.

Мэри только всплеснула руками и бесшумно, как мышка, последовала за ним. Они проходили сквозь такие потаённые места, каких она никогда прежде не видела.

Сначала над их головами сомкнулся папоротник гигантских невиданных размеров. Его резные листья отливали тусклым серебром, а под ногами вместо привычной земли лежал мягкий, пружинящий ковёр из синего мха. Девушке даже казалось, что она слышит шёпот растений между собой, но она упорно продолжала брести вслед за своим любимым охотником, ничему особо не удивляясь и изо всех сил стараясь не отставать.

Затем они вышли к хрустальному ручью. Вода в нём была настолько прозрачной, что казалось, будто бы рыбы с радужной чешуёй парят прямо в воздухе. Камни же на его дне светились изнутри мягким лазурным светом. Джеку удалось перешагнуть ручей, даже не замочив сапог, — вода попросту сама расступилась перед ним. Мэри же пришлось перепрыгивать через него, и она едва туда не свалилась, чуть не выдав себя с головой.

Впрочем, Джек ничего не заметил и не обернулся. Он продолжал идти вперёд, и вскоре за очередной извилистой тропой свет ручья сменился иным, более мощным и торжественным сиянием.

А дальше... Дальше показалась небольшая поляна, где казалось, что само время остановилось. Она была ни капли не тронута холодом уходящей осени — её заливал лишь ровный жемчужный свет, струящийся из ниоткуда. В самом центре этого круга восседала на пеньке, словно на королевском троне, такая удивительная красавица, что при виде её Мэри почувствовала, как земля уходит у неё из-под ног.

Её платье, сотканное из блестящей пыльцы и лепестков дикого жасмина, мерцало при каждом вдохе, а волосы, длинные и прямые, отливали солнечным золотом, точь-в-точь как первый луч рассвета. Она казалась воплощением самого утра — таким чистым и сияющим, что Мэри невольно зажмурилась, словно от нестерпимо яркого блеска. Джек же, нисколько не колеблясь, подошёл к ней и нежно поцеловал её руку.

— Моя госпожа, — с благоговейным придыханием вырвалось у него.

— Ты пришёл, — торжествующе пропела в ответ она.

— Конечно. Как и всегда, — мягко подтвердил охотник.

И красавица в ответ залилась пленяющим смехом, напоминающим перезвон сотен колокольчиков.

Этот смех, столь прекрасный и одновременно безжалостный, окончательно разбил сердце Мэри. Стоя за широким листом лопуха, она смотрела на свои руки: пальцы были в ссадинах от работы, а под ногтями виднелась серая пыль родных дорог. Её домотканый плащ, который в деревне казался добротным и красивым, здесь выглядел обычным куском старой рогожи.

Она поняла, что Джек не просто нашёл другую — он нашёл мечту, против которой у неё, обычной девушки из плоти и крови, нет ни единого шанса. Обида, кипевшая в груди, вдруг сменилась тихим, смиренным горем. Мэри не стала кричать, не стала выбегать на поляну, чтобы потребовать объяснений. Она лишь поплотнее закуталась в свой плащ, словно пытаясь спрятаться от этого нестерпимого золотого сияния.

Медленно, стараясь не хрустнуть ни единой веточкой, она начала отступать назад. Шаг, ещё шаг — прочь от хрустального ручья, по синему мху мимо гигантских серебристых папоротников, и всё вокруг теперь не казалось ей чудесным; оно словно подгоняло её, выталкивая чужачку назад, в мир людей.

Когда она наконец выбралась на знакомую опушку родного леса, солнце в мире людей уже клонилось к закату. Мэри упала на мягкую траву и впервые за этот бесконечный день дала волю слезам. Это были не те гневные слезы, что случались с ней раньше после ссор с родителями, а тихие слёзы прощания с той Мэри, которая верила, что её счастье с Джеком будет вечным.

После того, как Мэри подсмотрела за Джеком и сияющей незнакомкой на поляне, её жизнь превратилась в одну бесконечную, серую осень. Она вернулась в деревню сама не своя. Раньше её смех был слышен на всю улицу, а теперь она бродила по дому блеклой тенью. Родители пытались её расшевелить, звали ужинать, расспрашивали, но она лишь качала головой и угрюмо молчала.

Она всё ждала. Сама не знала чего, но каждое утро выходила на крыльцо и смотрела в сторону чащи.

И вот однажды, на самом закате, он пришёл. Но это был не тот Джек, который когда-то беззаботно проводил с ней своё время. Он стоял у калитки — бледный, с каким-то застывшим, неживым лицом. Его глаза смотрели сквозь Мэри, словно он видел не её, а те самые хрустальные ручьи и золотую гладь волос своей госпожи.

— Я пришёл попрощаться, Мэри, — сказал он, и голос его звучал так сухо, будто шуршали опавшие листья. — Я ухожу. Навсегда. Меня ждёт у себя Лира, и я не могу иначе. Без неё этот мир кажется мне пустым. Там — свет, а здесь только пыль.

Мэри почувствовала, как внутри всё сжалось от боли, но она не стала умолять. Она внимательно посмотрела на Джека... и поняла, что его сердце уже не здесь. Его уже украли.

— Иди, Джек, — тихо ответила она, с трудом сдерживая дрожь в голосе. — Раз твоё счастье с другой — я тебя не держу. Пусть она подарит тебе то, что не смогла я.

Джек лишь коротко кивнул, даже не обняв её на прощание, развернулся и ушёл в сумерки. Мэри смотрела ему в спину, пока его силуэт не растворился среди деревьев. Она его отпустила. Но в ту ночь, и во многие ночи после, она не сомкнула глаз.

Прошёл год. Для деревни это был год праздников и урожаев, а для Мэри — год тихой войны с самой собой. К ней то и дело засылали сватов: то статный кузнец пришлёт подарки, то сын богатого мельника заведёт разговор о свадьбе. Родители уже в открытую ругались, называли её упрямицей и дурой.

— Чего ты ждёшь?! — кричал отец. — Твой Джек давно сгинул, или забыл тебя в своих лесах! Оглянись, жизнь проходит!

А Мэри только в забытьи чистила амбарные зёрна или латала свой старый плащ. Она не могла объяснить им, что её душа всё ещё там, в густой дубовой роще. Она помнила каждое его слово, каждую улыбку до того, как его настигли чары. Весь мир вокруг твердил ей забыть, а она продолжала любить его — того, прежнего Джека, даже если он сам её уже не помнил.

Шёл ноябрь. Ветер по-хозяйски завывал в печной трубе, а по крыше деревни стучал холодный, колючий дождь. Мэри сидела у окна, глядя на пустую дорогу, пока мать ворчала у очага: «Опять сидит, сохнет по своему охотнику, лучше бы шерсть пряла…».

И продолжая дальше что-то недовольно ворчать себе под нос, мать ушла в кладовую возиться с заготовками. В этот момент вдруг раздался стук.

Мэри машинально открыла дверь. На пороге мокла нищенка в грязном тряпье.

— Пустишь погреться у огня, душа моя? — просипела она, дрожа от холода. — Совсем старые кости застыли.

Девушка не стала рассыпаться в приветствиях — просто кивнула на табурет у входа и молча пододвинула миску с остатками похлёбки. В деревне не любили чужаков, но Мэри сейчас было всё равно, кто перед ней. Она и сама чувствовала себя такой же замёрзшей и потерянной.

Старуха ела быстро и жадно. Закончив, она вытерла рот рукой и вдруг вцепилась в запястье Мэри. Глаза её сверкнули слишком ярко для простой бродяжки.

— Год прошёл, — вкрадчиво прошептала, по всей видимости, знахарка. — Год ты хранишь верность тому, кто тебя позабыл. Думаешь, он сейчас счастлив с той, с другой?

Мэри вздрогнула. О её походе в лес не знал никто.

— Его околдовала капризная принцесса фейри, Лира. Наигралась с ним, как с потешной игрушкой, и знать совсем забыла про него. Теперь он накрепко застрял на задворках её страны. Он бродит там совсем один, в тумане и в холоде, и скоро позабудет даже своё имя.

И бросив на неё последний пронзительный взгляд, старуха поднялась, накинула на себя свой ещё влажный плащ и, не дожидаясь ответа, взяла и вышла за дверь, растворившись прямо в дожде.

Мать всё ещё гремела горшками в кладовой, выкрикивая оттуда очередные поучения. Мэри её не слышала. Слова нищенки сорвали плотную пелену с её глаз, и теперь в голове, словно искры, вспыхивали обрывки старых преданий.

Она вспомнила, как один старик, грея у огня скрюченные пальцы, шептал о двух дубах-близнецах на Чёрном болоте. Они срослись стволами так плотно, что образовали живую арку. Старик божился, что это не просто деревья, а ворота, которые открываются лишь тем, кто готов оставить за спиной весь свой мир.

Мэри решительно стащила с крючка свой старый плащ. Она не стала собирать горы вещей. В её небольшую котомку отправились только зазубренный железный нож — дедовское наследство, завязанная в тряпицу горсть соли и кусок того самого хлеба, который не успела доесть нищенка. Она знала из сказок: в стране фейри нельзя притрагиваться к их еде, иначе останешься там навсегда. Только свой хлеб, соль и старое железо могли уберечь её от морока. Тихо, стараясь не скрипеть половицами, она обула крепкие походные сапоги. Внутри всё дрожало не от страха, а от странного, почти забытого азарта.

— Я найду тебя, Джек, — одними губами прошептала она.

Мэри выскользнула за дверь, даже не оглянувшись на родной очаг. Дождь мгновенно вымочил её тяжёлую корону волос, но она лишь плотнее запахнула плащ и уверенно зашагала в сторону леса, туда, где за густыми туманами её ждало кольцо из грибов и дубовая арка.

Грязь хлюпала под сапогами, а ледяные струи дождя затекали за воротник, но Мэри почти не чувствовала холода. Она шла быстро, мимо знакомых изгородей и пастбищ, которые в ночи казались чужими и горбатыми. Деревня осталась позади — маленькое пятно тусклых огней, тонущих в ливне.

Чем дальше она углублялась в лес, тем страннее становилась дорога. Обычные лесные звуки — скрип сосен, стрёкот ночных птиц — начали затихать, пока не смолкли совсем.

На смену им пришла вязкая, ватная тишина. Дождь вдруг перестал идти, хотя земля оставалась мокрой, а вместо него с земли стал подниматься густой белый пар.

Вскоре она увидела их. На краю Чёрного болота, окутанные призрачным светом, стояли дубы-близнецы. Они изгибались навстречу друг другу, сплетаясь ветвями так тесно, что между их стволами образовался идеальный овал. Вокруг них, несмотря на позднюю осень, ярким кольцом зеленели грибы — те самые ведьмины кольца, о которых предупреждали старики.

Мэри остановилась. Сердце колотилось в самое горло. Она знала: стоит сделать один шаг внутрь этого круга, и обратной дороги может не быть. Она лишь сильно сжала свою котомку, словно набираясь храбрости, и шагнула в самую середину арки.

Воздух в одно мгновение стал сухим и пронзительно чистым, наполненным ароматом цветов и пряных трав, хотя в её мире вовсю бушевал ноябрь. Здесь не было грязи или пыли.

Под ногами расстилался ковёр из мягкого мха, который светился изнутри тусклым серебром. Всё вокруг было залито ровным, призрачным сиянием, словно луна здесь светила отовсюду сразу. Но это был странный свет — он не грел. Деревья стояли неподвижно, их листья отливали перламутром, но не шелестели от ветра.

Мэри оглянулась, но дубов уже не было — позади висела лишь сияющая дымка. Она прошла вперёд, щурясь от непривычного блеска, и вскоре услышала странный звук. Кто-то натужно сопел и глухо ругался прямо посреди этой безмолвной красоты.

В корнях высокого дерева, чья кора напоминала застывшее серебро, Мэри увидела маленького человечка. Его кафтан был соткан из сухих лепестков, а сам он намертво застрял: его нога попала в расщелину поющего камня, который при каждом движении пленника издавал высокую, режущую слух ноту. Бедняга выглядел измождённым, его сияние почти угасло, и он в ужасе уставился на Мэри, когда та подошла ближе.

— Чего тебе? — проворчал он, хотя голос его дрожал. — Иди своей дорогой, пока морок не съел твои мысли. Видишь, камни здесь любят петь, а на обед у них сегодня мои кости.

Мэри молча смотрела на него. Она вспомнила, как местные старики поговаривали, что брауни (а это был именно он) знают все потайные тропы, но никогда не помогают задаром. В её голове пронеслась мысль: «Он такой же брошенный, как и я».

Девушка не стала тратить слова на жалость. Она подошла ближе и запустила руку в свою котомку. Оттуда показался её железный нож.

При виде чёрного, тяжёлого металла брауни вскрикнул и забился, пытаясь вжаться в кору дерева:

— Убери! Оно пахнет смертью! Зачем ты принесла это проклятое железо в светлый мир?

— Тихо ты, — отрезала Мэри. — Сейчас ещё громче запоёт.

Она просунула лезвие ножа в расщелину камня. Как только железо коснулось магического валуна, тот издал не мелодичный звон, а болезненный скрежет. Камень, не вынося прикосновения холодного металла, потемнел и словно сжался, расширяя трещину. Брауни, не веря своему счастью, выдернул распухшую ногу и кубарем откатился в сторону.

Мэри хотела было спрятать нож, но тот уже начал словно плавиться, шипя и растекаясь своим тёмным металлом на землю. Ей стало жаль упущенного предмета, но ничего не поделаешь.

Камень замолк, а брауни долго рассматривал свою лодыжку, прежде чем поднять на девушку испуганный взгляд.

— Ты спасла старину Фипса, — пробормотал он, потирая ногу. — Глупо, очень глупо тратить силу железа на такого, как я. Зачем ты здесь?

— Я ищу здесь одного человека. Его зовут Джек, он охотник и появился здесь уже довольно давно. Ты слышал о нём?

Фипс задумчиво склонил голову набок.

— Ты про того потерянного пришельца, от которого пахнет лесом и тоской?

Мэри коротко кивнула, чувствуя, как её сердце забилось чаще.

— Вероятно, да. Так где же он?

— Далеко, — вздохнул брауни, и его кафтан из лепестков поник. — Там, где небо встречается с землей, а мысли превращаются в иней. Лира назвала это место «Садом Застывших Мыслей». Она приводила его туда, когда он ещё умел смеяться, но теперь... теперь она забыла про сад, и он зарастает Туманом Забвения. Если пойдешь туда, берегись, человеческая дочь.

Фипс указал тонким пальцем в сторону, где перламутровое сияние становилось густым и серым.

— Путь туда преграждает Река Воли. Тот, кто вступит в её туман, забудет, зачем он шёл и как его зовут. А если пройдешь реку, наткнёшься на Звёздных Коней. Они дикие, как сам этот мир, и голодны так, что готовы сожрать само время. Лира их не кормит, она лишь любуется их блеском издалека.

— Как мне пройти через туман? — спросила Мэри, крепче сжимая котомку.

— Не знаю, — честно ответил Фипс. — У нас, малых фейри, нет воли, мы лишь тени желаний госпожи. Но в тебе... в тебе есть что-то острое, как то железо, что ты потратила на меня. Ищи то, что поможет тебе не ослепнуть от их лжи.

Он поклонился так низко, что коснулся лбом светящегося мха.

— Ступай на север, туда, где сияние становится холодным. И помни: в Саду Застывших Мыслей время не течет, оно умирает. Поторопись, если хочешь застать в нём хоть искру своего охотника.

Мэри попрощалась с Фипсом и двинулась в ту сторону, где небо из жемчужного становилось мертвенно-серым. Вскоре она достигла края Реки Воли.

Это не была вода в обычном понимании. Перед ней колыхалось вязкое марево, напоминающее густой дым. Стоило Мэри подойти ближе, как тишина леса сменилась вкрадчивым шёпотом. Тысячи голосов звали её по имени, обещали отдых и покой.

Она сделала шаг внутрь — и мир тут же исчез. Пропал запах пряных трав, пропало ощущение собственного тела. Ей показалось, что она снова дома, сидит у тёплого очага, а никакого Джека и вовсе не существовало — он был лишь старой сказкой, которую она сама себе выдумала. Её ноги стали тяжёлыми, а веки начали слипаться. «Зачем идти дальше? — думал её разум. — Здесь так уютно...»

Но рука Мэри, огрубевшая от работы, нащупала в котомке узелок. Она вспомнила: в её мире вещи имеют вкус и вес.

Она рванула тряпицу, и белая горсть крупной соли легла ей в ладонь. Мэри с силой швырнула соль перед собой в серую муть.

Раздался резкий шипящий звук. Там, где солёные крупицы касались тумана, морок прогорал насквозь, оставляя чёрные дыры реальности. Мэри увидела под ногами не мягкие ковры из снов, а старую, потрескавшуюся каменистую тропу, поросшую колючим терновником.

— Вот она, правда! — вскрикнула она, и звук её собственного голоса окончательно прогнал шёпот.

Она продолжала бросать соль короткими, точными жестами, прорубая себе путь в густом тумане, пока узелок не опустел до последней крупинки. Когда она наконец вырвалась на другой берег, туман позади неё сомкнулся тяжёлой стеной.

Мэри тяжело дышала, её лицо было бледным, а разум — чистым и холодным, как лёд. Она потратила защиту от лжи. Теперь она видела мир таким, какой он есть на самом деле.

А впереди, на холме, усеянном осколками хрусталя, её уже ждали они. Звёздные кони.

Их было трое. Высокие, прозрачные, словно отлитые из лунного света, они медленно кружили по склону. Вместо грив у них струилось бледное пламя, а в пустых глазницах пульсировали настоящие холодные звёзды. При каждом их шаге из-под копыт вылетали искры, которые тут же гасли.

Кони замерли, почуяв живое тепло. Один из них, самый крупный, повернул к Мэри голову и издал звук, похожий на звон разбитого стекла. В этом звуке не было злобы — только бесконечный, вековой голод существ, которые никогда не знали вкуса земной пищи. Они начали смыкать кольцо, и воздух вокруг Мэри стал таким холодным, что её дыхание превратилось в колючий иней.

Мэри медленно опустила руку в котомку за последним куском хлеба. Когда она развернула старую тряпицу, по поляне поплыл густой, забытый аромат: запах печи, сухих дрожжей и натруженных материнских рук. В этом до боли чистом мире, где пахло только пыльцой и холодом, кусок простого ржаного хлеба сиял ярче любого магического кристалла.

Кони замерли. Их ноздри, сотканные из серебристого тумана, затрепетали. Самый крупный жеребец сделал шаг вперед, его звёздные глаза вспыхнули неистовым, жадным блеском. Он склонил голову, и Мэри увидела, как в его прозрачной шее пульсирует призрачный свет.

Девушка разломила хлеб на три части. Руки её дрожали — не столько от страха, сколько от осознания, что она отдаёт последнюю нить, связывающую её с жизнью.

— Нате, — прошептала она, протягивая ладонь. — Ешьте. Это солнце. Это земля. Это всё, что у меня осталось.

Первый конь прикоснулся губами к её руке. Его прикосновение было холодным, как лёд, но как только крошки коснулись его пасти, по телу животного прошла судорога. Прозрачная плоть коня начала наливаться тёплым янтарным светом. Звёзды в его глазах смягчились, превращаясь в добрые искры домашнего очага.

Остальные двое придвинулись ближе, и Мэри раздала оставшиеся куски. Она смотрела, как призрачные существа жадно поглощают земную пищу, и чувствовала, как вместе с хлебом из неё уходит последняя опора. Теперь она была пуста и легка, как осенний лист.

Конь-вожак тихо заржал — теперь этот звук напоминал не битое стекло, а низкий, бархатистый рокот, похожий на отдалённый гром летней грозы.

Он мягко ткнулся мордой в плечо Мэри, словно благодаря за этот миг тепла, и отошёл в сторону, освобождая тропу. Остальные последовали за ним, растворяясь в перламутровых тенях деревьев.

Путь был свободен. За холмом, в низине, показался Сад Застывших Мыслей.

Он не был похож на цветущую поляну Лиры. Это было кладбище надежд. Деревья здесь были серыми, покрытыми густым инеем, а вместо цветов из земли торчали острые ледяные иглы. В самом центре, на поваленном стволе, сидел человек.

Его фигура была почти неразличима на фоне серого неба. Он сидел неподвижно, опустив голову на руки, и его охотничий плащ давно превратился в лохмотья, припорошённые снежной пылью.

Мэри бросилась вниз по склону.

— Джек! — закричала она, но голос её прозвучал слабо и глухо. — Джек, это я!

Охотник не пошевелился. Он казался лишь ещё одной ледяной статуей в этом саду забвения.

Когда Мэри подбежала ближе, сердце её едва не остановилось. Джек сидел, уставившись в одну точку пустыми, остекленевшими глазами.

Он был похож на брошенную куклу, из которой вынули душу.

— Джек, эй! — Мэри легонько тряхнула его за плечи, но он даже не моргнул.

Она знала: медлить нельзя. Мир вокруг уже начинал подёргиваться зыбкой дымкой, становясь чужим и опасным.

— Джек, посмотри на меня! — взмолилась девушка, падая перед ним на колени и хватая его за ледяные руки. — Это я, Мэри! Мы вместе катались на лодке, помнишь? Ты приносил мне лесные орехи! Джек!

Он медленно, словно лопасти старой мельницы, повернул к ней голову. В его зрачках не было отражения Мэри — только бесконечный жемчужный свет Лиры и холодные искры инея.

— Я тебя не помню! — удивлённо воскликнул он, отстраняясь.

Но Мэри лишь крепче вцепилась в него.

— Приди в себя, дурак ты этакий, — чуть не плача, прошептала она ему в самое ухо. — Дома нас все уже заждались, а ты тут в призраков играешь.

Он попытался снова от неё отвернуться, но поймав его пустой взгляд, девушка изо всей силы обняла его, и, не раздумывая, поцеловала — крепко и решительно. В этом поцелуе был вкус того самого домашнего хлеба, запах горькой соли и вся её дерзкая, непокорная сила.

Джек вздрогнул. Его пальцы дёрнулись, сбрасывая иней. Сначала в его глазах отразилось замешательство, потом — резкая, узнаваемая искра жизни. Он судорожно вздохнул, и этот вдох был похож на первый глоток воздуха после долгого ныряния.

— Мэри?

Он нахмурился, вглядываясь в её лицо, и его ладонь, уже тёплая, коснулась её лица.

— Как ты сюда попала? И почему здесь так тихо?

Он огляделся по сторонам, и по его лицу пробежала тень ужаса. Память возвращалась к нему рывками: поляна, сияющая Лира, а потом — долгая, бесконечная пустота.

— Она ушла, Мэри. Она просто... ушла, — проговорил он, и в его голосе снова зазвучала возвращающаяся к нему сила. — Оставила меня здесь, как сломанную стрелу.

Он резко поднялся на ноги. Несмотря на худобу, он всё ещё оставался охотником. Джек принюхался, и его ноздри затрепетали.

— Нам нельзя здесь оставаться, — сказал он, и в его движениях больше не было медлительности.

— Слышишь? Ветер меняется. Этот мир гниёт без своей госпожи.

Он взял Мэри за руку, и его хватка была уверенной.

— Я выведу нас. Я чувствую запах прелой листвы и дыма. Там, за теми скалами, тянет настоящим, живым лесом. Бежим!

Мир за их спинами начал осыпаться, как пережжённая бумага. Перламутровые деревья превращались в серый пепел, а хрустальные ручьи высыхали, оставляя лишь пустые русла.

Джек крепко сжал руку Мэри.

— Не смотри назад! — крикнул он. — Слушай мой голос!

Он вёл её не по тропам, которых уже не существовало, а по едва уловимым знакам: здесь ветер донёс запах сосновой смолы, там под ногой хрустнула настоящая, сухая ветка, а не ледяная игла. Джек шёл на звук далёкого колокола, который в их деревне всегда звонил к вечерне.

В какой-то момент сияние стало невыносимым, а потом — резкий толчок, запах мокрой земли и оглушительный шум дождя. Они повалились в грязь прямо между двумя дубами на Чёрном болоте. Ноябрьский ливень, который раньше казался Мэри проклятием, теперь ощущался как благословение. Она смеялась, подставляя лицо ледяным каплям, потому что это была живая вода.

Они вернулись в деревню под утро, промокшие до нитки, измождённые, но живые. Когда они вошли в дом, мать Мэри выронила из рук ухват, а отец долго тёр глаза, не веря, что перед ним стоит тот самый Джек, которого все уже похоронили в своих мыслях.

Свадьбу сыграли на Рождественские Гулянья. Это было самое шумное и веселое празденство, какое только видела деревня. Не было ни жемчужного света, ни платьев из пыльцы — зато столы ломились от пышных караваев, а соль стояла в больших деревянных солонках как символ достатка и правды.

Мэри надела свой самый лучший наряд, и хотя на её руках всё еще были ссадины от работы, в глазах её было столько счастья, что никакая принцесса фейри не смогла бы его затмить.

Джек не отходил от неё ни на шаг. Он больше не смотрел на звёзды — ему хватало света, который исходил от его жены.

Говорят, в ту ночь кто-то видел на подоконнике их дома маленького человечка в кафтане из засохших лепестков. Он оставил там горсть янтарных ягод и исчез, словно его и не было. Но Мэри знала: это старина Фипс заходил поздравить тех, кто не побоялся променять вечный свет на простую, трудную и прекрасную жизнь.

Призрак угасшей розы

Давным-давно, когда считалось, что старинные богатые поместья умели вздыхать по ночам и просто так скрипеть половицами, к одному из таких под названием Червуд в промозглый октябрьский день как раз и подъезжала видавшая виды громыхающая телега. А на ней, дрожа от холода, среди глиняных горшков и тяжёлых железных лопат, куталась в поношенный шерстяной плащ малышка Элис.

Рядом с угрюмым возницей молча сидел её отец Томас — лучший садовник во всей округе, которого новые хозяева наняли вернуть Червуду его былое величие. Он бережно придерживал ящик с самыми редкими луковицами, переживая, не погубит ли их здешний сырой воздух.

Поместье, скрытое за пеленой ползучего тумана, казалось великаном, который крепко заснул и не желал просыпаться. Когда телега остановилась, высокие дубовые двери дома открылись с пронзительным скрежетом.

Однако на пороге путников встретило вовсе не господское гостеприимство, а ледяной взгляд экономки Марджери. Она стояла, поджав губы, а на её поясе зловеще гремела огромная связка ключей, похожая на железную змею. Оглядев маленькую Элис с ног до головы, экономка сухо бросила, что девчонка слишком мала для работы и наверняка будет только путаться под ногами от безделья, после чего велела слугам отвести их в самое дальнее, заброшенное крыло дома.

Это дальнее крыло дома уходило в самый конец сада, утопая в зарослях одичавшего плюща. Из-за сырости и забвения оно казалось необитаемым, но стоило Элис переступить порог комнаты на втором этаже, как её обдало странным, почти забытым теплом.

Стены здесь были обшиты старинными, потемневшими от времени дубовыми панелями. Искусный резчик когда-то высек на них причудливые сплетения ветвей и очертания дивных геральдических птиц, словно сошедших со старинных гербов и щитов. Сто лет назад, по словам слуг, эта комната была господской детской, полной смеха и игр, но теперь её единственными гостями были солнечные зайчики да сквозняки.

Пока уставший после долгого пути отец задувал свечу и устраивался на своей постели, Элис забралась под тяжёлое шерстяное одеяло. Пахло сухим старым деревом. Девочка долго смотрела на лунный свет, который пробивался сквозь узкое решётчатое стекло и ложился на пол ровной серебряной дорожкой.

В поместье Червуд воцарилась глубокая, звенящая тишина. Элис закрыла глаза, убаюканная ровным дыханием отца, и уснула.

Едва сон коснулся мыслей девочки, как ей показалось, будто серебряная дорожка лунного света на полу вдруг затрепетала, словно от лёгкого сквозняка, хотя окно было плотно закрыто. Из этой зыбкой светящейся пыли у самой постели Элис проявился силуэт другой девочки.

Гостья была ровесницей Элис, но казалась вся сотканной из тумана и забытых воспоминаний. На ней было длинное бархатное платье с глубоким вырезом и пушистой меховой оторочкой — когда-то роскошное, а теперь ставшее блеклым, словно его веками омывали дожди. Тяжёлые складки подола невесомо скользили по доскам, не оставляя за собой ни малейшего шороха.

Девочка-призрак молчала. Она смотрела на Элис огромными, полными тоски глазами, и по её бледным щекам безмолвно катились слезы, превращаясь в светящиеся лунные капли.

Медленно, словно боясь вспугнуть живую девочку, гостья подняла руку и умоляюще поманила Элис за собой.

В то же мгновение по комнате пронёсся ледяной сквозняк, от которого у Элис перехватило дыхание, но безропотно уступив этой немой мольбе, девочка пошла следом за призраком, одна за другой открывая тяжёлые двери, что вели наружу — в бесконечные, погружённые во мрак коридоры главного дома. Призрак вела её за собой, невесомо скользя впереди и едва касаясь пола.

Наконец они остановились в огромной, пугающей своей тишиной библиотеке. Лунный свет из высокого арочного окна падал на массивный, почерневший от времени книжный шкаф.

Маленькая призрачная леди подошла к шкафу и с глубокой, щемящей мольбой указала тонким пальцем на тяжёлую книгу в потемневшем бархатном переплёте с тусклыми серебряными застёжками. В этот миг Элис показалось, что книга вспыхнула мягким светом, и она проснулась.

Почти всё следующее утро Элис была предоставлена самой себе. Отец Томас ещё на рассвете ушёл в сад, ласково велев дочке отдыхать после долгой дороги и не мёрзнуть на октябрьском ветру.

Желая развлечься, девочка принялась бродить по бесконечным переходам огромного господского дома. Ей уже казалось, что бледная ночная гостья была лишь плодом её разгорячённого ночного сна.

Плутая по коридорам, Элис очутилась в Длинной Галерее. Стены здесь были увешаны многочисленными портретами.

С потемневших холстов на неё строго смотрели усатые лорды в тяжёлых бархатных плащах с массивными золотыми цепями на груди и знатные леди в глухих платьях и затейливых чепцах. Элис медленно шла мимо них, пока её взгляд не замер у небольшого полотна в самом дальнем, пыльном углу.

Сердце девочки пропустило удар, а по спине пробежал холодок. На картине была она. Ночная гостья.

Всё то же длинное бархатное платье с меховой оторочкой, только здесь щёки девочки были живыми и румяными, а руки мирно покоились на коленях. Элис замерла, понимая, что ночное видение вовсе не было сном.

— И чего ты тут высматриваешь, бездельница? — раздался за спиной резкий скрипучий голос, от которого Элис испуганно вздрогнула. Марджери подошла ближе, недовольно гремя связкой ключей.

— Миссис Марджери, а кто эта маленькая леди? — с отважным любопытством спросила сварливую женщину Элис, указав на портрет.

Экономка брезгливо оглядела холст, прочитала надпись на медной табличке и пренебрежительно брякнула:

— Леди Розамунда. Бывшая дочка прежних хозяев этого дома. Наверняка была такой же неженкой и бездельницей, как ты, раз её в такие дорогие одежды рядили! Новые господа велели убрать эти угрюмые лица, так что скоро портрет отправится на чердак. А ну-ка марш на улицу! Раз тебе заняться нечем, ступай в сад и помоги отцу сгребать сухие листья. Живо, пока я не оставила тебя без обеда!

Остаток дня Элис провела на свежем октябрьском воздухе, согреваясь движением. В саду было спокойно и тихо. Отец Томас ласково поглядывал на дочку, пока та, шурша подолом плаща, прилежно сгребала в кучи золотые и медные опавшие листья, чтобы укрыть нежные корни привезённых роз от грядущих заморозков.

Элис работала молча, но все её мысли были далеко отсюда. Девочка всё никак не могла забыть те полные тоски глаза, что смотрели на неё в ночном видении.

Когда солнце скрылось за краем вересковой пустоши и усадьбу окутали первые синие сумерки, Томас засобирался во флигель. Миссис Марджери в этот час, как и положено строгой экономке, ушла в кладовые на нижнем этаже — проверять припасы, которые доставляли в Червуд к скорому приезду новых хозяев, и пересчитывать сальные свечи для слуг.

Улучив момент, когда отец отвлёкся в сарае, Элис тихонько скользнула обратно в главный дом. Поместье тонуло в вечернем полумраке, и её сердце колотилось так громко, что казалось, его стук слышен в пустых коридорах. Шаг за шагом, открывая те самые тяжёлые дубовые двери, что снились ей ночью, девочка пробиралась вперед, пока не очутилась на пороге господской библиотеки.

Высокое арочное окно теперь смотрело на темнеющее вечернее небо. Элис затаила дыхание. Всё было точь-в-точь как во сне, кроме одного: лунного света не было, и массивный книжный шкаф казался огромной чёрной горой.

Девочка подошла ближе, опустилась на колени и заглянула на самую нижнюю полку. Среди пыльных старинных фолиантов её пальцы наткнулись на холодный металл.

Это были они — тусклые серебряные застёжки. Элис с трудом потянула тяжёлый том на себя, уложила его на колени и бережно открыла.

Книга была полна затейливых узорчатых букв, выведенных чёрными и красными чернилами. Элис, не умевшая читать, лишь заворожённо разглядывала цветные узоры из диковинных птиц на полях пергамента. Она медленно перелистывала плотные страницы, пока её взгляд не замер.

Текста на развороте не было. Посреди желтоватой бумаги расплылось отчётливое потемневшее пятно, идеально повторявшее контур лепестков и тонкого стебля...

Когда на Червуд опустилась глухая осенняя ночь, Элис и её отец вернулись в уютное тепло своего крыла. Томас, уставший за день, бережно чистил у камина садовые ножницы, когда дочка тихонько подошла к нему и присела на край постели.

— Отец, — негромко позвала Элис. — Я сегодня в доме видела большую старую книгу с серебряными замками. Там на одной странице совсем нет букв, а есть только тёмное пятно. Оно точь-в-точь как настоящая роза. Кто же мог так искусно нарисовать её?

Томас отложил инструмент, мягко улыбнулся и ласково погладил дочь по голове.

— Никто её не рисовал, глупышка, — спокойно ответил садовник. — На этой бумаге нет краски. Просто цветок лежал в книге очень-очень долго, много десятков лет. Книга со временем выпила из него все соки. Саму розу кто-то забрал, а след от неё на бумаге остался навсегда.

В ту ночь Элис уснула далеко не сразу. Она ворочалась под тяжёлым шерстяным одеялом, думая о том, что рассказал ей отец про след от старой розы.

Но стоило только сновидению убаюкать её мысли, как маленькая призрачная леди снова оказалась у постели. На этот раз она не плакала. Она поманила Элис за собой, и девочка безропотно пошла следом.

Они бесшумно миновали Длинную Галерею, где в темноте строго спали портреты лордов, и поднялись по узкой лестнице в то крыло дома, где жили слуги. Призрак остановилась у тяжёлой дубовой двери, за которой спала экономка. Маленькая леди повернулась к Элис и беззвучно, но очень настойчиво указала тонким пальцем прямо на замочную скважину.

Элис послушно шагнула вперёд и прильнула глазом к замку. Сквозь щёлочку она увидела погружённую в полумрак комнату миссис Марджери, едва озарённую тусклым светом угасающих углей в камине.

Призрак словно говорила, что ей следует искать разгадку здесь. В этот миг Элис испуганно отшатнулась от двери, споткнулась во сне и проснулась.

На следующее утро Элис набралась смелости и подошла к экономке в коридоре.

— Миссис Марджери, — простодушно спросила девочка, заглядывая ей в глаза. — А вы не видели сухую розу? Она лежала в большой старой книге в библиотеке, а теперь исчезла...

От этих слов Марджери резко изменилась в лице. Она испуганно нахмурилась и невольно схватилась за тяжёлую связку ключей у себя на поясе. Но тут же опомнилась и яростно закричала:

— Да как ты смеешь лазить по господской библиотеке, негодница! Голова твоя забита дурацкими сказками! Это был старый, трухлявый хлам, я давно выбросила его прочь!

Марджери продолжала злиться, грозя загрузить Элис самой тяжёлой работой в саду, но девочка её уже почти не слышала. Сердце Элис ушло в пятки. В полумраке коридора, прямо за спиной кричащей экономки, вдруг проступил знакомый силуэт маленькой призрачной леди.

Розамунда была бледнее прежнего. Она молча смотрела на Элис, а затем медленно подняла прозрачную руку и обвиняющим, строгим жестом указала прямо на Марджери. Воздух в коридоре мгновенно стал ледяным. Призрак словно беззвучно говорила: «Она лжёт. Роза у неё».

— ...и чтобы духу твоего здесь не было до самого вечера! Марш в сад к отцу! — закончила Марджери и резко повернулась, чтобы уйти.

В то же мгновение силуэт Розамунды растаял в воздухе, оставив после себя лишь лёгкий сквозняк.

Весь день Элис работала в саду, усердно сгребая листья, но её мысли были заняты планом. И когда солнце уже коснулось горизонта и окрасило всё вокруг в багряные цвета заката, девочка решилась.

Она со всех ног бросилась в дом и с криком: «Миссис Марджери! Там... у ворот! Кажется, хозяева приехали!» — ворвалась в коридор.

Экономка от неожиданности выронила из рук тяжёлую счётную книгу. Лицо её побледнело, ключи яростно зазвенели, и она, забыв обо всём, бросилась вниз по лестнице встречать господ.

Улучив момент, Элис шмыгнула в приоткрытую комнату Марджери. Сердце девочки бешено колотилось.

На комоде у кровати она сразу заметила маленькую деревянную шкатулку. Элис затаила дыхание, открыла крышку и ахнула.

На дне лежала засушенная роза. Она была такой невероятной красоты, что даже время не смогло испортить её лепестки — они отливали нежным золотисто-бордовым цветом. Теперь Элис поняла, почему жадной экономке так захотелось забрать её себе.

Бережно, стараясь не уронить ни одного лепестка, Элис спрятала цветок в карман фартука и бросилась в библиотеку.

Окно горело огнём угасающего заката. Девочка подбежала к шкафу, вытянула тяжёлый Часослов и раскрыла его на той самой странице. Как только сухой стебель коснулся своего коричневого отпечатка, комната озарилась мягким золотистым светом.

Из этого сияния соткалась Леди Розамунда. Но теперь она больше не плакала.

Её щёки горели румянцем, а платье сияло, словно новое. Она ласково посмотрела на Элис и впервые заговорила. Её голос был похож на звон серебряного колокольчика:

— Спасибо тебе. Ты помогла мне вновь обрести покой, у тебя очень добрая душа. В награду за твоё сердце ты сможешь видеть красивое во всём, что тебя окружает.

С этими словами маленькая призрачная леди нежно дунула на Элис, и по библиотеке пронёсся тёплый ветерок с ароматом живых цветов. Силуэт Розамунды растаял в золотых лучах заката.

— Ах ты негодная лгунишка! — раздался от дверей яростный крик Марджери.

Экономка тяжело дышала от негодования. Её лицо всё перекосилось от злости, и она уже готова была обрушить на девочку самый страшный свой гнев.

Но Элис посмотрела на неё и... улыбнулась. Благодаря дару Розамунды, пелена спала с её глаз.

Девочка вдруг увидела, что злая экономка на самом деле просто уставшая, одинокая женщина, у которой на воротнике платья приколота очень старая, но аккуратная янтарная брошка, а в глубине её суровых глаз прячется затаённая грусть.

Марджери замерла на полуслове, опешив от этой чистой, доброй улыбки, и её крик угас сам собой. Она лишь недоумённо нахмурилась, не понимая, почему эта девчонка больше её не боится.

С того самого дня Элис видела красоту во всём: в кривом увядшем дереве, в серых дождевых тучах и в самых угрюмых людях. И эта красота согревала её сердце всю оставшуюся жизнь.