Сказки деда Ивана

ЗОЛОТАЯ ДУШЕГРЕЙКА

(Дед Иван входит в кухню. Кряхтит. Поправляет подтяжки. Садится на табуретку с резной спинкой — ту самую, которая ещё от его деда осталась. На столе — большой глиняный чайник в вязаной грелке, кринка с мёдом, хлеб под рушником, блюдце с ватрушками.)

(вздыхает глубоко, с наслаждением)

Ну-у-у… Хорошо посидим, детки. За окном вон снег валит, ветер гудит в трубе, печка наша дышит — а у нас тепло. Самое время для сказки.

Сейчас я чайку налью… Только погодите, не хватайте всё сразу. Во-первых, ватрушка — с пылу с жару, обожжётесь. Во-вторых, сказка — она не терпит суеты. Её как хороший борщ: надо ложкой водить, пробовать, причмокивать. А вы налетели, как саранча на гречку.

(наливает чай в кружку с отбитой ручкой, отхлёбывает, крякает от удовольствия)

Так. Порядок.

(оглядывает внуков, щурится)

Слушайте сюда. Я вам сейчас такое расскажу — вы от смеха с табуреток послетаете. Только держитесь за стол. В прямом смысле. Потому что история — чистая правда. Всё, что я говорю, в этом доме и случилось. Вот на этом самом месте. Может, вы сейчас на том стуле сидите, на котором мой дед сидел, когда я вам эту историю — себе самому — в первый раз рассказывал.

(пауза, дед смотрит куда-то в угол, в прошлое)

Ладно. Поехали.

Часть первая. О том, как дом этот начался

Живу я, значится, в этом самом доме. Вы тут родились, я тут состарился — ну не я, а почти. Но только я тут не главный. Главный тут был раньше. Давно. Ещё до войны. А может, и во время войны — сейчас уж не разберёшь, документы в печке сгорели, когда у нас проводка замкнула. Бабка моя, царствие ей небесное, говорила: «Не жги ты эти бумаги, Иван, пригодятся». А я? Я молодой был, горячий. Сжег. А теперь жалею. Вот вам наука: не жгите бумаги. И письма не рвите. Потом внукам покажете.

Но я отвлёкся. Старый уже, память как решето — в одно ухо влетает, из другого вылетает, а по дороге ещё и в усы застревает.

Так вот. Дед мой. Не я, а тот, который до меня. Тоже Иван. Только если я — Иван Иванович (потому что моего отца звали Иваном, а меня в честь деда — вот такая петрушка), то тот был — Иван Андреевич.

(назидательно поднимает палец)

И красавец, я вам скажу, был мужчина. Вы таких теперь днём с огнём не найдёте. Все нынче какие-то... гладенькие. Причёсочки, одеколончики. А он был — дуб. Стоячий. Грудь — колесом. Руки — как корни векового дуба. Ладони такие, что, если он тебя по плечу хлопал — ты три дня к земле пригибался. Но добрый. Злой силы в нём не было ни на грош.

Борода у него росла длинная, белая-белая. Прям как первый снег на крыльце в декабре — чистый, искристый. А волосы — чёрные. Понимаете, какая невидаль? Белая борода, чёрные волосы. Глаза серые, с прищуром. И нос с горбинкой, как у орла, который решил поседеть, но не полностью.

(дед смеётся, стучит ладонью по столу)

Эх, был мужик! Я в него только бровями и вышел. А больше ничем.

Ходил он всегда в простой рубахе, подпоясанной шнурком, и в сапогах, которые сам тачал. Потому что в лавку ходить не любил. «Там, — говорит, — всё хлипкое, на одну зиму». А тут — на три. И подошва — из покрышки. Вы не видели таких сапог. Гремели при ходьбе, как телега по мостовой. Зато вечные.

А жил он тогда с женой своей. Хима Максимовна.

(дед произносит это имя с особым уважением, даже слегка приподнимает кружку)

Хима Максимовна. Золотая женщина. Только характер — ого-го. Я таких больше не встречал. Скажет слово — как гвоздь забьёт. Причём не кричит, не ругается, а так тихо, с достоинством, что тебе самому становится стыдно, даже если ты ничего не делал.

Она была маленькая, сухонькая, в платочке всегда. А глаза — быстрые, как две сороки. Всё замечала. Если вы думаете, что она не замечала, как дед мой из погреба без спроса солёные огурцы таскал — вы ошибаетесь. Она всё видела. Просто молчала. Потому что умная была. Знала, когда сказать, а когда — палку в угол поставить.

(дед усмехается)

Вот они и жили. Просто. Без этих ваших айфонов и телевизоров. Работали на земле. Просыпались с петухами (а петух у них был, я вам скажу, — зверь: горластый, нахальный, гонял соседскую кошку по всей деревне). Сажали картошку, пололи морковку, косили сено. Вечером садились на крыльцо, смотрели на звезды, и дед курил трубку. А Хима Максимовна вязала носки. Длинные. Шерстяные. Такие, что их на две ноги можно было натянуть — и всё равно носок оставался.

И жили они так… Я вам сколько лет скажу? Не скажу. Потому что никто не считал. Тогда время по-другому текло. Не как сейчас — тик-так, тик-так, беги, спеши, опоздал. А как река: спокойно, широко, с поворотами. За день столько дел переделаешь, что сейчас за неделю не управишься. И не уставали. Потому что радость была в работе.

Но вот однажды…

(дед наливает ещё чаю, добавляет мёду из кринки, долго мешает ложкой)

…В один прекрасный день. А может, и не прекрасный. Может, дождливый. Или ветреный. Я не знаю точно, потому что туман там был или не было — кто ж теперь скажет? Но суть не в погоде, детки. Суть в том, что через деревню нашей…

(делает таинственное лицо)

…Ехал меняла.

Часть вторая. Кто такой меняла и с чем его едят

Вы-то, городские, не знаете, кто это такой. А мы знали. Меняла — это человек с телегой, с лошадью (или без лошади, но тогда он пеший ходил, а телегу волок, как вол), который собирал по деревням всякое старьё. Барахло, одним словом.

Он кричал на всю улицу:

— Ме-ня-ю! Старьё меняю! На новьё! Чугунки, тазы, утюги, душегрейки, валенки, самовары, подковы, половики, прялки, веретёна, кастрюли дырявые, вилки погнутые, ложки черпаные — всё беру! Всё меняю! Не золото, конечно, но на что-нибудь сменяем!

И народ выходил. Кто с картошкой, кто с тряпкой, кто с ржавым гвоздём — потому что у каждого в сарае, в чулане, под кроватью или за печкой лежало что-то ненужное. Ну и несли. А меняла смотрел, морщил нос, крутил в руках и говорил:

— Ну-у-у… За это… Полкопейки. Или вот тебе новый горшок. Только битый. Но если склеить — будет как новый.

Хитрый был, жук тёртый. Через огонь и воду прошёл. Его не обманешь — у него глаз намётанный, рука лёгкая, язык подвешен. Он за копейку покупал то, что потом в городе продавал за целковый. И жил припеваючи. Не бедно. И не богато — богатых тогда вообще не было, кроме председателя колхоза да попа в соседнем селе. Но сыто. И с деньгой.

Так вот. Едет этот меняла по нашей улице. Лошадёнка у него — гнедая, худая, старая, но хитрая. Ленивая такая, знаете? Идёт, ноги переставляет, губа отвисла. А меняла её кнутом — не больно, а так, для порядка. И орёт своё:

— Ме-ня-ю! Барахло меняю! Новое на старое! Старое на совсем старое! Берите, пока даю!

И тут наш Иван Андреевич сидит на крыльце. В одной руке — кружка с квасом (домашним, холодным, с мятой). В другой — трубка с табаком (не курил он, правда, а так, баловался, больше для красоты, потому что дым колечками пускать умел, а девки на него смотрели — а он уже старый был! Вот наглец).

Смотрит дед на менялу. Смотрит на телегу, на которой горой навалено барахло: там и сапоги старые, и утюги чугунные, и самовар без трубы, и вязанка веников, и какая-то кукла без головы.

И задумался.

(дед медленно поднимает палец)

А думал он вот о чём.

Часть третья. Дедова затея

Хима Максимовна — женщина она хорошая, добрая, работящая. Всё по дому, всё по хозяйству. Огород вскопает — загляденье. Кур покормит — ни одна не обижена. Печь истопит — так тепло, что зимой можно в одной рубахе сидеть. Пирожки с капустой такие печёт, что соседи через забор носы тянут и спрашивают: «Чем это у вас так вкусно пахнет? Не поделитесь рецептом?» А она молчит. Секрет. У неё бабушкин секрет. Я вам его не скажу, потому что и сам не знаю. А если б знал — продал бы. Но не вам. Шучу.

И вот ходила она в душегрейке.

(Душегрейка, детки, — это такая тёплая кофта без рукавов или с короткими рукавчиками, на вате, а то и на меху. Надевали её поверх сарафана или платья, чтобы в холод не продрогнуть. Оттого и название — душегрейка, потому что душу греет. У Химы Максимовны она была старенькая, но надёжная.)

В старой, серой, потёртой душегрейке. Ещё от её матери осталась. А той матери, между прочим, в ту пору уже лет сто было, если не больше. Представляете, сколько эта душегрейка видала?

Она видала, как в деревню первый трактор заезжал. Она видала, как кузнец лошадь подковывал и мимо наковальни промахнулся. Она даже, говорят, пережила нашествие саранчи — когда туча летела, как самолёты, и всё подчистую съела. Душегрейка висела в сенях и пережидала.

Серой она была. Потёртая. Пуговицы все разные: одна железная, две костяные, одна вообще от пальто, а четвёртой нет, вместо неё — проволочка, чтобы держалось. Воротник когда-то был меховой, а теперь — лысый, как моя макушка.

(дед проводит рукой по голове)

Но тёплая! Ох, тёплая была. Из верблюжьей шерсти, говорят. Или из овечьей. Или из какой-то такой, которую сейчас уже не делают, потому что животных тех давно нет.

И вот сидит дед, смотрит на эту душегрейку (которая висела на гвозде в сенях, прямо напротив крыльца), потом смотрит на менялу, потом опять на душегрейку… И тут его, понимаете, осеняет.

(дед хлопает себя по лбу — звонко так, по-настоящему)

«А сделаю-ка я, — думает, — сюрприз!»

Дед был широкой души человек. Любил жену свою. Не то что нынче: цветы в магазине купил, открытку подарил — и порядок. Нет. Он считал: раз ты мужик, раз ты глава семьи, то ты должен радовать. И радовать серьёзно. С размахом. Чтоб соседи завидовали и чтоб жена заплакала от счастья. Ну или хотя бы улыбнулась.

И придумал он план.

Сейчас. Внимание. Слушайте, как хитро.

(дед наклоняется к внукам, говорит вполголоса)

Он решил: сдам-ка я эту старую душегрейку меняле. Доложу своих денег (а они у него водились, не без того: в кубышке под половицей лежал запас, на чёрный день, на новый забор, на семена) — и куплю Химе Максимовне новую. Нарядную. Красивую. Такую, чтоб её на празднике все бабы пальцами показывали и шептались: «Гляньте, гляньте, какую Химе муж душегрейку отхватил! Повезло бабе».

И задумано — сделано.

Только он одну маленькую, крошечную, почти незаметную деталь не учёл.

(дед загадочно молчит, отхлёбывает чай)

Очень маленькую. Размером с золотой червонец.

Часть четвёртая. Операция «Сюрприз»

Итак. Хима Максимовна ушла в огород. С утра пораньше, пока роса не сошла, она всегда полола морковку. Потому что сорняк, он, знаете, хитрый — в жару растёт, как бешеный. А морковка — она нежная, её жалко. Вот она и копалась в грядках, напевала что-то себе под нос.

А дед — время не терял.

Выскочил в сени. Старую душегрейку — с гвоздя. Сложил ее кое-как, скомкал, чтоб не так заметно было. В одной руке душегрейка, в другой — кошелёк кожаный, который он сам сшил из старого голенища. В кошельке — деньги. Медяки, несколько серебряных и одна бумажка, которую он берег на чёрный день. Но чёрный день ещё не наступил, а сюрприз для любимой женщины — дело святое. Поэтому бумажка пошла в расход.

Выбегает на улицу. Меняла уже к соседям поехал, к дяде Федоту, который старый утюг продавал за три копейки. Дед туда. Стучит в калитку:

— Федот! Федот, чёрт бы тебя драл! Где меняла?

— А вон, — говорит Федот, — у сарая стоит, у меня утюг принимает. А тебе чего?

— Не твоё дело, — говорит дед и бежит дальше.

(Дядя Федот, между прочим, обидчивый был — потом два дня с дедом не разговаривал. Но это уже другая история, не для вас.)

Добегает Иван Андреевич до менялы. Тот как раз садится на телегу, утюг прячет в мешок (тяжёлый, зараза, чугунный — полпуда, не меньше). Дед ему:

— Здорово, коммерсант.

— Здорово, здорово, — говорит меняла. — Что продаёшь? Или меняешь?

— Продаю, — говорит дед и вытаскивает из-за пазухи ту самую старую серую душегрейку. — Душегрейка. Бабкина. Можно сказать, антиквариат. Дорогой.

Меняла посмотрел, плюнул в сторону (у него привычка такая была — перед каждым торгом плевать, чтоб не сглазить, наверное).

— Антиквариат, — говорит, — у тебя, дед, в огороде растёт. А это — тряпка. Ей только пыль вытирать или в конуру собаке стелить.

— А вот и нет! — обиделся дед. — Шерсть! Верблюжья!

— Верблюжья, — усмехнулся меняла. — Верблюдов у нас в округе отродясь не водилось. Кроме твоего соседа Семёна, который плюётся, как верблюд. Но шерсть на нём не растёт.

Поторговались они. Дед — мужик упёртый. Меняла — жук тёртый. Но в итоге сошлись. Меняла забрал старую душегрейку, отдал за нее… немного. Копеек пятнадцать, наверное. Дед добавил своих, из кошелька — и взял новую.

А новая, я вам скажу, — огонь. Тёмно-зелёный, как еловая лапа. Сукно плотное, тяжёлое. Пуговицы латунные, блестят, как золотые, хоть в них смотрись. Воротник из искусственного каракуля — ну не настоящего, конечно, но на вид — загляденье. Длинная. Карманов — шесть штук! Шесть, представляете? В такой душегрейке можно весь дом переносить: и платок, и кошелёк, и спички, и огрызок, и письмо, и ещё что-нибудь.

Счастливый дед, как петух после удачной драки. Идёт домой, новую душегрейку в охапке несёт, пылит сапогами, усы топорщатся. Думает: «Ах, обрадуется Хима Максимовна! Ах, спасибо скажет! Может, даже пирогов напечёт с вишней — она, когда радуется, всегда с вишней печёт».

Приходит. Хима ещё в огороде. Дед душегрейку прячет в спальне, под кровать — пусть лежит до вечера. Сам садится на крыльцо, трубку раскуривает, ждёт.

Ждёт час. Ждёт два. Солнце уже к обеду поднялось, припекать начало. Хима наконец возвращается — вся в земле, платок набок, в руках морковка свежая, с ботвой.

— Чего сидишь, Андреич? — спрашивает.

— Так, — говорит. — Отдыхаю. День сегодня хороший.

— Хороший-то хороший, — говорит Хима. — Только вон туча с севера идёт. Быть грозе.

И ушла в избу.

А дед ждёт вечера. Ему не терпится. Он аж ёрзает на крыльце, как на сковородке.

Наконец вечер. Поужинали. Картошка пареная, огурцы солёные, капуста квашеная. Дед даже есть толком не мог — кусок в горло не лез. Всё думал: как преподнесёт?

И вот после ужина. Хима убрала со стола, села на лавку, взяла вязание. Лампа горит, на стене тени пляшут. Дед кашлянул в кулак.

— Хима Максимовна, — говорит, голос чуть дрожит. — Есть у меня к тебе разговор.

— Говори, — говорит Хима, не поднимая головы, спицы стучат: вжик-вжик.

— Короче, — говорит дед. — Люблю я тебя. Уважаю. Ты у меня — лучшая женщина во всей волости.

— Знаю, — говорит Хима. — Дальше-то что?

— А то, — говорит дед и вытаскивает из-за спины ту самую новую душегрейку. Зелёную. Пуговицы сверкают. — Прими, супруга моя верная и трудолюбивая, подарок от меня. Носи на здоровье. Старая-то твоя душегрейка совсем худой стала, в ней уже и выйти нельзя — засмеют.

И протягивает.

Тут должно было быть: «Ах, Андреич!», и слёзы счастья, и обнимания, и пляски с бубном. По крайней мере, дед так рассчитывал.

А Хима смотрит.

Долго смотрит.

Спицы перестали стучать.

И тут он слышит такое, от чего у него, прости господи, душа в пятки ушла, а обратно — не вернулась.

Не обрадовалась.

Вообще.

Ни капельки.

Не кричит, не бьёт посуду, не кидается ухватом. Просто… расстроилась. Молча. Так расстроилась, что лицо у неё стало, как та тучка с севера — серая и грустная.

Пауза. Тишина. Лампа коптит. Сверчок за печкой стрекочет так громко, что, кажется, он один во всей избе живой.

И потом Хима Максимовна поднимает глаза на деда. И говорит тихо, спокойно, с такой болью в голосе, что у меня сейчас сердце сжалось, когда вспомнил:

— Иван Андреевич.

— Да? — говорит дед, готовый провалиться сквозь землю.

— Иван Андреевич, — повторяет она. — Ты дурак.

Дед в осадок выпал. Ну как так? Он же старался! Он же денег не пожалел! Он же с менялой торговался, как на базаре! А она — дурак?

— Чего? — говорит. — Хима, ты чего? Понравилась?

— Нет, — говорит. — Не понравился.

— Почему? — дед уже на грани сердечного приступа. — Дорогая? Зелёная, как трава весной! Пуговицы блестят!

— Потому, — говорит Хима, и тут голос у неё чуть-чуть дрогнул, но она взяла себя в руки, потому что Хима Максимовна — железная была женщина, — потому что в той старой душегрейке, которую ты куда-то дел… у меня… золотой червонец зашит был.

Пауза.

Теперь дед молчит.

— Что? — шепотом говорит.

— Червонец, — говорит Хима. — Золотой. Ещё от мамы моей остался. Я его на самый чёрный день берегла. На случай, если ты помрёшь или дом сгорит или война придёт. Я его в подкладку зашила, чтоб никто не нашёл. А ты, значит… сдал?

И смотрит на него.

Дед чувствует, как холодный пот выступает на спине. Под рубахой мокро, хоть выжимай.

— Я… — говорит. — Я не знал…

— А надо было спросить, — говорит Хима. — Вот ты дурак.

И замолчала. И вязание снова взяла. И спицы застучали: вжик-вжик. Только теперь как-то зло, с угрозой.

Часть пятая. Погоня

Дед сидит минуту. Потом вскакивает.

— Как ты сказала? В подкладке?

— В подкладке, — говорит Хима, не поднимая глаз. — С левой стороны. Шов там такой... незаметный.

— Так он же, меняла, может, уже нашёл! — кричит дед.

— Может, — спокойно отвечает Хима. — А может, и нет. Если он вещи не сразу разбирает, а всё в мешки скидывает — может, и не нашёл.

Но дед уже натягивает сапоги. Без портянок, на босу ногу. Рубаху не заправил. Шапку схватил — и на крыльцо.

С крыльца — через двор. Со двора — на улицу. И бегом.

А вечер, темнеет. Туча та самая, с севера, уже почти над деревней. Ветер поднялся, пыль по дороге столбом. Где-то собаки лают. Где-то калитка скрипит.

Дед бежит, матерясь про себя, а борода его белая по ветру развивается, как парус. Соседи видят — крестятся. «Что это, — думают, — Иван Андреевич в таком виде? Не случилось ли чего? Может, война началась?»

А он бежит.

Меняла уже далеко уехал. Его телега — пылит в конце улицы, возле околицы. Сейчас за деревню выедет — и всё, прощай червонец, не догонишь.

Дед прибавляет ходу. У него в молодости, говорят, ноги быстрые были. Он даже на праздник бегал наперегонки и однажды выиграл у самого председателя, который был мужик здоровый, но неповоротливый. Правда, тогда дед был без бороды, а с бородой — тяжелее. Но тут не до шуток.

Бежит. Сердце колотится — тук-тук-тук, как дятел по дереву. В боку колет. В груди хрипит. Сапоги (а они у него свои, самодельные, тяжёлые — по два пуда каждый, наверное) ноги от земли отрывают с трудом.

Но он догнал!

Еле-еле. Прямо у околицы. Меняла уже поводья натянул, лошадь свою гнедую собирался кнутом стегнуть — вперёд, мол, за деревню, там ночевать будем. А дед хватает его за телегу, за борт хватается, дышит, как паровоз после долгой дороги.

— Стой! — кричит. — Стой, коммерсант, дело есть!

Меняла оборачивается. Видит: мужик с белой бородой, мокрый, красный, глаза выпучены.

— Ты чего, дед? Пожар? «Или война?» —спрашивает.

— Типун тебе на язык, — говорит дед, отдышавшись. — Никакой не пожар. А вот… дело.

— Какое дело?

И тут дед, понимаете, соображает: нельзя говорить правду. Если скажет: «Там в душегрейке червонец», — меняла либо сделает вид, что не нашёл (а сам уже в карман положил), либо вообще скажет: «Какой червонец? Не было там никакого червонца, ты, дед, с печки упал и головой стукнулся». И всё. Ищи-свищи.

А дед был мужик умный. Хитрый. Недаром столько лет с Химой Максимовной прожил — она его кое-чему научила, между прочим.

И он придумывает на ходу.

Вздыхает глубоко, так тяжело, что меняла даже с сочувствием смотрит. И говорит:

— Тьфу ты, абы дуры, эти бабы!

Меняла поднимает бровь:

— Это ты про кого?

— Да про свою! — говорит дед. — Не понравился ей подарочек, и всё тут. Понимаешь? Мы мужики стараемся, вон какую душегрейку отхватили — зелёную, пуговицы, воротник! А она носом воротит. Сказала мне, понимаешь: не ворочайся, говорит, домой без её старой душегрейки. Вот наказание-то господне!

И вздыхает опять. Да так жалобно, что даже лошадь гнедая уши навострила и голову повернула — сочувствует, видать.

Меняла смотрит на него. Секунду. Другую. Потом его лицо меняется. Сначала — недоверие. Потом — понимание. Потом — такая мужская, братская солидарность, что у меня аж сердце защемило.

(дед вытирает глаза рукавом)

Меняла — жук тёртый, каких поискать. Прошёл огонь, воду и медные трубы. Его не проведёшь. Но тут он не удержался.

Хлопает деда по плечу (чуть дед не упал — у менялы рука тоже железная была, от постоянной возни с утюгами, наверное) и говорит:

— Понимаю, брат. Всё понимаю. О чём ты молчишь — понимаю. Бабы… — тут он покачал головой с такой глубокой мудростью, будто триста лет прожил, — они… Сам знаешь. Им не угодишь. То не так, это не эдак. Подарок сделаешь — не нравится. Подарок не сделаешь — тоже не нравится. А ты старался, я вижу.

— Старался, — кивает дед, чуть не плача. — Ох, старался.

— Ладно, — говорит меняла. — Бывает. Давай обратно.

И что вы думаете?

Отдал.

Отдал старую душегрейку. Забрал новую. И деньги вернул — те самые, которые дед доплачивал. Потому что, говорит, «раз не понравилось — зачем мне твои деньги? Я честный меняла. Почти честный. Ну, иногда не совсем. Но сегодня — честный».

Дед чуть на шею ему не бросился. Но сдержался. Потому что мужики, они так не делают. Пожали друг другу руки, покивали головами. Меняла тронул лошадь, телега скрипнула и покатила за околицу в сумерки. А дед — обратно бегом. В одной руке старую душегрейку прижимает, в другой — кошелёк.

И бежит. И сердце уже не колотится, а поёт. Потому что ещё не всё потеряно.

Часть шестая. Финал

Влетает он в избу, чуть дверь с петель не снял. Хима Максимовна всё на том же месте сидит, вяжет. Но я вам скажу: она не вязала. Она притворялась. Потому что спицы в руках дрожали.

— Вот! — кричит дед, бросая старую душегрейку на стол. — Вот она! Жива!

Хима медленно откладывает вязание. Встаёт. Подходит к душегрейке. Гладит ее рукой — осторожно, будто ребёнка.

— А червонец? — спрашивает тихо. — Проверял?

— Не успел. Вместе проверим.

И они вдвоём — он и она — тихо-тихо, боясь дышать, начинают шарить в подкладке. Дед лезет справа. Хима — слева. Пальцы у обоих трясутся. Глаза расширены. Лампа коптит, света мало, но они и в темноте найдут — потому что на кону целое состояние.

Слышно, как за окном ветер гудит. Как дождь начинается — первые капли по крыше: кап-кап-кап. Как сверчок стрекочет, нервничает.

Дед нащупывает что-то твёрдое. Маленькое. Тонкое.

Замирает.

— Хима… — шепчет.

— Что? — шепчет она.

— Кажется…

Он вытаскивает.

Маленький золотой кружок. Жёлтый, тёплый, даже в темноте блестит. Черво́нец. Настоящий. С двуглавым орлом и надписью старой, дореволюционной.

Хима берёт его дрожащими руками. Подносит к лампе. Смотрит.

И…

Выдыхает.

Так выдыхает, что платок на голове колышется.

— На месте, — говорит. — Слава тебе господи.

Дед выдыхает следом. И так ему легко становится, так хорошо, будто два пуда с души свалилось.

А потом они смотрят друг на друга. Сначала серьёзно. Потом у Химы губы начинают подрагивать. Потом у деда усы шевелятся. Потом они оба — одновременно — прыскают.

И засмеялись.

Сначала тихонько. Потом громче. Потом так, что засмеялась печка, засмеялись половицы, засмеялась лампа, засмеялись даже валенки в углу — хотя валенки не умеют смеяться, но в тот вечер, видно, научились.

Смеялись они долго. Дед рассказывал: «Я ж тебе сюрприз хотел! А ты — дурак!» А Хима ему: «Сюрприз, Андреич, сюрприз! Только не тот! Не тот сюрприз! А если б ты спросил меня сначала, я б тебе червонец показала и сказала: душегрейку не трожь!» А дед: «А ты бы спросила, прежде чем червонец в чужую вещь зашивать?» А Хима: «Не чужая — моя!» И опять смеялись.

Потом Хима сходила в погреб, принесла солёных рыжиков и крынку холодного молока. Сели они ужинать во второй раз. И так хорошо им было, так спокойно, как будто не золотой нашли, а целый клад.

Червонец Хима зашила обратно. Только теперь уже в новую душегрейку. Ту самую, зелёную, которую дед потом всё-таки ей подарил — но уже с её разрешения. А старую отдали соседской собаке в конуру. Собака, кстати, была счастлива.

И жили они дальше. Хорошо жили. Дружно. До глубокой старости.

(дед замолкает, смотрит в кружку, потом поднимает глаза)

Я этого деда застал — он помер, когда мне лет было как вам, дети. И бабку Химу помню. Старенькая была, маленькая, морщинистая. Но глаза — быстрые. Всё видела. Сидит на том же крыльце, вяжет носки. И улыбается. Я спрашивал: «Баб Хим, а правда, что дед ваш червонец чуть не просватал?» А она усмехалась и говорила: «Какой червонец, внучок? Не было никакого червонца. Я тебе сказку расскажу лучше».

Вот вам и сказка.

(дед отхлёбывает чай, ставит кружку, обводит внуков взглядом)

Ну а мораль, детки мои дорогие, простая, как три копейки. Запомните её, пока у вас молоко на губах не обсохло.

(поднимает палец)

Чужими вещами не распоряжайся без ведома хозяина этой самой вещи.

Потому что в чужой душегрейке — мало ли что? Может, там червонец зашит. Может, любовное письмо. Может, сухарики на дорогу. А может, скелет из шкафа, который хозяйка туда спрятала и забыла. Но это — не твоё. Поняли?

То-то.

А теперь — марш спать. Завтра я вам расскажу, как тот же дед из топора кашу варил, но не просто так, а с приключениями. Или про чугунок, который сам по деревне ходил. Или про соседа дядю Федота, который обижался два дня. Какую хотите?

(жёстко)

Не хотите никакую — чай пейте и ватрушки доедайте. А я пойду трубку покурю. Ну, в смысле, не трубку, а так, на крыльцо выйду, воздухом подышу.

(встаёт, кряхтит, поправляет подтяжки)

Спокойной вам ночи, егозики. И чтоб без драк.

Конец первой сказки

ДЛИННЫЕ КАРМАНЫ

(Дед Иван сидит за столом, кружка чая в руках, глаза хитрые. На этот раз он рассказывает особенно тепло — потому что история про него самого, маленького.)

(отхлёбывает чай, крякает)

Ну что, касатики… Вторая сказка. Она у меня особенная. Потому что теперь я не просто рассказчик, а герой! Правда, маленький ещё, одиннадцать лет всего. Но уже — почти как Штирлиц. Почти.

(подмигивает)

Слушайте. История эта — чистая правда. Всё, как было. Я всё помню, хоть и прошло без малого восемьдесят лет. Помню даже, какая погода была — солнечная, сухая, с лёгким ветерком. И запах — бензина, пыли и свежей выпечки.

Так. Начинаем.

Часть первая. Год 1947-й, Слуцк, раннее утро

Время тогда было непростое. После войны страна только-только начинала дышать. Города лежали в руинах, люди жили в землянках и бараках, работали от зари до зари. Но жизнь потихоньку налаживалась — строились дома, открывались рынки, по дорогам снова бегали автобусы.

И вот мой дед, Иван Андреевич, тот самый, про которого я вам в прошлый раз рассказывал — с белой бородой, чёрными волосами и могучими плечами — собрался в Минск. На Комаровский рынок. За товарами. Там и ткани были, и инструменты, и семена, и сахар, и мыло, и иголки с нитками — всего в достатке, чего в Слуцке не достать.

И взял он меня с собой. Ивана Ивановича.

(дед улыбается)

Мне тогда одиннадцать лет стукнуло. Пацанёнок — щуплый, в серой кепке, которая вечно на глаза съезжала, в штанах с заплатками на коленках. Но шустрый, язык как помело, глаза как плошки. Всё мне было интересно. Хима Максимовна, бабка моя, говорила:

«Андреич, гляди в оба за этим егозиком. Он у тебя везде нос сунет. Ещё пропадёт в этом Минске».

А дед смеялся в усы:

«Не пропадёт. Он у нас смышлёный. Весь в меня».

Собрались мы затемно. Петух только первый раз прокричал — а мы уже на ногах. Хима Максимовна напекла булок. Свежайших, я вам скажу. Только из печи — пышные, румяные, с хрустящей корочкой. Пахли они так, что у меня слюнки текли, пока я штаны натягивал.

И компот! В стеклянной банке — вишнёво-яблочный, холодный, сладкий, с кислинкой. Хима завязала горлышко тряпочкой, чтобы не выплеснулся, и сунула в мешок. Сверху — ещё и варёные яйца. Два. По одному на брата.

Я своё яйцо, между прочим, ещё по дороге к остановке съел. Стыдно признаться, но дотерпеть не смог. Дед посмотрел, усмехнулся:

«Эх, внучок, — говорит, — ты бы ещё скорлупу не жевал».

Часть вторая. Автобус Слуцк — Минск

До остановки дошли пешком. Автобус стоял уже — старый, ободранный, с буквами «СЛУЦК — МИНСК» на боку. Внутри пахло кожей, бензином и дорогой. Сиденья жёсткие, деревянные. Окошки мутные. Но нам всё равно. Главное — едем!

Дед купил билеты, и мы залезли внутрь.

Автобус завёлся, чихнул, пыхнул дымом — и поехал. Дорога пыльная, через леса и поля. За окнами — зелень, берёзки, редкие деревеньки. Кое-где — чёрные воронки от бомб, уже травой заросшие. Дед посмотрел на них, покачал головой и сказал:

«Ничего, сынок. Всё восстановим. Мы сильные, мы — народ. Всё будет хорошо».

Я тогда не очень понимал. Но кивал. Потому что дед у меня — умный, он знает.

В дороге мы перекусили. Дед открыл банку — осторожно, чтобы не расплескать — налил мне в кружку компот. Холодный, сладкий, с вишнёвым привкусом. Я выпил залпом. Потом дед отломил мне половину булки. Тёплая ещё была. Я вгрызся — хруст на весь автобус. Пальцы в масле. Дед тоже ел, медленно, задумчиво. Смотрел в окно. Думал о чём-то своём.

А я считал столбы, ворон на проводах, деревья. Потом устал и просто смотрел. За окном проплывали хаты с соломенными крышами, бабки с вёдрами, мужики с лошадьми — жизнь текла своим чередом.

Ехали мы, наверное, часа два. А может, и три. Тогда дороги были долгими.

И вот наконец автобус затормозил. Мы приехали. Минск.

Часть третья. Минск, 1947-й. Город-герой

Я первый раз в жизни был в столице. И, скажу я вам, — впечатлений — выше крыши. Но одновременно на душе стало щемотно.

Потому что Минск лежал в руинах. Домов целых — раз-два и обчёлся. Большинство — сгоревшие, обгоревшие, с пустыми глазницами окон. На месте красивых улиц — груды кирпича, арматуры, битого стекла. Кое-где стояли деревянные бараки — временное жильё для тех, кто потерял кров.

Но город жил! Строился, поднимался. Повсюду — грузовики с кирпичами, краны, рабочие в касках. Где-то уже поднимались новые стены. Где-то женщины сажали деревья вдоль улиц.

Дед взял меня за руку — крепко, по-хозяйски — и повёл через площадь.

— Смотри, — сказал он. — Это наша столица. До войны она была красивейшей в Европе. И будет такой снова. Запомни этот день, внучок. Мы — свидетели. Мы видим, как возрождается наш город.

Я запомнил. На всю жизнь.

Мы шли мимо руин и новостроек. Где-то старушка продавала семечки на углу. Где-то мальчишка моего возраста мыл витрину — подрабатывал, видимо. Где-то солдаты шли строем, в свежей форме, с серьёзными лицами.

Минск дышал. Жил. Надеялся.

Но мы приехали не любоваться. Нам нужно было на Комаровский рынок.

Часть четвёртая. Толкучка в автобусе

От вокзала, где остановился слуцкий автобус, мы пересели на городской. Другой автобус — такой же старый, дребезжащий, с облупившейся краской. Народу — битком. Мы едва впихнулись.

В салоне — как сельди в бочке. Все толкаются, дышат друг другу в затылок. Кто-то с корзиной, кто-то с мешком, кто-то с ребёнком на руках. Дед залез первым, протиснулся в центр, держится за поручень, прижимает к груди мешок. Плечи у него — как у медведя, ни обойти, ни объехать.

Я, маленький, юркнул за ним. Мне места нашлось чуть больше — я втиснулся между двумя женщинами с вёдрами.

Автобус тронулся, заскрипел, закачался — и поехал.

Я стоял поодаль от деда. Метрах в двух, не больше. Вижу его спину — широкую, надёжную — его седую голову в старой кепке. Он не оборачивается. Думает о своём. О рынке, о ценах, о товаре.

А я — смотрю по сторонам. Разглядываю пассажиров. Кто усталый, кто весёлый, кто хмурый.

(дед понижает голос, подаётся вперёд)

И тут… вижу.

Справа от деда, совсем близко, стоит мужик. Худой, невысокий, в серой потрёпанной куртке. Кепка надвинута на глаза, лицо небритое, скуластое. Руки — длинные, пальцы тонкие, как спицы.

И я сразу почувствовал: неправильный он. Чужой. Скользкий.

А он стоит. Боком к деду. Медленно так, незаметно… протягивает руку. И засовывает её — в карман деда!

(дед стучит пальцем по столу)

Карманы у Ивана Андреевича, я вам скажу, — длиннющие. До колен почти. Он там и кисет держал, и спички, и гвозди, и отвёртку, и монетки, и бумажки — всё, что в хозяйстве пригодится. Глубокие карманы, хоть целую буханку прячь. Но именно поэтому он и не чувствует — рука вора туда уходит, а дед стоит себе, ничего не чует. Думает о картошке, наверное.

Вор шарит пальцами. Ищет кошелёк. Ещё секунда — и нащупает.

Сердце у меня — бух-бух-бух! — как молоток. В ушах шум. Сейчас, думаю, он деда обчистит, а тот и не заметит. Как быть? Закричать — весь автобус переполошится, а воришка выскочит и был таков. Оттащить руку — силёнок не хватит. Что делать?

И тут меня осенило.

Часть пятая. Шёпот в ухо

Я тихонько, на цыпочках — а я тогда лёгкий был, как воробей — подкрался к воришке сзади. В автобусе толкотня, никто ничего не заметил. Подошёл, нагнулся к самому его уху — свободному, с той стороны, где никто не стоял — и шепчу так тихо, чтобы только он услышал:

«Там ничога няма».

На слуцком нашем говоре, значит. «Ничего нет». Пусто. Зря стараешься.

Воришка!.. Ой-ёй! Он вздрогнул, как будто его током ударило. Рука — раз! — выскочила из кармана. Он резко обернулся, глаза вытаращил: большие, испуганные, с расширенными зрачками.

Увидел меня. Пацанёнка в кепке, с серьёзным лицом.

Смотрит на меня. Я на него. Молчим.

А потом… воришка начал смеяться.

(дед показывает, как это было — плечи трясутся, рот рукой закрыт)

Сначала — тихонько, про себя. Потом — громче. Он даже рукой рот зажал, чтобы на весь автобус не захохотать. Плечи ходуном ходят, глаза слезятся, усы (у него маленькие такие, рыжеватые) трясутся.

А я стою. Серьёзный. Хотя мне самому смешно — до колик. Но держусь.

Воришка, я понял, не злится на меня. Наоборот — ему уморительно, что взрослого жулика одиннадцатилетний пацан обвёл вокруг пальца. Что он полез в карман, а там — пустота. Что его поймали, но не на крике, а на шёпоте.

Он махнул рукой, мол, ладно, бывай, и отвернулся.

А тут автобус остановился. Двери открылись с шипением.

Воришка — раз! — и на выход. Спрыгнул с подножки. Отошёл на пару шагов. И как давай хохотать на всю остановку!

Я в окно выглянул. Стоит мужик в серой куртке, руками машет, головой качает, и заливается смехом. Прохожие оборачиваются, кто-то улыбается, кто-то крутит пальцем у виска — мол, с ума сошёл. А он не унимается. Смеётся, как лошадь. Потом развернулся и пошёл по своим делам, всё ещё всхлипывая.

Автобус поехал дальше. Никто из пассажиров не понял, что случилось. Дед мой, Иван Андреевич, так и стоял у поручня — спокойный, невозмутимый, смотрел в окно. Ничего не заметил.

Часть шестая. Комаровка и разговор с дедом

Приехали на Комаровский рынок. Вышли — я чуть с подножки не слетел, так мне хотелось скорей всё увидеть.

Рынок шумел, гудел, пах. Палатки, прилавки, ящики, корзины. Пахло рыбой, мясом, мёдом, дымком, свежей зеленью, хлебом, яблоками. Толпы людей. Кто-то торгуется до хрипоты. Кто-то несёт огромную тыкву. Кто-то — ведро с грибами. Кто-то — живого гуся под мышкой.

Дед взял меня за руку:

— Не потеряйся, внучок. А то Хима мне голову открутит.

Ходили мы по рынку долго. Часа два, наверное. Дед выбирал: ткань пощупает, семена в ладонь насыплет, понюхает, нож повертит, ковку проверит. А я всё разглядывал. Каждая палатка казалась дворцом, каждая булка — огромной.

И вот, когда мы уже собрались уходить, я понял: надо рассказать.

Совесть замучила. Как же так: я геройство совершил, а дед даже не знает? Это нечестно.

Мы отошли в сторону, к деревянной лавочке. Сели. Дед достал кисет, собирался трубку набить (ну, в смысле, не трубку, а так, для порядка, но курить он тогда уже бросил, просто нюхал табак). И я говорю:

«Дед. А у тебя в автобусе из кармана ничего не пропало?»

Он поднял бровь:

«С чего бы? У меня там — пусто почти. Гайка да пара гвоздей. А чего?»

И я всё ему рассказал. Как увидел вора. Как подкрался. Как прошептал «там ничога няма». Как вор обернулся и засмеялся на остановке.

Дед слушал. Сначала удивлённо, потом — с растущей улыбкой. Потом — засмеялся. Громко, раскатисто, так, что прохожие оборачивались. Хлопнул себя по колену:

«Ох, внучок! Ох, хитрец! Да ты у меня… как сыщик! Как тот самый… как его… Шерлок Холмс!»

Потом замолчал. Посмотрел на меня серьёзно. Глаза — тёплые, добрые.

«Спасибо, внук, — сказал. — Доброе дело сделал. Не дал лиходею ни душу мою, ни карманы мои замарать. Молодец».

И полез в мешок. Пошарил, покопался — и вытащил… нет, не монетку. Свёрток бумажный. Развернул.

(дед прикрывает глаза)

Пряник. Медовый. Самый большой, какой я в жизни видел. Глазурью покрыт, орехами посыпан, и пахнет так, что у меня ноги подкосились. Дед протянул его мне и сказал:

«Это тебе. В награду. За смелость. За бдительность. За то, что не растерялся. Кушай, внучок. Ты заслужил».

(голос у деда теплеет)

Я взял пряник. Руки тряслись. И не то чтобы от голода — от гордости. Понимаете? Мне не просто купили сладость. Мне её дали — как награду. Как бойцу — медаль. Как герою — орден.

Я не сразу его съел. Сначала долго держал в руках, нюхал, разглядывал глазурь. Потом откусил маленький кусочек. И запомнил этот вкус на всю жизнь.

Не потому, что он был сладкий. А потому, что был — честный. Заработанный.

Часть седьмая. Возвращение домой и жизнь после

Домой мы вернулись в тот же день. На том же автобусе, только с другой стороны. Я устал, глаза слипались, но я держался. Дед разрешил мне положить голову на его плечо. Плечо у него было широкое — как перина. И от него пахло табаком и дорогой.

Приехали уже в сумерках. Хима Максимовна встретила нас пирогами — она всегда так делала, когда мы возвращались из поездки. Тёплые, с капустой. Мы сидели за столом, пили чай. Дед рассказывал про рынок, про товары, про Минск.

А потом вдруг замолчал. Посмотрел на меня через стол. И сказал:

«Хима, а знаешь, какой у нас внук герой?»

И рассказал ей всё. Сначала — как вор лез в карман. Потом — как я подкрался и прошептал. Как вор смеялся на остановке.

Хима ахнула, всплеснула руками:

«Иванушка! Да ты у нас разведчик! Да я ж тебе…»

И побежала к печи. Достала ещё один пряник. Но я сказал:

«Не надо, баб Хим. У меня уже есть. Дед наградил».

И показал тот самый, медовый, с глазурью. Я его так и не доел до конца — берег. Хранил в сундучке до самых праздников. А потом съел за Новым годом. И до сих пор помню его вкус.

(дед замолкает, смотрит в кружку)

Вот так, детки. Всё, что с нами случается — оно остаётся с нами навсегда. И хорошее, и не очень. Но хорошее — особенно.

Часть восьмая. Мораль

(дед ставит кружку, поднимает палец)

А мораль, как всегда, простая. Запоминайте.

(понижает голос, серьёзно)

Будьте бдительными. Смотрите по сторонам. Не спите на ходу. Иногда от вашей внимательности зависит не только ваша судьба, но и судьба тех, кто рядом.

Но есть и вторая мораль. Не менее важная.

(улыбается)

Относитесь ко всему с юмором. Если б я тогда закричал: «Вор! Держи его!», — весь автобус переполошился бы. Вора бы поймали, может, даже в милицию отвели. И что? Он бы сидел, злой, а я бы бегал счастливый? Нет. А так — вор посмеялся, я пряник получил, дед гордится мной до сих пор, хотя уже сто лет как на том свете.

Смейтесь, детки. Смейтесь. Потому что жизнь — она серьёзная, конечно, но если в ней не будет смеха — она станет слишком тяжёлой.

(дед встаёт, кряхтит, поправляет подтяжки)

И ещё одно. Запомните самое главное.

(смотрит на внуков с теплотой)

Самые лучшие награды — не те, которые купили в магазине. А те, которые заработали. Честно. Смело. С умом.

Мой пряник был лучшим пряником в моей жизни. Потому что я его заслужил. И вы старайтесь заслуживать. Добрыми делами, смелыми поступками, честными мыслями.

(подмигивает)

Ну а теперь — чай пейте, пряники ешьте, и не лезьте в чужие карманы. Даже если они длинные. Потому что там, может, ничога няма. А может, и есть чего. Но это — не ваше.

Всё. Спасибо за внимание. Встретимся завтра. Расскажу вам, как тот же чугунок по деревне ходил. Или как забор ставили, а он упал.

(Дед Иван медленно выходит из-за стола, направляется к двери, но на пороге оборачивается.)

Эх… хорошо мне с вами, ребята. Хорошо. Живите дружно. И помните: карманы у нас длинные, но совесть — короткая. И она всегда при нас.

(уходит в сени, слышно, как он напевает что-то себе под нос)

Конец второй сказки

ПРИМЕТА БАБЫ ГЛАШИ

(Дед Иван сидит за столом, на этот раз он чуть хитрее обычного. В глазах — озорные огоньки. Он прихлёбывает чай, долго молчит, заставляя внуков ждать, потом ставит кружку и ухмыляется.)

(оглядывает внуков)

Ну что, касатики… Третья сказка. Сегодня я вам расскажу про бабу Глашу. И про то, как я стал её талисманом. Хе-хе. Сами не поверите, но это чистая правда. Такие вещи на пустом месте не случаются.

(отхлёбывает чай, крякает)

Слушайте сюда. Внимание. Потому что история эта — с юмором, с характером и с одним очень сладким леденцом.

Часть первая. Кто такая баба Глаша

Жила у нас на поселке женщина. Аглафира Петровна. Ну, по документам — Аглафира, а по жизни — все её звали баба Глаша. И имя у неё было, как она сама — длинное, важное, с характером.

Баба Глаша была женщиной… как бы сказать помягче? Сварливая. Не то чтобы злая, но — языком острая, как нож. Скажет слово — и сразу видно, что она не из тех, кто будет сюсюкать и цокать. Голос у неё был громкий, раскатистый, как колокол. И когда она кричала через улицу — её слышали аж на том конце посёлка.

(дед понижает голос, изображая бабу Глашу)

«Эй! Окоянные! Чего носитесь как угорелые? Делать вам нечего? А ну помогите взрослым!»

Да-да. Она частенько покрикивала на нас, детвору. Мы бегали, играли в догонялки, в войнушку, в казаки-разбойники — ну, как все пацаны. А она стояла на крыльце или у калитки, опиралась на свою трость (у неё трость была — из вишнёвого дерева, с резной ручкой в виде головы петуха) и ворчала:

«Ишь, разбегались! А могли бы огород прополоть! Или дров наколоть! Или картошку выкопать! А они — в игрульки!»

Но при этом, я вам скажу, баба Глаша была справедливая. Если кто-то из ребят действительно помогал старшим — она это замечала. Могла похвалить. Могла даже пирожком угостить. Но это редко. Чаще — ворчала. Потому что ворчание у неё было, как у многих старых людей, — второй натурой.

(дед смеётся)

А ещё она торговала на базаре. На нашем сельском рынке. У неё был прилавок — деревянный, сколоченный из досок, накрытый белой тканью. И на нём — чего только не было! Яйца домашние, крупные, с тёплой ещё скорлупой. Молоко в бидонах — жирное, густое, с пенкой. Яблоки — антоновка, пахнут так, что слюнки текут. И булки! Ох, что это были за булки…

(дед прикрывает глаза)

Баба Глаша сама пекла. С ночи вставала, месила тесто, ставила в печь. Булки у неё получались пышные, румяные, с хрустящей корочкой. А сладости мучные — крендельки, плюшки, ватрушки с творогом, печенье на сметане. И всё это — на прилавок. Утром рано она грузила свои корзины на тележку (у неё была такая, на колёсиках, железная) и катила на рынок.

И каждый день её путь лежал мимо нашего дома. Мимо того самого дома, где жил мой дед Иван Андреевич, где жила Хима Максимовна и где рос я — Иван Иванович.

Часть вторая. Обычное утро бабы Глаши

Так оно и было. Каждое утро, примерно в полседьмого, баба Глаша с грохотом выкатывала свою тележку со двора, закрывала калитку на щеколду — и через нашу улицу. Мимо нашего дома. Мимо нашего забора. Мимо нас, если мы уже выбегали играть.

(дед усмехается)

И каждый раз она нас видела. И каждый раз находила, к чему придраться. То мы громко кричим. То не здороваемся. То штаны порвали. То в лужу наступили. То бегаем, а могли бы делу учиться.

— Иван! — кричит она, проходя мимо. — Опять без дела? А ты бы за водой сходил! А ты бы курам зерна насыпал! А ты бы… — и дальше по списку.

И я, бывало, вздыхал, прятал мяч под мышку и плелась к колодцу. Потому что перечить бабе Глаше — себе дороже. Она могла и тростью огреть. Не больно, но обидно. Трость у неё была увесистая, вишнёвая. Если она ей махала — все разбегались в разные стороны.

Но вот однажды случилось нечто странное.

Часть третья. Первый раз. Дорога и удача

Сижу я как-то во дворе. Делать нечего. Дед мой Иван Андреевич с Химой Максимовной в огороде копались. А мне сказали: «Сиди дома, никуда не ходи, уроки учи». А уроки я уже выучил. И сижу на лавочке, скучаю. Ножкой болтаю, считаю облака.

И тут калитка открывается.

(дед изображает, как входит баба Глаша)

Заходит баба Глаша. В платочке, в тяжёлом пальто (даже летом она в нём ходила — говорила, «на базаре ветер»), с тростью в руках. Тележка её стоит у калитки, нагруженная корзинами.

Она смотрит на меня. Я на неё. Молчим.

Потом она говорит — негромко, почти просительно — это было так неожиданно, что я чуть с лавочки не свалился.

— Ваня, — говорит. — Сделай доброе дело. Перейди мне дорогу.

Я вылупил глаза:

— Чего? Зачем?

— А вот, — говорит баба Глаша. — Примета у меня такая. Или, может, не примета, а… ну, не знаю, как назвать. Но точно работает.

И рассказывает.

А дело было вот в чём. На прошлой неделе она шла на рынок. Всё как обычно — тележка, корзины, трость. И тут я, маленький ещё, бегал по двору с другими пацанами. Играли мы в войнушку. И я, значит, перебегал дорогу — как раз перед ней. Прямо перед носом её тележки. Она даже остановиться пришлось, чтобы не сбить меня. Я даже не заметил, просто пробежал и всё.

А она пошла на рынок. И что вы думаете? В тот день она продала всё! Всё, что было на прилавке. И яйца, и молоко, и булки, и яблоки. Даже те пирожки, которые обычно к вечеру чёрствыми становились, — и те расхватали. Пришла домой с пустой тележкой и полным кошельком.

(дед хитро прищуривается)

Ну, она тогда не придала значения. «Случайность», — подумала.

Но на другой день я уже не бегал. Нас в школу повели на экскурсию. Баба Глаша шла на рынок, и дорогу ей никто не переходил. Ни я, ни кто другой. Она пришла на рынок. День — пустой. Ничего не продала. Вообще. Даже яйца, которые всегда разбирают первыми, — остались. И булки чёрствые, и молоко прокисло почти.

Ну, думает баба Глаша, совпадение. Мало ли.

Но, говорит она, я уже давно за этим стала замечать. Когда ты, Ваня, передо мной дорогу переходишь — в тот день у меня всё продаётся. Когда не переходишь — или не всё, или совсем ничего.

(дед смеётся)

Она даже сказала мне тогда: «Я думала, я рехнулась. Проверяла, проверяла. Нет, точно работает. Вот я и пришла. Ваня, пожалуйста. Перейди мне дорогу. Прямо сейчас. И будет у меня удачный день».

И стоит, ждёт. Смотрит на меня так… просительно. Не как обычно, без крика. Без трости. Просто — надежда в глазах.

А я сижу на лавочке и думаю: «Вот это да… Я — примета? Я — талисман? Вот так дела…»

Но тут у меня, понимаете, внутри кольнуло. Как же так? Она же на меня всегда кричала! Она же меня тростью пугала! И теперь — просит? Дорогу перейти? Ага, сейчас!

Часть четвёртая. Упрямство и леденец

(дед поднимает палец, голос становится важным)

Я сижу. И не двигаюсь.

Баба Глаша стоит. Ждёт. Потом снова:

— Ваня, ну перейди, а? Тут ведь два шага. Пять секунд.

— Не хочу, — говорю я. И сам чувствую, как внутри упрямство закипает. — Вы на меня всегда кричите. А теперь просите. Вот и просите.

(дед изображает обиженного мальчишку)

Баба Глаша вздохнула. Тяжело так, с досадой.

— Ах ты, окаянный, — говорит. — Всё помнишь?

— Помню, — говорю. — Вы в прошлый раз сказали, что я «бездельник» и «только в игрульки играю». Вот и играю.

Она покачала головой. Взяла свою трость, постучала по земле — тук-тук-тук. Я даже напрягся: вдруг сейчас огреет? Но она не огрела. Она подумала секунду, потом полезла в карман своего пальто.

(дед делает паузу, загадочно улыбается)

И достала…

Леденец!

Настоящий, на палочке, из жжёного сахара. Вы таких сейчас не видели. Сейчас — карамельки в ярких обёртках, с кислинкой, с начинками. А тогда — простая штука: сахар расплавили на сковороде, добавили чуть воды, вылили в формочку, вставили палочку — и готово. Золотистый, прозрачный, со светлым отливом. Пахнет карамелью, немного дымком. Сладкий — ужас!

И она протягивает его мне. Молча.

(дед смотрит вдаль, как будто видит тот леденец)

Ну, я вам скажу, детки. В тот момент я про все обиды забыл. Потому что конфет тогда было — с гулькин нос. Раз в месяц — и то если повезёт. А тут — целый леденец! На палочке! Большой, как… ну, как солнце!

Я сразу в лице переменился. Упрямство куда-то улетучилось, а во рту сразу стало мокро и сладко. Я соскочил с лавочки, подбежал к калитке, на секунду остановился перед дорогой — и перешёл. С левой стороны на правую. И назад. Просто так, для верности. Прямо перед бабой Глашей.

Она посмотрела, кивнула, сунула мне леденец в руку. И улыбнулась. Впервые в жизни, наверное. И пошла дальше, толкая свою тележку, цокая тростью по земле.

А я стоял, смотрел на леденец, и… даже не сразу его съел. Подержал в руках, повертел, понюхал. Потом лизнул. Ох, сладкий был! До самого вечера сосал. Язык потом красный был, но я был счастлив.

И самое интересное — баба Глаша в тот день, представьте, продала всё! Всё до последней булки. Вечером, когда она возвращалась, тележка была пустая. Она проходила мимо нашего забора, увидела меня, кивнула и сказала:

— Спасибо, Ваня. Работает.

И пошла дальше. На этот раз — без ворчания.

Часть пятая. Примета становится постоянной

С тех пор так и повелось.

Каждое утро баба Глаша выходила из дома, катила тележку, доходила до нашей калитки — и звала меня.

— Ваня! Ваня! Выходи! Перейди мне дорогу!

И я выходил. Переходил. Получал леденец.

Ну, не каждый раз, конечно, — иногда она давала пряник. Или яблоко. Или просто говорила «спасибо» и махала рукой. Но чаще — конфету. Потому что знала: конфета — самое верное средство. Дети, они на конфеты как мухи на варенье. Я не исключение.

Бывало, что дождь или слякоть. Она стучит в калитку:

— Ваня! Ну перейди, пожалуйста! Хоть под зонтом! Пять секунд!

Я выходил. Переходил. И всё — день удачный. Приходила она вечером — усталая, но довольная. Тележка пустая, в кошельке звенит.

А один раз она задержалась, мы с ней разговорились. И она мне рассказала, что пробовала и без меня. Ну, когда меня в городе не было или я болел. Говорит:

«Я думала: ну ладно, пойду без Вани. Может, мне показалось. Но нет, Ваня. Как только ты не переходишь — так и день пустой. Совсем пустой. Ничего не продаю. Сижу, как дура, с полными корзинами. У меня даже соседки по прилавку стали замечать. Говорят: "Глаша, ты чего сегодня с полной тележкой? А где твой Ваня?" Я говорю: "А нет Вани. Болеет". И все понимающе вздыхают. И говорят: "Ну, тогда понятно. Приходи завтра". Прямо как в цирке!»

(дед смеётся, качает головой)

Представляете? Мой переход дороги стал целым событием. Соседи знали. Торговки на рынке знали. Даже председатель колхоза как-то спросил: «А где ваш мальчик-примета?» И все смеялись.

Но самое смешное — это работало! Честное слово, работало. Я не знаю, была ли в этом магия или просто совпадение, но факт остаётся фактом: когда я переходил бабе Глаше дорогу — она продавала всё. Когда не переходил — ничего.

Может, она просто в себя верила больше, когда я переходил? Может, настрой у неё был лучше? Я не знаю. Но мы с ней проверяли много раз. И всегда — один и тот же результат.

Часть шестая. Однажды без леденца

Был, правда, один случай. Запомнился мне надолго.

Приходит баба Глаша утром. Стучит в калитку. Я выхожу. Она смотрит на меня, вздыхает, и говорит:

— Ваня, извини. Сегодня леденца у меня нет. Забыла положить. Не обижайся.

И протягивает руку. Просто так.

Ну, я постоял, подумал. Хотел было сказать: «Тогда и переходить не буду». Но глянул на неё. Стоит, ждёт. Глаза у неё уже не сердитые, а — усталые, добрые. И я подумал: «А что мне стоит? Пять секунд! Перейду — и всё. Хоть без конфеты».

И перешёл.

Она удивилась. Приподняла бровь:

— Ой, — говорит. — А ты чего это без платы?

— Так, — говорю. — Просто так. Вы же вчера мне пряник дали. Хватит.

Она улыбнулась. Широко, по-настоящему. Редко она так улыбалась.

— Ну, спасибо, Ваня. Добрый ты человек. Хоть и окаянный иногда.

И пошла на рынок.

В тот день она, конечно, продала всё. Как и всегда. А вечером, когда возвращалась, остановилась у калитки. Достала из кармана — леденец. Два! Протягивает мне:

— Это тебе. За вчерашнее и сегодняшнее. И запомни, Ваня: доброта всегда возвращается.

(дед замолкает, смотрит на внуков)

Я тот леденец съел, но слова её запомнил на всю жизнь.

Часть седьмая. Что было потом

Эта история продолжалась несколько лет. Пока я был маленьким. Баба Глаша ходила мимо нашего дома каждое утро, стучала в калитку, я выходил, переходил дорогу — и так каждый раз.

Потом я вырос. Подростком стал, потом юношей. Уже не бегал по двору с пацанами, не играл в игрульки. В училище поступил, потом — призыв. Армия.

В пятьдесят втором году меня призвали. Служил я в Германии. После войны там ещё советские войска стояли. Много всего повидал, много где побывал. Там и вырос окончательно — из пацана в мужчину превратился.

А когда отслужил — вернулся домой. В тот же самый дом. В Слуцк. Потому что где ещё жить, как не на родной земле? Тут и дом наш, и дед с бабкой, и вся жизнь.

Устроился я шофёром. На грузовике работал — возил хлеб, стройматериалы, продукты. Раньше-то я за руль с детства мечтал, ещё когда дед Иван Андреевич показывал, как трактор у соседа устроен. А тут — своя машина, своя дорога. Хорошая работа, я вам скажу. И свободная, и с людьми, и везде бываешь.

(дед улыбается)

И баба Глаша, конечно, меня узнавала, когда я в форме или в шофёрской куртке мимо её дома проезжал. Она уже постарела к тому времени. Торговать на рынке перестала — силы уже не те, спина болела, ноги не ходили. Сидела на крыльце, вязала или просто на солнышке грелась.

И когда я проезжал на своём грузовике, она всегда махала мне рукой. А если я останавливался, выходила, опиралась на свою старую вишнёвую трость, щурилась на солнце и говорила:

— Иван! А ну-ка, перейди мне дорогу! Для старого временного! Для ностальжи! А то я уже и не помню, когда в последний раз удачный день был. Всё теперь дни пустые — ни продаж, ни покупок. Только пенсия, да и та маленькая. Так что давай, переходи!

И я смеялся, выходил из кабины, переходил дорогу туда-сюда. Баба Глаша кивала, улыбалась:

— Спасибо, Ваня. Теперь я спокойна. Значит, сегодня хороший день будет. Даже если я на рынок не иду.

И мы оба знали: даже если не продавала она уже ничего, даже если рынок остался в прошлом — на душе у неё становилось тепло. Потому что традиция оставалась. Маленькое чудо.

Она так и жила до глубокой старости. Бывало, я зайду к ней чай попить, сидим, разговариваем. Она вспоминала, как я маленьким бегал, как она на меня кричала, как я упрямился, как она леденец доставала. И мы оба смеялись.

— Эх, Ваня, — говорила она. — Жалко, что ты вырос. Раньше я тебя на конфету могла купить. А теперь ты сам меня конфетами угощаешь. Жизнь, она такая — колесо. Крутится-крутится, и всё меняется.

Бабы Глаши уже давно нет. Умерла она в девяносто с хвостиком лет. Спокойно, во сне. Я на похороны приезжал, конечно. Стоял у гроба, смотрел на неё — маленькая, морщинистая, руки на груди сложены. И вспоминал, как она леденец из кармана доставала — золотистый, прозрачный, на палочке.

И соседи на похоронах вспоминали её не как сварливую старуху, а как женщину, которая умела и поворчать, и улыбнуться, и запомнить доброе. И про мою примету тоже вспоминали. Только уже не как про чудо, а как про добрую историю.

(дед вздыхает, отхлёбывает чай)

И леденцы из жжёного сахара она делала отличные. Таких я больше не пробовал. Нигде. Ни в Германии, ни в Минске, ни дома. Потому что в те леденцы она клала не только сахар. Она клала туда — внимание. И добро. И немножко магии.

Часть восьмая. Мораль

(дед ставит кружку, смотрит на внуков серьёзно, но с тёплой улыбкой)

Ну а теперь, детки, мораль. Она у этой истории — простая, но важная. Как всегда.

(поднимает палец)

Помогайте ближним своим. Даже если это маленькое, ничтожное дело — дорогу перейти за пять секунд.

Вы не знаете, что это может значить для другого человека. Может, он в это верит. Может, ему нужна поддержка. Может, он просто хочет знать, что есть кто-то, кто не откажет. И вы отказываете — и рушите ему весь день. А вы соглашаетесь — и день становится хорошим.

(пауза)

И второе.

То, что вам сделать совсем не сложно — другому может сделать целый рабочий день легче и проще.

Перейти дорогу — пять секунд. А для бабы Глаши — целая уверенность в удаче. Улыбнуться соседу — секунда. А ему — целый день хорошего настроения. Помочь донести сумку — минута. А бабушке — облегчение на целый вечер.

(дед улыбается, голос становится мягче)

Будьте добрее, дети. Хоть иногда. Потому что вы не знаете, кто перед вами стоит. Может, это баба Глаша. Может, она просто устала. Может, ей нужен всего лишь ваш шаг через дорогу.

(дед встаёт, кряхтит, поправляет подтяжки)

И ещё. Если вам предложат леденец из жжёного сахара — берите не глядя. Потому что таких леденцов сейчас не делают. А даже если делают — там нет той магии. Той самой, деревенской, когда сахар плавят на сковороде, а вокруг пахнет добром и детством.

(подмигивает)

Всё. Третья сказка — конец. Чай допивайте, леденцы — если есть — доставайте. Но помните: главная сладость — не в сахаре. А в добрых поступках.

(уходит, но из сеней ещё слышно:)

И не забудьте мне завтра дорогу перейти. Шучу! А может, и не шучу. Хе-хе…

Конец третьей сказки

БУТЕРБРОД

(Дед Иван сидит за столом, но сегодня он выглядит особенно торжественно. Перед ним — не его обычная кружка с чаем, а целый поднос с нарезанным хлебом, маслом, колбасой и зеленью. И — что особенно важно — аккуратно разложенная газетка, старая, пожелтевшая, но чистая, расстеленная прямо на столе, как скатерть. Он разложил всё аккуратно, как перед операцией. Внуки смотрят с подозрением.)

(кашляет в кулак, поднимает брови)

Ну что, касатики… Четвёртая сказка. Сегодня, как вы уже, наверное, догадались, — сказка про бутерброд. Самая обыкновенная, казалось бы, тема. А я вам сейчас такую историю расскажу… Вы на хлеб с маслом по-новому смотреть начнёте. И нож в руках держать — как скрипку.

(откидывается на спинку стула, оглядывает стол)

Смотрите. Хлеб. Масло. Колбаса — вон та, кружочками. Ножик. Газетка. Казалось бы, чего проще: взял, откусил, жуй. Ан нет! Не всё так просто в этой жизни, как кажется. И в этом маленьком кусочке хлеба с маслом, между прочим, скрыта целая наука — «гастрономическая дипломатия».

(назидательно поднимает палец)

И науку эту преподал мне мой дед, Иван Андреевич. Тот самый, про которого я вам в прошлые разы рассказывал. И повод для этого урока был, я вам скажу, исключительный. Был я в ту пору ещё совсем зелёный пацан, лет шести, может, семи. Только-только научился пуговицы застёгивать, а уже туда же — самостоятельность показывать.

Часть первая. Случай в доме

Дело было к вечеру. Солнце уже садилось за огородом, в доме пахло топлёным молоком и дровами. Моя бабка Хима Максимовна ушла к соседке — травы какие-то выменивать, настойки. А мы с дедом остались вдвоём. Мужики, значит. Хозяйки нет.

И тут дед, Иван Андреевич, говорит мне голосом таким загадочным, будто мы не на кухне, а на собрании тайного совета:

— Ну, Иван, — говорит. — Раз уж мы сегодня вдвоём, то и ужин у нас будет мужской. Серьёзный. Без этих... супов и каш. Мы с тобой бутерброды будем делать.

(Дед многозначительно хмурится)

— Давай! — кричу я. — Я умею! Я сам могу!

А он на меня смотрит и головой качает. Так хитро, с прищуром.

— Сам? — переспрашивает. — Ну-ну. Посмотрим, что ты там умеешь.

(Дед Иван оглядывает внуков, как будто проверяя, не совершают ли они ту же ошибку.)

Я, значит, выхватываю нож, хлеб, масло. Хвать-хвать — и готово. Бутерброд вышел — мама не горюй! Огромный. Колбасы на нём — толщиной в палец. Масла — целая гора. Съесть такое можно, только если у тебя челюсть как у экскаватора.

Засовываю его в рот. Целиком. Ну, почти целиком. Начинаю жевать, надулся как хомяк, изо рта крошки во все стороны летят, масло по подбородку течёт, капает на стол, на колени — везде!

(Дед корчит смешную гримасу, изображая маленького себя)

А дед сидит напротив. Молчит. Смотрит на меня поверх очков. Сначала спокойно. Потом всё с большей и большей печалью. А потом не выдерживает и вздыхает так тяжело, будто я не бутерброд съел, а весь его многолетний труд на огороде слопал.

— Стоп, — говорит. — Остановись, внук. Прямо сейчас. Дожевывай и не давись. И слушай меня внимательно. Потому что то, что ты сейчас устроил — это не еда. Это... кулинарная катастрофа. Это преступление против хлеба. Против колбасы. Против всех бутербродов, которые когда-либо были съедены на этой земле!

(Дед драматично закатывает глаза.)

Я, конечно, обиделся. Надулся. А он наливает себе чаю, отхлёбывает и спокойно так говорит:

— Садись, внучок, рядом. Я тебе сейчас покажу, как надо есть бутерброды. Как настоящие мужчины. Как люди с уважением к продукту и к самим себе.

Часть вторая. Нож, философия и газетка

И начался у нас с дедом урок. Первый урок «Гастрономической Академии», как он сам это назвал.

— Смотри, — говорит дед. — Перед тобой не просто хлеб. И не просто масло. Перед тобой — маленькая вселенная. Да-да, не смейся! В этом кусочке хлеба — труд колхозника. В этом маслице — забота коровы, которую бабка Хима доила по утрам. В колбасе — руки мясника, уважаемого человека. Всё это вместе — чудо природы и человеческого труда. И ты это чудо... в рот... как в бездонную бочку! Куда так, а?

(Дед Иван стучит пальцем по столу, добиваясь внимания.)

И тут дед берёт нож. Не тот, которым я махал как саблей, а другой — маленький, аккуратный, с деревянной ручкой. И показывает.

— Сначала нарезаем хлеб. Не ломтями толщиной в подмётку, а тонко. Чтоб через него свет далёкой звезды можно было разглядеть. Ну, или хотя бы лампу.

(голос становится серьёзным, чуть тише, как у настоящего мастера)

И берёшь ты этот красивый, ровный ломтик. Не хватаешь его пятерней, а кладёшь на ладонь — бережно, как птенца. И намазываешь масло. Не «ляп-шмяп», а плавно, по спирали. От центра — к краям. Чтобы каждый миллиметр хлеба почувствовал заботу. Масло не должно быть горой, оно должно лежать как одеяло — тонко, ровно, согревающе.

А потом — тут дед сделал паузу и многозначительно посмотрел на меня — мы стелем газетку.

(Дед Иван берёт со стола старую, аккуратно сложенную газету, расстилает её на столе перед собой и разглаживает ладонью.)

— Видишь, — говорит дед. — Газетка. Обычная, старенькая, уже прочитанная. Но она — главный помощник. На неё мы кладём наш будущий бутерброд. Почему? А потому, что, во-первых, крошки не летят на стол. Во-вторых, масло не оставляет жирных пятен. А в-третьих, и это самое главное, — на газетке ты видишь весь процесс. Ты не торопишься. Ты не хватаешь готовый бутерброд и не засовываешь его в рот, как оголодавший волк. Ты сначала любуешься. Смотришь на него на газетке, как на картину в музее. И только потом — берёшь в руки.

Я слушал, открыв рот. Мне казалось: ну что за глупости? Какая газетка? Я хочу есть! Но дед был серьёзен. Он продолжал:

— Понял, — говорю я, хотя на самом деле ничего не понял. Мне просто хотелось уже есть.

— Нет, — говорит дед. — Ты не понял. Ты думаешь, я тут магию какую-то развожу? Это не магия. Это — суть. Когда ты мажешь масло аккуратно, ты успокаиваешься. Ты входишь в состояние «здесь и сейчас». Ты не думаешь о том, что на улице дождь, что в школе задали кучу уроков или что собака соседа гавкает. Ты думаешь о бутерброде. А когда ты думаешь о бутерброде с такой любовью — он получается вкуснее. Это закон природы.

(дед Иван хитро щурится)

Потом он взял колбасу. Положил её на масло. Не как попало, а ровно, кружок к кружку, с уважением. И положил сверху — листик зелени, который бабка Хима вырастила на подоконнике.

И это уже был не просто бутерброд. Это была картина! И лежала она на газетке, как в раме.

— А теперь, — говорит дед, — самое главное. Никогда, слышишь, никогда не откусывай бутерброд от целого куска. Это недостойно мужчины. Это удел тех, кто торопится и не ценит вкус. Настоящий человек нарезает бутерброд.

(Дед берёт в руки воображаемый нож и изображает процесс, а внуки следят за каждым движением.)

Он берёт свой красивый, сложенный с любовью бутерброд и аккуратно, острым ножом режет его на маленькие ломтики. Прямо на газетке. Тоненькие. Как пластинки из фильма про жизнь. Каждый кусочек — это отдельная история. И каждый кусочек ты подцепляешь вилкой или просто аккуратно берёшь пальцами.

И кладёшь в рот, — тут дед прикрывает глаза от удовольствия, — и не жуёшь как лошадь. А смакуешь. Чувствуешь хруст корочки. Потом нежность масла. Потом солёную силу колбасы. Потом свежесть зелени.

И тогда ты понимаешь: ты не просто поел. Ты побывал в театре вкуса.

Часть третья. Дед и его театр

И знаете, что произошло дальше? Я сидел, открыв рот. И вдруг… у меня аппетит как-то пропал. Или не пропал, а превратился. Из голода — в интерес. Я тоже взял нож и попробовал сделать так, как он говорил.

Но сначала дед остановил меня:

— Погоди, — говорит. — Газетку постели. Сначала газетку. Это самое важное.

Я постелил газетку. Криво, скомканно, но постелил. Потом взял хлеб, положил на газетку. Аккуратно намазал маслом — получилось неровно, комками. Потом колбасу — съехала набок. Но дед не ругался. Он сидел и улыбался.

— Молодец, — говорит. — Криво? Криво. Неправильно? Неправильно. Но ты стараешься. Ты вкладываешь душу. А это главное. И газетка — молодец, постелил. В следующий раз будет ровнее. И ещё через раз — красивее. И однажды ты нарежешь бутерброд так, что соседи через забор будут смотреть и завидовать.

(Дед Иван откидывается на спинку стула, улыбается воспоминаниям.)

Мы с ним тогда просидели за столом час. За час мы съели всего по три маленьких кусочка каждый. Не наелись, конечно. Но я вышел из-за стола другим человеком. И газетка наша была вся в крошках и масляных пятнах — но стол остался чистым.

Потом, когда бабка Хима пришла, она увидела нас. Мы сидели такие гордые, на столе — газетка с аккуратными тарелочками, рядом с каждой — маленькие, ровно нарезанные кусочки бутербродов. Ни одной крошки на столе. Ни одного пятна. Бабка Хима даже поперхнулась от удивления.

— Это что за ресторан? — говорит.

— Это, — говорит дед, поглаживая бороду, — культура питания. Внука учу. Чтобы не как свинья, а как человек. С газеткой! — добавил он гордо.

Часть четвёртая. Возвращение к бутерброду

(Дед вдруг замолкает и смотрит на стоящую перед ним тарелку с хлебом. Он не спеша берёт старую газету, аккуратно расстилает её на столе, разглаживает ладонью. Потом берёт кусочек хлеба, маленьким ножиком аккуратно намазывает масло, кладёт кусочек колбасы и режет бутерброд на четыре ровные полоски. В комнате тихо.)

Я до сих пор так делаю. Каждое утро. Газетка — обязательно. Даже если газета старая, даже если я её уже прочитал. Просто расстилаю — и начинаю. Не потому, что я маньяк-аккуратист. А потому что это мой маленький ритуал. Когда ты стелешь газетку и режешь бутерброд — ты не думаешь о проблемах. Ты думаешь только о том, чтобы ломтик получился ровным. И на эти пять минут твой мир становится простым, ясным и понятным.

(Внуки смотрят на его руки, зачарованные процессом. Дед поднимает один маленький кусочек и показывает им.)

Вот, смотрите. Маленький кусочек. На нём — корочка хлеба, капелька масла, кружочек колбасы. Лежит на газетке, как на сцене. Это же произведение искусства. Съесть его можно в два укуса. Но удовольствия — на целый час.

Часть пятая. Мораль

(Дед с довольным видом съедает кусочек, тщательно жуёт, потом отпивает чай и обводит внуков взглядом.)

А теперь, касатики, мораль.

(поднимает палец, назидательно)

Первое. Не торопитесь. Даже если вы очень голодны. Даже если бутерброд всего один, а есть хочется так, что в животе урчит как в заводском цеху. Не торопитесь.

Потому что торопливость — это враг вкуса. Враг удовольствия. Враг красоты. Когда вы стелете газетку и нарезаете бутерброд тоненькими ломиками, вы вдруг замечаете, что он стал больше. Да-да, он не уменьшается, он растягивается во времени.

(он стучит пальцем по столу)

Второе. Если вы что-то делаете — делайте это хорошо. Не важно что: бутерброд ли, урок ли, работа ли по дому, газетка ли постелена. Если вы намазываете масло — делайте это ровно. Если полете огород — полете без сорняков. Если любите — любите так, чтобы она это чувствовала. Всё, что мы делаем с душой, — возвращается к нам сторицей.

(Дед улыбается своим мыслям.)

И третье, самое главное. Мелочи имеют значение. Газетка под бутербродом — казалось бы, ерунда. Но она спасает стол от пятен. Она приучает к порядку. Она дисциплинирует. И она создаёт настроение. Вот так же и в жизни: маленькие, аккуратные поступки — они складываются в большую, красивую картину. А неаккуратность и спешка — она превращает жизнь в грязный стол.

(он тихо смеётся и берёт ещё один кусочек)

Мой дед Иван Андреевич, который учил меня есть бутерброды — он же, между прочим, ни одной книжки про этикет не читал. Он не знал, что такое «сервировка». Он просто жил с душой. И хотел, чтобы я тоже жил с душой. Он вложил в этот бутерброд не просто масло — он вложил в него внимание. И газетку подстелил — как символ уважения к дому, к столу, к себе.

Так что, если вы когда-нибудь увидите старика, который сначала расстилает газетку, а потом долго и аккуратно режет бутерброд на маленькие кусочки — не думайте, что он чудак. Может быть, он ест по методу моего деда. И ему очень, очень вкусно.

(Дед доедает последний кусочек и ставит кружку на стол.)

Всё, конец четвёртой сказки. А теперь можете смело хватать бутерброды руками и есть как хотите. Я вам не запрещаю. Я вас просто научил. А уж есть руками или ножом, с газеткой или без — это ваше дело. Но помните: если будете есть красиво — и жить будете красивее.

(подмигивает и выходит из-за стола, но уже из сеней слышно:)

И не забудьте нож помыть! А то бабка Хима рассердится! Хотя её давно нет, но… традиция!

Конец четвертой сказки

БЕЛЫЙ НАЛИВ

(Дед Иван сидит на крыльце. День солнечный, тёплый. Внуки собрались вокруг. В руках у деда — большая плетёная корзина. Он не спеша поглаживает её край и щурится на солнце.)

(вздыхает глубоко, с наслаждением) Э-э-х, хорошо-то как... Травой пахнет, пчёлы жужжат, небо синее-синее... Самое время, касатики, рассказать вам сказку про яблоки. А заодно и про наш сад.

(он оглядывает внуков, глаза его теплеют)

Ну что, готовы? Тогда слушайте. Потому что сегодня вы не просто услышите историю, а выучите один очень важный урок. Самый важный в жизни — быть внимательным к тому, что тебя окружает. И к тем, кто старше тебя.

Часть первая. Босые ноги и тёплая земля

(Дед задумчиво смотрит вдаль, туда, где за забором зелёным морем стоит сад.)

Вы, поди, и не задумывались, глядя на эти деревья... откуда они взялись? Кто их посадил? А я вот знаю. И вы теперь будете знать.

Вон тот старый сад, что за огородом, — он не сам по себе вырос. Его не ветром принесло и не из-под земли выскочило. Всё это, касатики, — руки моих предков. И ваших предков, между прочим.

(он указывает в сторону сада) Самые старые деревья — вон там, в углу, где яблоки кислые, мелкие, но зато зимой лежат как каменные, — это мой прадед Леонтий сажал. Ещё до революции. Он был мужик кряжистый, молчаливый, с руками, как корни дуба. Говорят, он эти яблони голыми руками из лесу таскал, даже лопату не брал. А что подальше — где яблони высокие, ровные, — это уже его сын, мой дед Иван Андреевич, прививал. Он был мастер на такие дела, царствие ему небесное. Ну а я, Иван Иванович, — я уже что-то своё добавил.

(Дед хитро прищуривается) Одно дерево, например, я за две бутылки выменял у Савелича. Да, да! Тот ещё был фруктовый магнат, Савелич. Всю жизнь яблонями торговал. И вот приезжает он ко мне как-то в гости, глядит на мои яблоки, морщит нос: «Иван Иванович, — говорит, а я тогда ещё молодым был, — у тебя хороший сад, но нет в нём изюминки». А я ему: «Какой, к лешему, изюминки? Яблоки тут, а не изюм!» А он смеётся. И предлагает мне Ранетку. Такую дикую яблоню, что яблоки на ней — как игрушечные. Красные, сладкие, с кислинкой. И я их, представьте, за две бутылки самогона и выменял. Стыдно, но честно. Дед мой, Иван Андреевич, бывало, говорил: «Хорошее дерево, Савелич — жук, но дерево — стоящее».

(Дед хитро подмигивает внукам и продолжает.)

И вот этот сад — он наш. Наш общий. И он, как дети, — за ним глаз да глаз. Но я не об этом. Я о том, что однажды, когда я был ещё мальцом, — вас тогда ещё и в проекте не было, — дед мой Иван Андреевич привёл меня в этот сад и сказал:

Часть вторая. Просьба и растерянность

(Дед меняет голос на низкий, дедовский, важный)

«Ваня, — говорит он, — есть у меня к тебе дело. Сбегай-ка в сад. Там, в третьем ряду, у старой груши, растут две яблони. С ними я тебя не раз знакомил. Сорви мне яблок. Да не каких попало, а Белый налив. Знаешь, где это? Пошёл!»

(Дед Иван на мгновение закрывает глаза, вспоминая.) И я, помню, стою. Ноги босые, трава щекочет, тепло. Стою и чувствую: «Белый налив… Белый налив… Что это за зверь? Как он выглядит? У нас в саду столько деревьев, и у каждого яблоки свои, как характеры у людей: одни красные, другие зелёные, третьи полосатые, четвёртые — вообще непонятные!»

Стою и думаю. Честно сказать, я тогда не особо различал яблоки. Для меня они были просто «яблоки». Вкусные или невкусные. А тут — Белый налив! Ну, думаю, может, они белые? Хотя яблоки белыми не бывают. Может, они сладкие, как сахар? Или прозрачные? Или яблони эти такие, что, если на них посмотреть — сразу в животе сладко становится?

(Дед смеётся и качает головой)

И я, как был, так и стою. Наверное, минуту. Или две. Дед уже начал хмуриться: «Ты чего стоишь столбом? Или язык проглотил?»

— Дед, — говорю я, — а какой он, этот Белый налив? Я все яблоки помню… ну, не все, но большинство. А этот — нет.

Часть третья. Урок в саду

(Дед Иван улыбается, глядя в сторону сада.)

Дед мой Иван Андреевич, надо сказать, человек был мудрый. Он не ругался, не кричал. Он вздохнул, посмотрел на меня, поправил подтяжки и сказал: «Ну что ж, внук, раз ты ещё не выучил сад, значит, пришла пора тебя научить. Идём».

И мы пошли. Я за ним, как хвостик, по тропинке, которая вела в глубь сада. Трава по бокам, яблони стоят — как солдаты на параде, только с зелёной листвой. Пахло цветами, листьями, землёй и чем-то сладким. Дед остановился у первого дерева. Погладил кору, будто старого друга по плечу хлопнул.

«Смотри, — говорит он. — Это — Антоновка. Узнаёшь?» Я киваю, хотя толком не узнаю. «Антоновка, — продолжает дед, — яблоко крепкое, кисловатое, с лёгкой горчинкой. Пахнет — на весь дом. Созревает в сентябре. Зимой лежит — как новый. Вот увидишь, через месяц начнём её собирать. Будем в погребе хранить, с капустой ставить, в компот пускать... Хорошая Антоновка, надёжная. И у неё яблоки не круглые, а чуть приплюснутые. Как у уточки».

(Дед Иван жестом показывает форму яблока.)

Потом он повёл меня дальше. «А это, — говорит, — Каштель. Видишь, листочки у него какие тёмные, а яблоки — крупные, полосатые. Раньше тут у нас росли такие в садах у панов. Долго держатся, сладкие, но с кислинкой. Если мне надо к празднику, я всегда беру Каштель — он хорош и для еды, и для гостей». Я стоял, разглядывал. Потом он снова шагнул вперёд.

«Ну а это, — сказал он, и голос его стал мягче, — это твой Белый налив. Смотри внимательно. Запомни раз и навсегда».

(Дед Иван повышает голос, как настоящий преподаватель.)

Я увидел невысокое деревце. Яблочки на нём — жёлто-зелёные, будто только что налились чем-то светлым. И на солнце они даже просвечивают! Как будто внутри — молоко или мёд. И на каждом яблоке — тонкий, едва заметный крап: как будто кто-то кисточкой поставил маленькие рыжие точки.

«Вот оно, — говорит дед. — Белый налив. Потому что мякоть у него белая-белая, нежная, как снег. И сочная — ужас. Ничего слаще не найдешь. И даже если ты его не ешь, а просто берёшь в руки — он уже ароматом тебя угощает. Чувствуешь?» Я поднёс яблоко к носу. Оно пахло так, что я чуть не упал. Мёдом, летом, счастьем.

«Запомни, — сказал дед. — Белый налив — он первым созревает. В середине августа, когда наливается белым соком — он уже готов. И если ты хочешь угостить кого-то по-настоящему летним яблоком — бери только его».

Часть четвёртая. Знакомство с Ранеткой

(Дед поднимает палец, делая паузу.)

А потом он привёл меня к ещё одному дереву. Низкое, корявое, неказистое. С яблочками — мелкими, как вишни, но красными-прекрасными, как ягоды рябины.

«А это, — говорит дед, и голос его становится смешливым, — это Ранетка. Помнишь, я рассказывал, как я её выменял у Савелича? Вот она. Яблочки — маленькие, твёрдые, на компот идеальны или просто так — хрустеть. Они кисло-сладкие, с терпкостью. Зимой хорошо. И за ней особый уход. Савелич сказал: "Иван Андреевич, это дерево — капризное, как барышня. Любит, чтобы о нём говорили, поливали и хвалили". И я, кстати, к ней каждую весну подхожу, глажу кору и говорю: "Спасибо, что растёшь, хорошая моя". И она, представьте, растёт. Урожай даёт такой, что яблоки в карманах заканчиваются, а она ещё сыплет».

(Дед смеётся, качая головой.)

Часть пятая. Яблоки как люди

(Дед внезапно становится серьёзным. Он смотрит на внуков пронзительно.)

Тогда, в тот день, дед сказал мне ещё одну очень важную вещь. Он поставил корзину на землю, вытер руки о рубаху и сказал:

«Ты понял, Ваня, что сад — это не просто деревья? Это как семья. Каждое дерево — как человек: у каждого свой характер, свои сроки, свои привычки. Одно любит полив, другое — сухость. Одно рано просыпается, другое — спит до лета. Ты должен знать каждое из них в лицо и по имени. Потому что когда ты ухаживаешь за садом, ты ухаживаешь за теми, кто его посадил. За прадедом Леонтием. За дедом Иваном Андреевичем. За мной. А потом — и за собой, когда станешь старым, и за внуками своими. Сад — он вечный. Мы уходим, а он остаётся. И если ты выучишь его — он не забудет тебя. Он вырастет большим и скажет тебе спасибо яблоком. Самый сладкий твой урожай — это урожай твоей доброты и внимания».

(Дед Иван замолкает, некоторое время смотрит вдаль. Где-то в саду слышно, как падает яблоко — с глухим стуком.)

С той поры я запомнил все деревья. Все до единого. Я мог пройти с закрытыми глазами по саду и на ощупь угадать: «Это Антоновка», «А это Белый налив», «А вон там, в углу, Ранетка в этом году перестаралась — ветки гнёт». И я вам скажу: это знание мне пригодилось. В жизни вообще пригождается. Потому что если ты знаешь, что растёт у тебя под боком, — ты знаешь, что делать, когда придёт голодное время или когда нужно угостить друга. Ты смотришь вокруг и видишь не просто «зелень», а богатство. Свою землю, свои корни.

Часть шестая. Три яблока, три времени

(Дед наклоняется вперёд, голос его становится таинственным.)

И ещё одно, внуки. Тогда дед объяснил мне про три времени яблок. Летние, осенние и зимние. И я вам сейчас это расскажу, потому что это тоже наука.

(он показывает на воображаемое дерево) Летние яблоки — они как молодость. Быстрые. Сочные. Нежные. Белый налив — это лето. Малина, Грушовка — всё это лето. Ты берёшь его, оно лопается во рту, и ты чувствуешь: жизнь идёт. Но хранятся они недолго. Две недели — и всё, конец. Съешь сразу, пока сладко.

Осенние — Антоновка, Каштель. Они как зрелость. Крепкие, серьёзные. Немного с кислинкой, но если полежат до ноября — становятся мягкими, ароматными. На них компоты получаются королевские. И лежать они могут месяц, два, даже до Нового года.

А зимние яблоки — Ранетка, например, или Коричное. Они как мудрость. Твёрдые, даже жестковатые. Лежат в погребе всю зиму, пока не потребуются. И когда ты их достаёшь в феврале — они всё ещё твёрдые, всё ещё кисло-сладкие. И ты удивляешься: как это они дожили до весны? Но они дожили. Потому что в них — сила.

(Дед Иван хитро щурится) Вот так, касатики. Яблоки — они как люди. Есть сорта для быстрого счастья, есть для долгой дружбы, а есть для того, чтобы тебя пережили.

Часть седьмая. Разговор с деревом

(Дед Иван вдруг замолкает, потом негромко продолжает.)

А знаете, что я делаю до сих пор? Каждую осень, когда собираю урожай, я подхожу к каждому дереву. Глажу его кору. Говорю ему «спасибо». Антоновке — за её кислоту, которой нам не хватает зимой. Белому наливу — за его сладость, которую я жду всё лето. Ранетке — за то, что она выжила после морозов, хотя я её и не укрыл как следует в тот год. И я знаю: деревья чувствуют. Они не могут ответить. Но они отвечают — урожаем.

(голос деда Ивана становится тише, он смотрит на внуков с мягкой улыбкой.)

И когда-нибудь, когда меня не станет — а это, надеюсь, будет нескоро, — вы будете ходить по этому саду. И вы вспомните, что я вам рассказывал. Вы подойдёте к Белому наливу и скажете: «А это — деда дерево. Он учил меня различать яблоки». И сорвёте яблоко. И оно будет самым сладким на свете. Потому что в нём — моя память.

Часть восьмая. Мораль

(Дед откашливается, снова становится бодрым и жизнерадостным.)

Ну а теперь, детки, мораль.

(он медленно поднимает палец)

Если вы живёте на земле, на которой что-то растёт, — вы обязаны это знать. Знать каждое растение. Каждое дерево. Каждую травинку. Не для того, чтобы хвастаться, а для того, чтобы понимать, как устроен мир вокруг вас.

Второе. Хорошее дерево, как и хороший человек, — требует внимания. Сказал ему спасибо — и оно ответит тебе. Укрыл его от мороза — оно скажет тебе спасибо яблоком. И самое главное — знание передаётся. Прадед Леонтий научил деда Ивана Андреевича, дед научил меня, я научил вас. Когда вы будете учить своих детей, вы вспомните этот день, этот разговор и это яблоко.

(Дед медленно встаёт, потягивается, смотрит в сторону сада.)

Всё. Сказка про яблоки — конец. А теперь, кто со мной в сад? Пойдём, я вам покажу Белый налив. Он как раз созрел. Сорвём по яблочку. Я научу вас его разглядывать. А потом съедим. Вкуснее, чем из магазина, — это я вам гарантирую.

(Дед берёт корзину и, слегка прихрамывая, спускается с крыльца. Внуки бегут за ним.)

Конец пятой сказки

ЛЕТУЧИЙ ЦЫГАН

(Дед Иван сидит за столом, на этот раз он выглядит особенно вдохновлённым. Перед ним — кружка чая, рядом — старая жестяная банка из-под консервов, которую он вертит в руках, будто вспоминая. Внуки смотрят с любопытством.)

(кашляет в кулак, улыбается)

Ну что, касатики… Пятая сказка. Сегодня я вам расскажу про то, как мы с моим двоюродным братом Шуркой чуть не стали великими изобретателями. Или, по крайней мере, спасли урожай черешни от летучих бандитов.

(отхлёбывает чай, ставит кружку)

Слушайте сюда. Внимательно. Потому что история эта — про смекалку, про дружбу и про то, как две головы лучше одной. Особенно если одной из них принадлежит Шурке Старостову.

Часть первая. Кто такой Шура Старостов

Жил у нас в Слуцке, недалеко от нашего дома, мой двоюродный брат. Шура. Александр, если по-взрослому. Но все его звали Шуркой. А фамилия у него была — Старостов. Потому что его дед, царствие ему небесное, был старостой в нашей деревне. Самый главный человек после председателя колхоза. И фамилия к нему приклеилась намертво. Так и пошло: Шурка Старостов.

(дед улыбается)

Хороший был пацан. На год младше меня, но голова — варит. Всё-то он придумывал, всё-то ему было интересно. Мы с ним часто вместе играли: то в войнушку, то в казаки-разбойники, то просто по двору бегали без дела.

И вот в один прекрасный летний день он пришёл ко мне в гости. Стучит в калитку, я открываю — стоит, улыбается во все зубы, в руках — палка, длинная, кривая, как коромысло.

— Привет, Ванька! — говорит. — Айда черешню воровать!

Я засмеялся:

— Какую черешню? У нас она вся уже почти пропала. Шпаки сожрали.

Шура опустил палку, нахмурился:

— Какие ещё шпаки?

И я ему всё рассказал. Как каждое утро прилетает стая, как они облепляют дерево, как клюют ягоды, как дед Иван Андреевич ходит с палкой, кричит, машет, а они не боятся. Как Хима Максимовна веником размахивает. И как уже больше половины черешни съедено.

Шура слушал, открыв рот. Потом присвистнул:

— Ну и напасть! А вы что, ничего не делаете?

— Делаем, — говорю. — Только не помогает. Пугало ставили — не боится. Дед стрелял из рогатки — шпаки только кружат и дразнятся. Хима Максимовна даже кричала на них по-птичьи — они в ответ загалдели и обгадили всю бельевую верёвку.

Шура захохотал:

— Ох, сильные птицы! Бандиты настоящие! Ну, погодите, мы им устроим!

Часть вторая. Война со шпаками и награда

И тут, как по заказу, из дома вышел Иван Андреевич. Увидел нас, подошёл, тяжело вздохнул:

— Шурик, здравствуй. Ты, наверное, уже слышал про нашу беду? Шпаки черешню жрут. Совесть у них нету.

— Слышал, дядя Ваня, — сказал Шурка серьёзно. — Мы с Ванькой хотим что-нибудь придумать.

Дед усмехнулся:

— Ох, придумайте, придумайте. Я вам даже награду обещаю. Если ваше средство сработает — каждому по банке варенья и целая тарелка блинов от Химы Максимовны. Вы как?

Мы с Шуркой переглянулись — и кивнули. Варенье! Блины! Это же почти как праздник!

Дед ушёл в дом, а мы остались во дворе. И Шурка первым начал:

— Ванька! А давай как настоящие инженеры! Сделаем чертёж!

— А что такое «чертёж»? — спросил я.

— Ну, — говорит, — это как план. Рисуем на земле, что мы придумаем. Чтоб не забыть.

И он ткнул своей палкой в землю. В том месте у нас была песчаная дорожка — мягкая, ровная, как лист бумаги. Мы с Шуркой сели на корточки, взяли ту самую длинную палку и давай рисовать.

Часть третья. Идея Ивана Ивановича

(дед изображает, как они чертят на песке)

Сначала Шурка нарисовал круг:

— Это будет пугало! — говорит. — Палка, на неё старую рубаху нацепим, ведро с дырками вместо головы — и шпаки испугаются!

Я посмотрел на его рисунок, покачал головой:

— Шура, это же не работает. Пугало мы уже делали. Дед ставил прошлый год, оно только ворон пугало. А шпаки умнее — они сядут на плечо к пугалу и будут клювом щёлкать. Пугало — стоячее, оно не двигается. А шпакам нужно что-то движущееся. Что-то, что их напугает в движении.

— А что? — спросил Шурка, поднимая бровь.

— Я вот думал… — сказал я медленно. — У нас же часто ветер дует. И я подумал: а если мы сделаем флюгер?

Шурка нахмурился:

— Флюгер? Это который на крыше крутится?

— Ну да! — говорю. — Помнишь, у дяди Петра на крыше? Крутится, вертится, показывает, откуда ветер дует. А если мы его поставим на высокий шест — прямо у черешни? И сделаем его большим, с лентами, с жестяными банками! Ветер подует — он закрутится, загремит — шпаки услышат шум, увидят движение — и испугаются!

(дед сверкает глазами)

Шурка замер на секунду, потом как вскочит!

— Ванька! — кричит. — Это же гениально! Банки греметь будут, ленты развеваться! А если его ещё и разрисовать — он будет как живой!

Я подхватил:

— Шура! А давай его разрисуем! Всеми красками, что найдём! Сделаем его ярким! Как будто он не флюгер, а… а…

— А Летучий Цыган! — перебил меня Шурка. — Помнишь цыганов, которые прошлым летом на ярмарке плясали? Яркие, шумные, весь народ веселили! Если наш флюгер будет похож на цыгана — шпаки точно испугаются! Они же не любят шума и плясок!

Я чуть не подпрыгнул от восторга:

— Летучий Цыган! Точно! Будет как подсолнух, который крутится на ветру! Только яркий и гремящий!

(дед смеётся)

И тут Шурка, как настоящий художник, добавил:

— И знаешь, Ванька? Наш Цыган должен быть как подсолнух — чтобы всегда поворачивался к ветру. Ветренная голова! А вокруг — ленты и банки, как у настоящего ярмарочного цыгана! Красота!

Мы снова схватили палку и начали рисовать новый план на песке. Шест, пропеллер, ленты, флажки, жестяные банки от консервов — всё, что можно было использовать. И всё это — на песчаной дорожке, где мы сидели, увлечённые своей идеей, будто настоящие инженеры на большой стройке.

Часть четвёртая. Постройка Летучего Цыгана

Утром следующего дня мы начали работу.

Сначала нашли подходящий шест. Высокий, прямой, чуть выше самой черешни. Дед помог вкопать его — без взрослых мы бы не справились. Он даже похвалил:

— Ну, молодцы, — говорит. — Стойкая штука. Держать будет. А дальше — ваше дело. Инженеры, блин.

(дед усмехается)

Мы с Шуркой принялись за самое интересное — за «Цыгана».

Идея была такая: нужно сделать что-то вроде подсолнуха — круг, который крутится на ветру. Из деревянных планок мы сбили крестовину. В центр вставили гвоздь — чтобы крутилась. Потом на каждую планку привязали ленточки. Какие нашли: синие, красные, жёлтые — всё, что было у Химы Максимовны. Она, кстати, смотрела на нас и качала головой:

— У-у, разбойники! Всё мои ленты повытаскивали! Ну ладно, — говорит. — Ради дела. На варенье зарабатываете.

Потом мы привязали флажки — отрезали от старого платья, которое бабка хотела выкинуть. Красные, треугольные, развевались на ветру даже без движения.

А потом — самое главное. Жестяные банки.

Мы собрали все пустые банки, что были в доме. Из-под консервов, из-под сгущёнки, даже одну из-под селёдки, которую Хима уже хотела выбросить. Мы их обмыли, просушили, и нанизали на проволоку — чтобы они болтались на ветру и звенели. Каждая банка была по-своему: одна громкая, дребезжащая, другая — потише, с глухим звоном.

А разрисовывали мы его углём. И всем, что только можно было найти. Углём нарисовали глаза — большие, чёрные, с белыми кругами. Углём — усы, как у настоящего цыгана. Краской (немного старой масляной, которую дед нашёл в сарае) — красный платок и жёлтое платье. Получилось ярко, нелепо, зато весело.

(дед улыбается)

Мы даже приделали ему нос — из старой картофелины, которую раскрасили в синий цвет. Шурка сказал, что так цыган будет похож на того самого, что плясал на ярмарке прошлым летом. Ну, мы ему поверили.

Когда мы поставили Цыгана на шест и укрепили его, получилось здорово. Стоит на высоте, ленты развеваются, банки звенят, флажки трепыхаются. И весь он разноцветный, как клумба.

Мы с Шуркой отступили на шаг, посмотрели, переглянулись — и засмеялись от радости. Даже Иван Андреевич, когда вышел, поднял бровь и сказал:

— Ну… Это не флюгер, это произведение искусства. Если шпаки это не испугаются — я не знаю, что их испугает.

Часть пятая. Праздник и первая победа

Иван Андреевич, как обещал, вынес в сад стол. Большой, дубовый, тяжёлый — его даже двое мужиков еле передвигали. Поставили прямо у черешни, под сенью веток, чтобы видно было и «Цыгана», и дерево.

На столе появился самовар. Пузатый, блестящий, с трубой, из которой валил пар. Засвистел, загудел — в саду сразу стало уютно, по-праздничному.

А Хима Максимовна вынесла огромную тарелку блинов. Румяных, масляных, с дырочками, сложенных стопкой, как пирамида. От них поднимался пар, и пахло так, что у меня слюнки текли.

— Прошу к столу! — сказала Хима торжественно. — Наши инженеры-конструкторы, прошу!

И мы сели все четверо. Иван Андреевич, Хима Максимовна, я и Шурка. Самовар шипит, блины дымятся, на тарелках — банки с вареньем. Вишнёвое, клубничное, ежевичное — Хима постаралась от души. На каждой банке — бумажка с надписью: «Ивану», «Александру».

Мы с Шуркой чуть от счастья не лопнули.

Начали праздновать. Дед рассказывал истории, Хима подкладывала блины, мы с Шуркой нахваливали друг друга:

— Это Ванька придумал флюгер! — говорил Шурка. — А это Шурка придумал Цыгана! И подсолнух! — говорил я. — Это вы оба молодцы! — говорил дед и пил чай с вареньем.

Всё было хорошо. Солнце светило, ветерок играл лентами Цыгана, банки чуть звенели. Мы сидели, ели блины, облизывались, болтали.

Часть шестая. Бандитская стая и триумф

И вот в самый разгар праздника, когда ветер стих, и наш Цыган замер, притих — случилось то, чего мы ждали.

Сначала послышался шум крыльев. Потом — громкое щебетание, переливчатое, галдёж. Мы подняли головы — и увидели их.

Стая шпаков. Большая, чёрная, как облако. Они уже кружили над садом, выбирали момент, чтобы спикировать на черешню и начать пир.

— Бандиты! — прошептал я, замирая.

Шурка схватил меня за руку:

— Смотри! Сейчас!

Шпаки снижались. Первые разведчики уже приземлились на верхушку черешни, оглядывались, расправляли крылья. Всё было тихо. Цыган стоял неподвижно.

Я уже начал думать, что наша идея не работает. Что всё зря. Что шпаки не боятся никаких флюгеров и летучих цыганов.

Но тут — ветер!

Обычный такой ветерок, который дунул с поля. И наш Цыган ожил!

Крестовина начала крутиться — сначала медленно, потом быстрее. Ленты закружились, замелькали красные флажки, забились на ветру разноцветные тряпочки. А жестяные банки! Они зазвенели, загремели, забренчали — каждый по-своему! Одна — бам-бам, другая — дзынь-дзынь, третья — шорк-шорк!

Цыган вертелся, грохотал, сверкал. Солнце играло на его угольных глазах, на жестяных боках, на лентах. Он казался живым. Как будто он сам, по своей воле, начал плясать прямо на шесте, чтобы прогнать непрошеных гостей.

И шпаки…

Они, увидев это движение, этот шум, этот блеск, — испугались. Загалдели, захлопали крыльями, закрутились в воздухе — и улетели! Всей стаей! Как по команде! Сверкнули пятками, как я говорю, — ну, или крыльями, — и только их и видели!

Иван Андреевич хлопнул ладонью по столу так, что чашки подскочили:

— Ай, молодцы! Сработало! Ай, черти! Я же говорил!

Хима Максимовна всплеснула руками:

— Ой, Ванюшка! Ой, Шурочка! Победители! Варенье ваше не зря пропало!

Мы с Шуркой вскочили, обнялись и давай плясать вокруг стола. Блины уже были съедены почти все, но мы даже не заметили. Мы победили! Мы прогнали шпаков! Наш Летучий Цыган работал!

(дед сияет)

В тот вечер мы долго сидели в саду. Пили чай, доедали блины, смотрели на Цыгана, который всё ещё изредка крутился на ветру. Шпаки больше не вернулись — по крайней мере, в тот день. А мы с Шуркой чувствовали себя настоящими героями. Инженерами, конструкторами, победителями бандитской стаи.

Часть седьмая. Что было потом

Цыган простоял у черешни всё лето. Иногда его приходилось подкручивать, кое-где подвязывать ленты, чистить банки от ржавчины. Но шпаки больше не тревожили нашу черешню. Как только они видели крутящегося, гремящего, разноцветного Цыгана — сразу улетали в другое место, где не было таких хитрых инженеров.

А мы с Шуркой стали знаменитостями. Соседи приходили смотреть на наше изобретение, спрашивали, как мы его делали, и даже просили помочь сделать такое же у них в саду. И мы помогали! Потому что у нас теперь был опыт, была гордость, и была банка варенья, которую мы съели вместе с блинами.

(дед улыбается)

И Шурка, кстати, потом стал настоящим инженером. Работал на заводе, что-то проектировал. Говорил, что всё началось с того самого лета, когда мы придумали Летучего Цыгана. А я? Я стал шофёром. Но идеи до сих пор в голове крутятся. Иногда, когда вижу птиц на огороде, думаю: «А если бы сейчас Цыгана поставить?» И улыбаюсь.

Часть восьмая. Мораль

(дед ставит кружку, обводит внуков взглядом)

Ну а теперь, касатики, мораль. Она — простая, но важная. Как всегда.

(поднимает палец)

Первое. К делу нужно подходить с умом и с головой. Не ломиться с голыми руками, не кричать, не махать палкой, а сесть, подумать, нарисовать план, обсудить с товарищем. Голова — она для того и дана, чтобы ею думать, а не только шапку носить.

(стучит пальцем по столу)

Второе. Человек на выдумку богатый — тот и дело делает лучше. Глупый будет сидеть и жаловаться, что шпаки черешню сожрали. Умный — придумает, как их прогнать. И не просто палкой помахать, а что-то толковое, умное, остроумное. Как наш Цыган. В нём и ленты, и банки, и ветер, и краски. Всё вместе — и получился результат.

(дед улыбается)

И третье, самое главное. Две головы — лучше одной. Если бы я один сидел и думал, я бы, может, ничего и не придумал. А с Шуркой — мы идею родили. Я предложил флюгер, Шурка — про подсолнух и цыгана. Я — про банки, он — про ленты. Вместе — и получилось чудо.

(дед подмигивает)

Так что, детки, дружите, советуйтесь, ищите идеи вместе. И тогда любое дело будет спориться. И шпаки будут бояться. И варенье будет сладким. И блины — вкусными.

(дед встаёт, кряхтит, поправляет подтяжки)

Всё. Шестая сказка — конец. Чай допивайте, сахар не жалейте. А я пойду на крыльцо, посмотрю, не кружит ли над моим огородом какая-нибудь бандитская стая. Хе-хе.

(и уже из сеней слышно:)

И помните! Если увидите летящего цыгана — не пугайтесь! Это, может быть, наш! С банками и лентами!

Конец шестой сказки

КАК МЫ КОЗУ ОБМАНУЛИ

(Дед Иван сидит за столом, кружка чая в руках, на лице — загадочная улыбка. Он смотрит на внуков, прищуривается, будто решает, с чего начать.)

(кашляет в кулак)

Ну что, касатики… Седьмая сказка. Сегодня я вам расскажу про то, как я в первый раз в жизни подоил козу. И не просто подоил, а — с переодеванием, с маскировкой, с театральным представлением. Сами не поверите, но это чистая правда.

(отхлёбывает чай, ставит кружку)

Слушайте сюда. Внимание. Потому что история эта — про хитрость, про доверие и про то, что даже у животных есть свой характер и свои привычки.

Часть первая. Уборка и разлука

Дело было в самый разгар лета, когда урожай поспевал и нужно было убирать картошку. В нашем колхозе справлялись кое-как, а вот в соседнем — беда: рук не хватало. Председатели посовещались, и было решено откомандировать несколько женщин из нашего колхоза на подмогу. В том числе — Химу Максимовну.

(дед вздыхает)

Баба моя, Хима Максимовна, была женщиной ответственной. Если надо помочь — она помогала. Собрала узелок, взяла с собой хлеба, варёных яиц и уехала на три дня. Три дня! Для нас с дедом это была целая вечность.

Иван Андреевич проводил её до калитки, покачал головой и сказал:

— Ну, Хима, давай там, помогай. А мы с Ванькой тут как-нибудь продержимся. Не пропадём.

Хима улыбнулась, махнула рукой:

— Смотрите мне! Не забудьте козу подоить! Зорька без меня будет скучать.

И уехала.

Мы с дедом остались вдвоём. Два мужика, один дом, и куча дел. Картошку копать, курей кормить, двор подметать, и самое главное — козу доить.

Часть вторая. Знакомство с Зорькой

Коза наша, Зорька, была животным с характером. Белая, с тёмными пятнами, рога крутые, глаза умные, хитрые. Она знала своё место, знала, кто её хозяйка, и не признавала никого другого.

Хима Максимовна доила её каждое утро и каждый вечер. Зорька стояла смирно, даже глаза закрывала от удовольствия. К ней можно было подойти, погладить, почесать за ухом — она мурлыкала, как кошка.

Но если к ней подходил кто-то другой — хоть дед, хоть я, хоть соседка тётя Нюра — Зорька сразу настораживалась. Уши навостряла, рога опускала, и смотрела так, будто говорила: «А ты кто такой? А ну отойди от моего вымени!»

И вот в первый же день, когда Хима уехала, Иван Андреевич решил: «Пойду подою Зорьку. Чего уж там, дело нехитрое».

(дед усмехается)

Взял он ведро, взял доёнку, пошёл в хлев. Я за ним — из любопытства.

Заходит дед в хлев, подходит к Зорьке, говорит ласково:

— Ну, Зоренька, давай, милая, постоим. Я сейчас, всё аккуратно.

Протянул руку к вымени, а Зорька — как дёрнется! Рога вперёд, ногами забила, и смотрит так, будто говорит: «Ты, дед, не подходи! Хозяйку мне давай! Только она меня доит!»

Дед отступил, засмеялся:

— Ну, ты даёшь! Я же свой, не чужой!

А Зорька — ни в какую. Мотает головой, бодается, отворачивается. Дед и так, и этак — и уговаривал, и вкусности предлагал: хлеб давал, морковку совал — а она морковку съела, а доиться — нет.

(дед хохочет)

Вышел он из хлева, весь потный, расстроенный. Говорит:

— Ну, Ванька, — говорит. — Вот тебе и коза. Хима ей разрешила только себя доить. Никого больше не пускает. Что делать будем? Зорька, она же без дойки мучиться будет. Молоко перегорает.

Мы стояли во дворе, смотрели друг на друга, и оба чесали затылки.

Часть третья. Ужин и прозрение

Вечером мы сели ужинать. Дед сварил картошку, пожарил яйца с луком — мужская еда, без затей. Картошка рассыпчатая, яйца румяные, лук золотистый. Сели за стол, едим молча.

И тут я, помню, взял кусок хлеба и макнул его в желток. Сам не заметил, как это сделал — просто привычка. Хима Максимовна всегда так делала, и я у неё научился.

Дед поднял бровь, посмотрел на меня, потом усмехнулся:

— Ха! Как Хима, — говорит. — Сразу видно, чья школа. Она тебя научила желток хлебом вымакивать.

Потом он пристальнее посмотрел на меня и вдруг сказал:

— А знаешь, Ванька… Большой ты уже стал. Почти меня догнал. Ростом, правда, ещё не вышел, но голова на месте. И хитрость есть.

Я засмеялся, но дед вдруг задумался. Он смотрел на меня, потом в окно, где виднелся хлев, и опять на меня. Глаза у него загорелись — так, как бывает, когда рождается идея.

— Ванька, — сказал он медленно. — А давай-ка мы с тобой… Химу изобразим? Ну, чтобы Зорька подумала, что это она пришла доить.

Я удивился:

— Как?

— А очень просто, — говорит дед, вставая из-за стола. — Пойдём-ка в дом. У меня есть одна задумка.

Часть четвёртая. Театральный костюм

Мы зашли в спальню, где висела одежда Химы Максимовны. Дед открыл шкаф, порылся и достал старенький халат Химы — тёплый, серый, с пуговицами. Потом — её платок, большой, клетчатый, с кисточками. Потом — передник, застиранный, но чистый.

— Надевай, — говорит дед. — Надевай всё это.

Я выпучил глаза:

— Дед, я что, бабой буду?

— Будешь, — говорит. — На время. Чтобы Зорька не узнала. Она по одежде и по запаху привыкла. Если ты будешь пахнуть Химой, она тебя примет.

Я начал одеваться. Халат был мне великоват, рукава свисали, я в нем как в мешке. Платок дед завязал мне на голову, как Хима завязывала — узелком под подбородком. Передник повязал поверх жёстки. Потом отошёл на шаг, осмотрел и говорит:

— Мало. Ещё лицо надо чем-то закрыть. Хима у нас загорелая, а ты бледный. Давай-ка я тебе углём щёки намажу, чтоб смуглее.

И правда, взял уголёк из печи и мазнул мне по щекам. Получилось смешно, но дед остался доволен:

— Во! Теперь — почти копия. Осталось походку отработать.

Часть пятая. Репетиция

И мы начали репетировать. Дед показал, как ходит Хима Максимовна.

— Она идёт не спеша, — говорит, — чуть вперевалку, потому что у неё одна нога побаливает. Руки в бока не ставь, не как мужик, а руки перед собой, как она, когда с ведром идёт. И голову чуть набок, этак… задумчиво.

(дед изображает, как ходит Хима)

Я попробовал. Сначала неуклюже, спотыкался о подол жёстки. Потом потихоньку вошёл в роль. Дед смотрел, кивал:

— Да, хорошо. Теперь голос. Хима голос у неё негромкий, спокойный. Скажи что-нибудь.

Я попытался сказать тоненьким голосом:

— Зоренька, моя хорошая…

Дед засмеялся:

— Неплохо, неплохо! Главное — не смейся, когда коза на тебя посмотрит. А то сорвёшь маскарад.

Я пообещал не смеяться. Хотя смешно было до ужаса — я, пацан, в бабкиной одежде, с угольными щеками, иду доить козу. Вот что только не сделаешь ради молока!

Часть шестая. Первая дойка

Мы вышли во двор. Дед взял ведро, я — всё в том же наряде — пошёл к хлеву. Сердце у меня колотилось: а вдруг не получится? А вдруг Зорька узнает?

Зашли в хлев. Зорька стояла в своём углу, жевала сено. Увидела нас — насторожилась, но не сразу. Посмотрела на меня, потом на деда.

Я сделал шаг вперёд и сказал негромко, как Хима:

— Ну, Зоренька, моя хорошая, постой. Я сейчас.

И подошёл к ней, стараясь двигаться так, как показывал дед — чуть вперевалку, плавно.

Зорька уставилась на меня. Я замер. Она понюхала воздух, повертела головой, потом перевела взгляд на одежду. Жёстка, платок, передник — всё пахло Химой.

И тут она… расслабилась. Опустила рога, перестала бить ногой. Сделала шаг ко мне и даже голову склонила, как будто говоря: «А, это ты, хозяйка. Ну, давай».

(дед улыбается)

Я присел на скамеечку, поставил ведро между колен. Дедушка стоял рядом, на подстраховке, готовый вмешаться, если что.

Я протянул руки к вымени. Зорька стояла смирно. Я начал доить — просто руками, как учил дед. Сначала неумело, пальцы слушались плохо, молоко брызгало в разные стороны. Но постепенно я вошёл в ритм. Тёплое молоко тонкой струйкой зажурчало в ведро. Зорька даже глаза прикрыла от удовольствия.

Дед стоял рядом и улыбался.

— Ну, Ванька, — шепнул он. — Ты гений. Театральный гений. Угольком намазался — и коза твоя!

Я доил минуты три. Молока набралось почти полное ведро. Потом я встал, погладил Зорьку по голове и сказал:

— Молодец, Зоренька. Хорошая.

Зорька фыркнула и, как будто согласилась, мотнула головой. И тут я, как вспомнил про уговор с морковкой, — дед сказал, что нужно дать морковку, чтобы коза поняла: дойка — это вкусно. Я вытащил из кармана заранее приготовленную морковку и протянул ей. Зорька взяла, захрустела.

Дед хлопнул меня по плечу:

— Всё, Ванька! Ты — молодец! Первая дойка в твоей жизни состоялась!

Часть седьмая. Возвращение Химы и доверие

Через три дня вернулась Хима Максимовна. Усталая, но довольная — помогла, отработала. Заходит во двор, мы с дедом на крыльце сидим.

— Ну, — говорит, — как вы тут без меня? Зорьку подоили?

Дед хитро прищурился:

— А как же! Подоили. И не кто-нибудь, а Ванька! Сам!

Хима вытаращила глаза:

— Как Ванька? Он же никогда не доил!

И мы рассказали ей всё. Как Зорька не давалась деду, как мы переодели меня в её одежду, как я учился походке, как Зорька приняла меня за хозяйку и дала себя подоить.

Хима сначала слушала с открытым ртом, потом начала смеяться, потом схватилась за живот:

— Ой, не могу! Ой, разбойники! Прямо театр! А ну-ка покажи, как ты ходил!

Я показал. Хима рыдала от смеха.

— Ну, Ванюшка, — сказала она, вытирая слёзы. — Ты у нас актёр! Прямо как в балагане! Но главное — Зорьку ты не обманул. Ты ей понравился. И она тебе доверилась.

С тех пор, когда Хима возвращалась, я иногда ходил с ней к Зорьке. Сначала просто смотрел, потом помогал. Зорька уже привыкла ко мне. Она узнавала мой голос, мой запах — не тот, Химин, а мой собственный. И больше не бодалась.

Я стал доить её сам. Уже без переодеваний, без угольных щёк. Потому что я заработал её доверие. По-настоящему.

(дед улыбается)

Вот так я впервые подоил козу и получил навыки актёрского мастерства. И надо сказать, что эти навыки мне в жизни пригодились. Когда я потом в армии служил, я часто вспоминал, как мы с дедом обманывали Зорьку. И улыбался.

Часть восьмая. Мораль

(дед ставит кружку, обводит внуков взглядом)

Ну а теперь, касатики, мораль. Она — как всегда, простая и жизненная.

(поднимает палец)

Первое. Животные — они не глупее людей. У каждого свой характер, своя привычка, своё доверие. Козу Зорьку нельзя было обмануть силой или криком. Только хитростью, терпением и лаской. И даже к хитрости нужно подходить с уважением. Мы ведь не обманывали её по-злому, мы просто сыграли роль, чтобы ей было привычнее.

(стучит пальцем по столу)

Второе. Доверие зарабатывается поступками. В тот раз мы схитрили, но после я уже ходил к Зорьке честно — и она приняла меня. Потому что я относился к ней хорошо, не дёргал, не кричал, давал морковку. Она почувствовала, что я добрый, и доверилась.

(дед улыбается)

И третье. Не бойтесь пробовать новое. В первый раз я доил козу, переодевшись в женскую одежду. Это было смешно, неудобно, но я научился. И теперь могу доить любую козу. Хоть вашу соседскую. Если, конечно, она меня не боднёт.

(дед подмигивает)

Так что, детки, запомните: если кто-то или что-то не идёт к вам сходу — поищите подход. Может, нужна хитрость. Может, нужна маскировка. А может, просто морковка. Но главное — потом, когда доверие появится, не обманывайте его. Это самое ценное, что у нас есть.

(дед встаёт, кряхтит, поправляет подтяжки)

Всё. Седьмая сказка — конец. Чай допивайте, а я пойду проверю, не обижает ли кто нашу козу. Хотя коза у нас уже старая, и мы её не доим, но всё равно — проведаю.

(уже из сеней слышно:)

И если кто-то из вас когда-нибудь наденет бабушкин платок и пойдёт доить козу — не стесняйтесь! Это весело!

Конец седьмой сказки

ВОР В КУРЯТНИКЕ

(Дед Иван сидит за столом, на этот раз он выглядит загадочно, как настоящий сыщик. В руках он вертит старое куриное пёрышко, будто улику. Внуки смотрят с любопытством.)

(кашляет в кулак, улыбается)

Ну что, касатики… Восьмая сказка. Сегодня я вам расскажу про детективную историю. Про то, как я в первый раз в жизни стал сыщиком. Выслеживал вора, который крал яйца из нашего курятника. И вор этот оказался… не тем, кого мы ожидали.

(отхлёбывает чай, ставит кружку)

Слушайте сюда. Внимание. Потому что история эта — про наблюдательность, про терпение и про то, что не всегда злодей тот, кого мы ищем.

Часть первая. Беда в курятнике

Дело было летом, в самый разгар, когда куры неслись исправно, как часы. Каждое утро Хима Максимовна ходила в курятник и собирала яйца — тёплые, крупные, с чистой скорлупой. По десять-двенадцать штук в день. А то и больше.

И вдруг — раз! — яиц стало меньше. Пять-шесть штук вместо десяти. Потом — три-четыре. А иногда и вовсе два яйца, да и те какие-то подозрительные.

Хима всплескивала руками:

— Что за напасть? Куры болеют? Или недоедают? Или может, кто-то ворует?

Иван Андреевич ходил вокруг курятника, осматривал стены, проверял замок. Всё было цело. Ни дыр, ни лазеек. Но яйца пропадали.

И самое странное — иногда находились скорлупки. Пустые, разбитые, лежали прямо на полу курятника или рядом с ним. Будто кто-то съел яйцо и выплюнул скорлупу.

— Может, сами куры клюют? — предположила Хима.

— Да нет, — сказал дед. — Куры, если клюют яйца, они их сразу едят, а скорлупу не оставляют. Это кто-то другой.

— Может, кот? — спросил я.

— Кот, — сказал дед, — если бы яйцо украл, он бы его утащил в другое место, а не стал есть в курятнике. А скорлупки — они прямо там. Значит, кто-то мелкий. Кто-то, кто может пролезть в маленькую щель.

Но сколько мы ни искали — щелей не было. Всё заколочено, всё закрыто. Вор действовал как призрак.

Часть вторая. Засада

Иван Андреевич сказал:

— Так, Ванька. Нужно выяснить, кто это. Ты у нас наблюдательный. Садись в засаду. И не вылезай, пока не увидишь вора.

Я обрадовался: вот это дело! Настоящее сыскное задание. Я взял с собой хлеба, кружку воды, книжку (на всякий случай, чтобы не скучать) и отправился в засаду.

Место я выбрал хорошее. Напротив курятника у нас росла фасоль. Высокая, зелёная, вилась вверх по верёвочкам. Я спрятался прямо в этих зарослях. Меня не было видно, но мне было видно всё.

Сначала было интересно. Я смотрел на курятник, ждал. Куры ходили туда-сюда, квохтали, копались в земле. Всё спокойно. Я ждал час. Потом другой. Начал скучать. Открыл книжку — там были картинки про приключения. Я читал, но одним глазом поглядывал на курятник.

(дед усмехается)

Я уже думал, что ничего не случится. Что вор умнее нас и не появится. Начал даже задрёмывать — солнышко припекало, было тепло, в кустах жужжали пчёлы.

И вдруг… я заметил движение.

Часть третья. Тайный вор

Маленькая серая тень мелькнула у стены курятника. Я замер, перестал дышать. Книжка выпала из рук, но я даже не заметил.

Зверёк был маленький, серый, с длинным пушистым хвостом. Сначала я подумал — кот. Но присмотрелся — нет, не кот. Мордочка острая, ушки маленькие, треугольные, глазки блестящие, быстрые. И двигался он не как кот — плавно, а как-то стремительно, юрко.

Он подбежал к щели в стене курятника — к той самой, которую мы не замечали! Оказывается, была там маленькая дырочка, почти невидимая, заросшая травой. Зверёк юркнул в неё — и пропал.

Я ждал, затаив дыхание.

Через минуту из курятника раздался переполох. Куры закудахтали, забились, загалдели на весь двор. Крыльями захлопали. Я вскочил, готовый бежать на помощь.

И тут из той же дырочки выскочил серый зверёк. А в зубах у него — яйцо! Он держал его в пасти, как драгоценность, и бежал быстро-быстро, прижимаясь к земле.

— Ах ты, вор! — прошептал я. — Попался!

Я выскочил из засады и побежал за ним.

Часть четвёртая. Логово разбойника

Зверёк бежал быстро, но я не отставал. Он пробежал через огород, мимо грядок с морковкой, через лужайку — и остановился у старой берёзы. Там, под берёзой, лежала куча старых подпор для яблонь. Длинные палки, сухие ветки, доски — всё это было прислонено друг к другу, как шалаш или палатка. Между ними было пространство — маленькое укрытие, где можно было спрятаться.

Зверёк юркнул туда. И затих.

Я подошёл поближе, присел на корточки. Пригляделся. Внутри этой кучи было настоящее гнездо. Из сухой травы, из листьев, из мелких веточек. И там — скорлупки. Много. Целая коллекция пустых яичных скорлупок.

Я понял: это и есть логово вора.

Я побежал к деду.

Часть пятая. Дед-детектив

— Дед! — кричу я, вбегая во двор. — Дед! Я поймал вора! Ну, почти поймал. Я знаю, где он живёт!

Дед вышел из дома, вытирая руки о полотенце:

— Ну, рассказывай.

Я выпалил всё как есть: как сидел в засаде, как увидел зверька, как он стащил яйцо, как я за ним побежал, как он спрятался в куче подпор у берёзы.

Дед выслушал, почесал затылок:

— Серый, с пушистым хвостом, острая мордочка, в щель пролезает, яйца ворует… — он задумался. — Это же куница! Точно, куница. Но откуда она у нас взялась? Куницы в лесу живут, а не в деревне. Наверное, забрела голодная или молоденькая, заблудилась.

— Что будем делать? — спросил я. — Поймаем её?

Дед кивнул:

— Поймаем. Но не убивать будем. Я же не зверь какой. Она просто еду ищет. Отвезём в лес и отпустим, подальше от дома, чтобы не возвращалась.

Мы собрались. Дед взял крепкий мешок — холщовый, большой. Я — палку. И пошли к берёзе.

Часть шестая. Операция по поимке

Мы подошли к куче подпор тихо-тихо. Дед поднял палец, приложил к губам:

— Тихо. Не спугни.

Я стоял, почти не дышал. Дед подошёл к куче, прислушался. Изнутри доносилось лёгкое шуршание — куница там была. Она чувствовала опасность.

Дед быстро, одним движением, накрыл один вход в логово мешком. Потом сказал мне:

— Ванька! Иди к другому концу! И стучи палкой по подпорам! Громче! Чтобы она испугалась и побежала на выход!

Я подбежал к другому концу кучи и давай стучать палкой! Тук-тук-тук! Громко, с силой.

И тут внутри началось шуршание, беготня. Куница заметалась — то туда, то сюда. Она испугалась шума и бросилась к выходу — прямо в мешок, который держал дед!

Прыг! — и она оказалась внутри!

Дед мгновенно завязал мешок узлом!

— Есть! — сказал он довольно. — Попалась, разбойница!

Я подбежал к нему, заглянул в мешок. Там кто-то шевелился, фыркал, пытался выбраться.

— Живая, — сказал дед. — Целая. Теперь отвезём её в лес. Чтоб не воровала больше.

Часть седьмая. Освобождение

Вечером, когда солнце село и стало прохладно, дед взял велосипед. На багажник привязал мешок с куницей. Я хотел поехать с ним, но дед сказал:

— Сиди дома. Я сам. Быстрее будет.

Он уехал в лес. Ехал он, говорят, около часа. Добрался до самого дальнего леса, где деревья густые, где ручей журчит, где много мышей и птиц — еды для куницы хватит.

Открыл мешок, отошёл в сторону. Куница сначала испуганно сидела, не вылезала. Потом, когда дед отошёл, она выскочила, посмотрела по сторонам, метнулась в кусты — и исчезла. Только хвост мелькнул.

Дед подождал немного, посмотрел в ту сторону, куда она убежала. И сказал тихо:

— Ну, живи. И не воруй больше. А если голодная — в лесу много мышей. И яблок. И ягод. Держись подальше от домов.

И сел на велосипед и поехал обратно.

(дед улыбается)

Когда он вернулся, я уже спал. Но наутро он мне всё рассказал. И мы пошли в курятник — яйца были на месте. Все, сколько куры снесли. И больше куница не приходила.

Часть восьмая. Мораль

(дед ставит кружку, обводит внуков взглядом)

Ну а теперь, касатики, мораль. Она у этой истории — как всегда, простая и жизненная.

(поднимает палец)

Первое. Не торопитесь с выводами. Мы думали, что яйца пропадают сами собой, что куры плохо несутся. А оказалось — вор. Но не злой, а просто голодный. И вместо того чтобы сразу кричать и наказывать — мы сначала разобрались, кто и почему.

(стучит пальцем по столу)

Второе. Наблюдательность и терпение — великая сила. Если бы я не посидел в засаде, не дождался, не проследил — мы бы так и не узнали, кто крадёт яйца. А так — выследили, поймали, спасли курятник.

(дед улыбается)

И третье, самое главное. Даже к врагу надо относиться с уважением. Мы могли бы убить куницу. Могли бы побить её палкой. Могли бы отдать кошкам. Но дед сказал: «Она живая. Она просто ищет еду. Отвезём в лес и отпустим».

(дед подмигивает)

И знаете, что я понял из этой истории? Что зло — оно не всегда злое. Иногда оно просто голодное, напуганное или заблудившееся. И если отнестись к нему с добротой — оно уйдёт само и больше не вернётся.

Часть девятая. Итог

(дед встаёт, кряхтит, поправляет подтяжки)

Вот такая история. Курица с тех пор неслись как часы, куница в лесу жила припеваючи, а я в первый раз почувствовал себя настоящим сыщиком.

Потом я много раз вспоминал эту историю. И когда в жизни встречал трудности, я думал: «А что, если это не зло, а просто голодная куница? Может, надо не бить, а разобраться и помочь?»

(уже из сеней слышно:)

Всё, касатики. Восьмая сказка — конец. Чай пейте, яйца не воруйте, и будьте добрее к тем, кто меньше вас. Даже если они воруют яйца!

Конец восьмой сказки

УРОК КОСЬБЫ

(Дед Иван сидит за столом, на этот раз он выглядит особенно торжественно. Перед ним — кружка чая, а рядом, на стене, висит старая коса. Он то и дело поглядывает на неё, будто вспоминая. Внуки смотрят с любопытством.)

(кашляет в кулак, улыбается)

Ну что, касатики… Девятая сказка. Сегодня я вам расскажу про то, как я в первый раз в жизни взял в руки косу. И как из этого получился целый урок. Не только по косьбе, но и по жизни.

(отхлёбывает чай, ставит кружку)

Слушайте сюда. Внимание. Потому что история эта — про труд, про терпение и про то, как работать вместе — веселее и легче.

Часть первая. Утро в саду

Был солнечный летний день. Утро, роса ещё не высохла, трава стояла мокрая, блестящая. Иван Андреевич, дед мой, встал затемно, как всегда. Взял косу, наточил её, и пошёл в сад — косить траву. Трава выросла высокая, сочная, уже почти по пояс. Её нужно было скосить, чтобы потом высушить на сено.

Я проснулся, выглянул в окно. Вижу: дед идёт по саду, коса в руках, взмахивает ей — и трава ложится ровными рядами. Одно загляденье. Я смотрел на него и думал: «Вот бы и мне так научиться!»

Дед косил долго. Солнце уже поднялось выше, припекать начало. Видно, устал он — начал чаще останавливаться, вытирать пот со лба. Потом совсем положил косу на траву и пошёл в дом — воды попить, передохнуть.

Я сидел на крыльце, смотрел на косу, которая лежала в траве, и думал: «А что, если я сейчас возьму и помогу деду? Сделаю доброе дело! Он обрадуется, когда выйдет — а трава уже скошена!»

(дед усмехается)

Ну, я тогда был ещё пацаном. Глупым, самоуверенным. Думал: «Чего там сложного? Раз-раз — и готово! Дед же как-то косит, и я смогу!»

Я встал, подошёл к косе. Поднял её. Она оказалась тяжёлой! Намного тяжелее, чем я думал. Дед же её одной рукой махал, а мне двумя еле удержать. Но я решил: «Ничего, привыкну».

Часть вторая. Первая попытка

Я взял косу так, как видел у деда. Встал поудобнее, замахнулся — и…

(дед показывает, как он косил)

…Коса пошла вверх! Высоко-высоко, аж над головой! Траву даже не задела. Просто срезала несколько травинок, которые торчали выше всех. Я расстроился, но не сдался.

Попробовал ещё раз. Замахнулся — и на этот раз коса воткнулась в землю! Прямо в землю, по самую рукоятку! Я дёрнул — не вытаскивается. Еле-еле вытащил. И опять — не попал по траве.

(дед хохочет)

Я так и стоял, весь взмокший, злой на себя. Коса вверх, коса вниз, коса вбок, коса в землю — только толку ноль. Трава даже не шелохнулась, стояла как стояла. Только на мне уже и пыли, и пота.

И тут из дома вышел Иван Андреевич. Отдохнул, воды попил, идёт в сад, смотрит — а я с косой воюю. Остановился, скрестил руки на груди, и смотрит. Сначала молча. Потом улыбнулся, потом засмеялся тихонько, в усы.

— Ну, внучок, — говорит. — Это что за танец такой? Я таких движений даже в цирке не видел.

Я опустил косу, покраснел:

— Я хотел помочь… Думал, получится…

Дед подошёл, потрепал меня по голове:

— Молодец, внучек. Хорошее дело задумал. Но всему надо учиться. Хочешь, научу?

Я кивнул, не раздумывая:

— Хочу!

Часть третья. Урок косьбы

И начался у нас урок.

Дед взял косу из моих рук, осмотрел её и сказал:

— Первое дело, Ванька, — косу нужно наточить. Ты же видел, я утром точил. Вот смотри.

И он достал из кармана маленький точильный камушек. Я таких раньше не видел — гладкий, овальный, серый. Дед провёл им по лезвию косы — раз-два, и оно засверкало.

— Коса должна быть острой, — сказал он. — Тупой косой траву не скосишь, только измучаешься. Резец должен быть вверх, понимаешь?

— Понимаю, — сказал я, хотя не совсем.

— Ну, смотри ещё раз.

Дед встал, взял косу в правую руку чуть повыше, в левую — пониже. Показал, как правильно держать.

— Вот так. Не выше головы, а на уровне груди. И делаешь замах — не резко, а плавно, от плеча. И раз — ведёшь косу по траве. И делаешь шаг. И раз — и шаг. И раз — и шаг.

Он показал. Один взмах — трава ложится. Шаг — ещё взмах. И ещё. И ещё. Ровные ряды, как по линеечке. Красота!

— Попробуй теперь ты, — сказал дед, протягивая косу.

Часть четвёртая. Вторая попытка

Я взял косу. Вспомнил всё, что он говорил. Правую руку чуть выше, левую — пониже. Вдохнул, замахнулся — и…

Ну, не так идеально, как у деда, но уже лучше. Коса прошла по траве, срезала несколько стебельков. Не ровно, не красиво, но — срезала!

— Молодец! — сказал дед. — Ещё раз!

Я попробовал ещё. На этот раз коса пошла чуть ровнее, захватила больше травы.

— Хорошо! Теперь шаг!

Я сделал шаг и замахнулся снова. Коса чуть не улетела в сторону, но я удержал. Срезал ещё немного.

— Отлично! — сказал дед. — У тебя талант! Правда, кривовато, но это дело практики.

Я попробовал ещё. И ещё. Дедушка стоял рядом, подсказывал:

— Не торопись! Плавнее! Смотри на лезвие, а не на траву. Дыши ровно!

Я делал, как он говорил. С каждым разом получалось всё лучше. Конечно, до дедовой красоты было далеко. У меня трава ложилась клочками, кое-где я её пропускал, кое-где, наоборот, срезал слишком низко. Но я старался!

(дед улыбается)

И дед видел, что я стараюсь. Он похвалил меня:

— Молодец, внучок. Ты понял главное. Остальное — только практика. Покосим ещё не раз, и у тебя будет получаться не хуже моего.

Я засиял от радости! Первый раз в жизни я косил траву! Не идеально, но настоящей косой! Как взрослый!

Дед потрепал меня по голове, а потом сказал:

— А теперь запомни ещё одну мудрость. Мне её мой дед говорил. Царствие ему небесное. Он говорил так: «Нужно уметь всё делать… да не всё делать».

Я нахмурился:

— А это как?

— А вот так, — сказал дед. — Уметь — это хорошо. Это значит, ты разбираешься в деле. Ты знаешь, что и как. Но делать всё подряд — ума не надо. Иногда лучше помочь в чём-то одном, но хорошо. Как сейчас — ты помог мне. Не всю траву скосил, но попробовал. И это уже помощь.

Часть пятая. Командная работа

И тут дед забрал у меня косу и сказал:

— А хочешь помочь ещё больше? Возьми грабли и начинай сгребать скошенную траву в одну кучу. А я пока докошу то, что осталось. Потом вместе соберём.

Я обрадовался:

— А можно! Конечно!

Взял грабли и начал сгребать траву. Дедушка косил, я сгребал. Он двигался вперёд — я за ним. Он делает взмах — я подхожу. Трава ложится ровными рядками — я её сгребаю в кучу. Мы работали как одно целое!

Было весело! Жарко, потно, тяжело, но весело. Я смотрел на деда, он смотрел на меня, и мы улыбались. Без слов понимали друг друга.

Иногда мы менялись. Я брал косу — дед брал грабли. Он учил меня, я учился. Потом снова он косил, я сгребал. Так и проработали до самого обеда.

(дед улыбается)

И знаете, что я понял за это время? Когда ты работаешь один — всё тяжело. Когда ты работаешь с кем-то — всё делается легче. Потому что вы не просто делаете дело, вы — команда. Вы помогаете друг другу, вы подбадриваете, вы смеётесь, если что-то не получается. И время летит незаметно.

Часть шестая. После работы

К обеду мы скосили почти весь сад. Трава лежала ровными кучами, пахла свежестью, солнцем и летом. Мы сели на крыльцо, выпили воды. Дед посмотрел на меня и сказал:

— Ну, Ванька, ты сегодня молодец. Настоящий помощник. Первый раз косил — и уже как взрослый. Я горжусь тобой.

Я чуть от счастья не лопнул. Потом мы вместе пошли в дом, Хима Максимовна уже ждала нас с обедом. Картошка, жареные яйца, свежие помидоры с огорода. Мы ели и вспоминали, как я пытался косить, как коса летела вверх и в землю. Все смеялись, и я смеялся вместе со всеми.

А потом мы с дедом договорились: теперь каждое лето, пока я маленький, я буду помогать ему косить. Сначала — сгребать траву, потом — пробовать косить самому. И каждый год у меня будет получаться всё лучше и лучше.

(дед улыбается)

Так оно и было. Я вырос, научился косить не хуже деда. Но самое главное — я запомнил тот самый день. Когда мы работали вместе. Когда дед учил меня. Когда мы были командой.

Часть седьмая. Мораль

(дед ставит кружку, обводит внуков взглядом)

Ну а теперь, касатики, мораль. Она у этой истории — как всегда, простая, но важная.

(поднимает палец)

Первое. Любое дело сначала кажется сложным. Когда я первый раз взял косу, я думал: «Что там сложного? Раз-раз — и готово!» А оказалось — целая наука. Но если не бояться, если пробовать, если учиться — всё получится.

(стучит пальцем по столу)

Второе. Когда ты делаешь дело вместе — оно становится легче и веселее. Я мог бы один пытаться косить, мучиться, злиться. Но с дедом мы работали в команде. Он меня учил, я ему помогал. Мы менялись. И от работы осталось только хорошее воспоминание.

(дед улыбается)

И третье, самое главное. Помощь — это радость. Не только для того, кому помогают, но и для того, кто помогает. Я помог деду, но и сам получил удовольствие. Потому что видел, как он улыбается, как хвалит меня, как мы вместе отдыхаем потом за столом.

(дед подмигивает)

А дедова мудрость, которую он мне тогда сказал — «Нужно уметь всё делать, да не всё делать» — она мне потом в жизни очень пригодилась. Не берись за всё подряд, берись за то, что умеешь, или чему готов учиться. И делай это хорошо. А если нужно — позови на помощь. И сам помогай, когда можешь.

(дед встаёт, кряхтит, поправляет подтяжки)

Всё. Девятая сказка — конец. Чай допивайте, а я пойду во двор, посмотрю, не выросла ли трава. Хе-хе.

(уже из сеней слышно:)

И если кто-то из вас когда-нибудь возьмёт в руки косу — вспомните моего деда! И не махайте ей как саблей!

Конец девятой сказки

СОЛЬ, КЕРОСИН И МУДРОСТЬ

(Дед Иван сидит за столом, на этот раз он выглядит задумчивым. В руках он вертит старый солонку, будто вспоминая. Внуки смотрят с любопытством.)

(кашляет в кулак, улыбается)

Ну что, касатики… Десятая сказка. Сегодня я вам расскажу про то, как я однажды пошёл за солью и встретил бабу Маню. И как из обычной покупки получился целый урок жизни. Урок о том, что не всегда нужно хватать всё сразу.

(отхлёбывает чай, ставит кружку)

Слушайте сюда. Внимание. Потому что история эта — про жадность, про лень и про то, как важно уметь рассчитывать свои силы.

Часть первая. Поручение Химы Максимовны

Дело было летом, в самый жаркий день. Солнце пекло так, что даже куры спрятались в тень и не вылезали. Воздух стоял горячий, как из печки. Дышать тяжело.

Хима Максимовна хлопотала по хозяйству, готовила обед. И вдруг обнаружила, что соль закончилась. Совсем. Ни щепотки.

— Ваня! — крикнула она из кухни. — Ваня! Сходи на базар за солью! У нас ни грамма не осталось!

Я обрадовался: наконец-то какое-то дело, а не просто сидеть во дворе и скучать. Взял у Химы мелочь, сунул в карман и побежал.

Дорога до базара была недалёкой — минут двадцать пешком. Я дошёл быстро, купил соль в бумажном кульке, сунул в карман, и пошёл обратно.

Солнце припекало, я шёл не спеша, поглядывал по сторонам. Настроение было хорошее. Дело сделано, соль в кармане, можно возвращаться домой.

И тут я увидел её.

Часть вторая. Встреча с бабой Маней

Навстречу мне, по той же стороне дороги, шла баба Маня.

Её все знали. Жила она через три дома от нас, прямо на нашей улице. Старая женщина, сухонькая, с тросточкой, но очень бойкая. Говорят, в молодости она была первой красавицей в деревне, а теперь — просто упрямая старушка, которая всё делала по-своему.

Но сегодня я увидел её в таком виде, что чуть не остановился от удивления.

Баба Маня была нагружена, как вьючная лошадь. В одной руке — бидончик с керосином. Тяжёлый, железный, доверху налитый. В другой — трость. А через плечо перекинута огромная сумка, доверху набитая пакетиками и свёртками. Сумка была такой тяжёлой, что баба Маня сгибалась под её весом почти пополам. Она шла, кряхтела, останавливалась каждые несколько шагов, переводила дух и снова шла.

(дед изображает, как шла баба Маня)

Я просто рот открыл от удивления.

— Баба Маня! — говорю. — Вы что же это так нагрузились? Это ж сколько вы всего накупили!

Она остановилась, вытерла пот со лба, тяжело вздохнула:

— Ах, Ванюшка! Пришлось закупиться. На неделю вперёд, а то и на две. Чтоб второй раз не ходить. Ноги-то у меня уже не те, тяжело ходить.

— Так зачем же вы столько взяли, если тяжело? — спросил я.

Она только махнула рукой:

— А что делать? Всё нужно. И крупа, и сахар, и мука, и мыло. И керосин — вон бидончик. А потом ещё и хлеб в другом месте взяла. Вот и набралось.

Я посмотрел на неё, посмотрел на сумку, на бидончик. И мне стало её жалко.

— Баба Маня, — говорю. — Давайте я вам помогу. Давайте понесу хоть что-то.

Она замялась:

— Ой, Ванюшка, неудобно как-то. Ты же маленький ещё.

— Я уже большой! — сказал я гордо. — Давайте помогу!

Часть третья. Помощь по дороге

Баба Маня подумала, потом кивнула:

— Ну, давай, коли не боишься. Возьми бидончик с керосином и мой кулёк с солью… Ой, погоди, у тебя же свой есть! Ну, тогда возьми бидончик и одну ручку от этой сумки. Вторую я сама понесу. Вместе легче будет.

Я взял бидончик — ой, тяжёлый! Железный, холодный, с ручкой, которая врезалась в ладонь. Потом взял одну ручку от сумки. Баба Маня взяла вторую. И мы пошли.

Идём, значит, вдвоём, сумка между нами, как на качелях. Я с одной стороны, баба Маня — с другой. Она опирается на трость, я стараюсь идти в ногу, чтобы сумка не перекашивалась.

Идём. Молчим сначала. Потом баба Маня начала разговор:

— Жарко сегодня, Ванюшка, — говорит. — Прямо как в печке. Хорошо, что ты мне помогаешь. А то бы я совсем пропала.

— А вы не могли бы завтра сходить? — спросил я. — Или послезавтра? Зачем всё сразу?

Она покачала головой:

— Ах, Ванюшка, молодой ты ещё. Не понимаешь. Когда я иду на базар — я всё беру. Чтобы потом не ходить. Ноги-то старые, болят. На дорогу тратиться надо. Лучше уж раз сходить — и всё.

Я хотел сказать что-то, но промолчал. Смотрел по сторонам, чтобы отвлечься от тяжести. А вокруг было красиво. Голубое небо, пушистые облака плывут медленно, как большие ватные комки. Где-то птицы поют. Пахло цветами и нагретой землёй.

— Смотрите, баба Маня, — говорю. — Какие облака красивые. Как барашки.

Она подняла голову:

— И правда. Красивые. Давно я на небо не смотрела. Всё вниз смотрю, на дорогу. Чтобы не споткнуться.

Так мы и шли. То про погоду говорили, то про облака, то про цветы в палисадниках. И даже не заметили, как дошли до нашей улицы.

Часть четвёртая. У калитки бабы Мани

Мы остановились у её калитки. Баба Маня опустила свою часть сумки на землю, выпрямилась, тяжело вздохнула:

— Ну, Ванюшка, спасибо тебе огромное. Если бы не ты — я бы, наверное, где-нибудь упала от такой тяжести. И померла бы прямо на дороге. А так — донесли.

И засмеялась. Но я почему-то не засмеялся. Мне стало грустно. Стою и смотрю на неё. Потом отдал бидончик, попрощался и пошёл домой.

Иду, а в голове её слова крутятся: «Померла бы прямо на дороге». И я думаю: «А ради чего? Ради каких-то покупок? Ради муки и сахара? Ради керосина? Неужели это стоит её жизни?»

Я пришёл домой, отдал соль Химе Максимовне, сел за стол и задумался.

Часть пятая. Разговор с дедом

Хима Максимовна увидела, что я задумчивый, но ничего не спросила. Она знала: если я хочу — сам расскажу.

А вечером, когда мы сели ужинать, Иван Андреевич, дед мой, глянул на меня поверх очков и говорит:

— Ну, Ванька, чего такой хмурый? Что случилось?

Я вздохнул, положил ложку и сказал:

— Дед, я сегодня помог бабе Мане донести покупки с базара до дома. Она так нагрузилась, что еле шла. Я помог, донесли. А когда мы дошли до калитки, она сказала: «Если бы не ты, я бы упала и померла». И вот я думаю… Ради чего? Зачем ей нужно было столько покупок, что она готова умереть, чтобы их донести? Она же старая, ей тяжело. Но она сама всё это купила, сама нагрузилась, сама понимала, сколько ей идти. Почему она жизнь и здоровье ставит ниже, чем мука и керосин? Я не понимаю.

(дед улыбается)

Дед сначала молчал. Смотрел на меня. Потом в глазах у него появилась улыбка. Он был серьёзным, но я видел — он доволен. Он гордится мной.

— Ванька, — сказал он негромко. — Я тебе скажу так. Мудрость — она не от прожитых лет появляется. Есть люди, которые до ста лет живут и так и не умнеют. А есть такие, как ты, — в десять лет уже задумываются о таких вещах. Это меня очень радует. Ты — мудрый.

Я покраснел от гордости, но продолжал слушать.

— И ты прав, — продолжил дед. — Баба Маня сделала ошибку. Она хотела всё сразу. Это жадность. Жадность купить всё и сразу. И лень. Лень второй раз сходить. Она думала: «Схожу один раз — и хватит». А в итоге чуть не надорвалась. Хорошо, что ты рядом оказался. Но она не поняла главного: нельзя ставить покупки выше своей жизни. Никакая мука, никакой сахар, никакой керосин не стоят твоего здоровья.

(дед понижает голос)

Ты хорошо сделал, что помог. Но было бы в сто раз лучше, если бы она сама поняла, что так нельзя. Чтобы она подумала: «А надо ли мне всё это сегодня? Может, часть купить завтра? Может, попросить кого-то помочь?» Но если она всю жизнь прожила и не поняла этого — она уже не поймёт. Старых людей не переделаешь. Ты можешь помочь им, но научить — уже нет.

Дед потрепал меня по голове, и я почувствовал, как тепло разливается по всему телу. Не от жары, а от того, что дед меня хвалит. От того, что он мной гордится.

— Главное, — сказал он, — что ты сам понял эту мудрость. И запомнил. И другим будешь рассказывать.

Я кивнул и улыбнулся.

Часть шестая. Что я понял

С тех пор я часто вспоминал тот день. Каждый раз, когда видел бабу Маню, я думал: «Поняла ли она что-то? Стала ли ходить на базар реже и носить меньше?» Не знаю. Она так и осталась старой и упрямой.

Но я — запомнил. Я понял, что нельзя хватать всё сразу. Что нужно рассчитывать свои силы. Что иногда лучше сделать два дела понемногу, чем одно, но с риском для жизни.

(дед улыбается)

И ещё я понял, что помощь — это хорошо. Но ещё лучше — научить человека помогать себе самому. Если бы я мог объяснить бабе Мане, что так нельзя, что нужно беречь себя — было бы ещё лучше. Но иногда люди не хотят слушать. И это их выбор.

Часть седьмая. Мораль

(дед ставит кружку, обводит внуков взглядом)

Ну а теперь, касатики, мораль. Она у этой истории — как всегда, простая, но важная.

(поднимает палец)

Первое. Не ленитесь. Если вы знаете, что вам тяжело тащить всё сразу — разделите на два раза. Сходите сегодня за одним, завтра — за другим. Это не стыдно. Это умно.

(стучит пальцем по столу)

Второе. Не жадничайте. Жадность заставляет людей брать больше, чем они могут унести. И в итоге они страдают. А могли бы взять меньше, но с удовольствием.

(дед улыбается)

И третье, самое главное. Рассчитывайте свои силы. Перед тем как что-то сделать — подумайте: «А смогу ли я? А не надорвусь ли? А не будет ли мне потом плохо?» Если вы чувствуете, что не осилите — попросите помощи. Или отложите часть на потом.

(дед подмигивает)

Жизнь — она одна. А покупки — они никуда не убегут. Мука подождёт до завтра. Сахар подождёт. Даже керосин подождёт. А здоровье — оно не ждёт. Если надорвёшься — потом долго лечиться будешь. Так что думайте головой, детки. Голова — она для того и дана.

(дед встаёт, кряхтит, поправляет подтяжки)

Всё. Десятая сказка — конец. Чай допивайте, соль не пересаливайте, и помните: лучше сделать два раза, чем один, но с риском для жизни.

(уже из сеней слышно:)

И если увидите бабу Маню — передайте ей привет! И скажите, что Ванька до сих пор её помнит!

Конец десятой сказки

САРАЙСКИЕ ХИТРОСТИ

(Дед Иван сидит за столом, на этот раз он выглядит особенно довольно. Перед ним — тарелка с оладьями, и он с наслаждением макает их в вишнёвое варенье. Внуки смотрят с любопытством.)

(кашляет в кулак, улыбается)

Ну что, касатики… Одиннадцатая сказка. Сегодня я вам расскажу про то, как я однажды чуть не перепутал все закатки в сарае. И как из этого получилась целая система. Система, которая потом сэкономила нам кучу времени и нервов.

(отхлёбывает чай, ставит кружку)

Слушайте сюда. Внимание. Потому что история эта — про порядок, про находчивость и про то, что иногда самая простая идея может изменить жизнь.

Часть первая. Поручение Химы Максимовны

Был обычный летний день. Солнце припекало, в саду уже поспевала вишня, и Хима Максимовна решила, что к вечеру нужно подать что-то особенное.

— Ваня! — крикнула она из кухни. — Сходи-ка в сарай! Принеси банку вишнёвого варенья! Я оладьи хочу испечь!

Я обрадовался. Оладьи! Это же вкуснотища! Пышные, румяные, с маслом и вареньем — пальчики оближешь. Я вскочил, и побежал в сарай.

Но сарай у нас был, я вам скажу, не простой. Целый лабиринт. Три комнаты, одна за другой.

(дед поднимает палец)

Первая комната — самая большая. Там всякие инструменты: мотыги, грабли, лопаты, тяпки. Всё, что нужно для огорода. Всё на стенах висит, аккуратно, по-хозяйски.

Вторая комната — проходная. Там печка стояла, дрова лежали, картошка в ящиках, бочки старые с кормами для животных. И всякая всячина по мелочи.

А третья — самая дальняя. Вот туда-то Хима и прятала все свои закатки. Там и банки с вареньем, и соленья, и соки, и компоты. И ещё там кое-какой инструмент Ивана Андреевича лежал — самый ценный, который он подальше от чужих глаз запрятал.

Я вошёл в первую комнату. Пахло деревом, сухой травой и немного керосином. Прошёл во вторую. Там пахло картошкой и дровами. А вот в третью я заходил не часто — она казалась мне самой таинственной. Там было темновато, даже в солнечный день, и пахло там... ну, как в погребе. Землёй, прохладой и ягодами.

Часть вторая. Поиски в сарае

Я зажёг лампу — старую керосиновую, которая висела у входа — и начал осматривать полки.

На нижней полке стояли банки с закатками. Рядами. Одна к одной. Я пригляделся.

Надписи? Нет. Ни одной. Просто банки, и всё.

Сначала я взял одну. Светлая, почти прозрачная. Открыл, понюхал — пахнет соком берёзовым. Нет, не варенье.

Поставил обратно. Взял другую. Красная, густая. Я обрадовался: «Вот оно, вишнёвое!» Но присмотрелся — банка была с помидорами! Красными, в собственном соку. Тоже полезно, но Хима просила варенье.

(дед усмехается)

Я взял третью. Там лежали огурцы. Я потряс банку — они плавали в рассоле. Но какие? Солёные? Малосолёные? А может, уже квашеные? Я же не знаю!

Я начал перебирать банки. Вот варенье! Только... янтарное, светлое. Яблочное? Или алыча? Баба Глаша нас когда-то угощала алычовым вареньем — оно тоже светлое. А может, это грушевое? А может, яблоки из тех, что растут за сараем — «белый налив», они дают светлый цвет.

(дед разводит руками)

Я стоял посреди сарая, в руках — банка с чем-то светлым, и думал: «Что же мне делать? Ну как я узнаю?» Я даже на свет её поднимал — как будто это могло помочь. Нет, всё равно непонятно.

И тут я услышал шаги. Это Иван Андреевич, дед мой, шёл с огорода. Он нёс мотыгу — видно, боролся с сорняками на передовой.

Зашёл в сарай, увидел меня, удивился:

— Ты чего тут, Ванька, в темноте сидишь? Как сова?

— Варенье ищу, — говорю. — Хима Максимовна просила вишнёвое. А я не могу найти. Тут их столько — и все без надписей. И все похожие. И я не знаю, что из них вишнёвое.

Дед усмехнулся, поставил мотыгу к стене, вытер руки о штаны и подошёл.

— Ну, показывай, что там у тебя.

Часть третья. Дед находит варенье

Я показал ему ту банку, которую держал в руках.

Дед взял её, повертел, посмотрел на свет, понюхал. Потом поставил обратно и взял другую.

— Это варенье из яблок «антоновка», — сказал он уверенно. — Хима его в прошлом году варила. Светлое, прозрачное, с дольками. Дальше.

Он перебирал банки. Вот огурцы — он их тоже определил: «Солёные, не малосолёные. Видишь, чеснок крупный плавает? Это у нас для супа, для солянки».

Я смотрел на него с уважением. Он знал всё!

— А это, — сказал он, взяв ещё одну банку, — это варенье из сливы. Наша, синяя. Ты её ел, помнишь? Тёмное, густое.

Всё это было здорово. Но вишнёвого всё не было.

Дед подошёл к краю полки, прищурился, и вытащил маленькую банку. Почти с ладонь. Тёмно-красную, густую, и на дне — маленькие, едва заметные горошинки.

— Вот оно, — сказал дед. — Вишнёвое. Смотри, Ванька. У него цвет красный, сочный, в отличие от помидоров. И вишенки видны — мелкие такие, шарики.

Я пригляделся. И правда! На дне банки, в густой тёмно-красной массе, виднелись маленькие круглые ягодки. Они почти сливались с сиропом, но, если присмотреться — были видны.

— А как ты определил, что это вишня, а не, скажем, чёрная смородина? — спросил я.

— По запаху, — сказал дед. — Вишня — она с кислинкой, с ароматом. А смородина — она более тёрпкая. И ягоды у вишни крупнее, а смородина поменьше.

— Ух ты! — сказал я. — А я бы никогда не догадался. И вообще, дед, а как ты всё это запоминаешь? Ты же все знаешь, где что лежит!

Дед засмеялся:

— Я, Ванька, не всё знаю. Вот та банка с алычой — я не уверен. Может, алыча, может, яблоки. Хима варит всё, я не всё запоминаю. Так что я тоже путаюсь.

— Даже ты? — удивился я.

— Даже я, — сказал дед. — Вон та, третья с краю — я вообще не знаю, что там. Может, компот из груш, а может, просто вода с сахаром. Бабка иногда, бывает, что-то закатает и даже мне не говорит. Ладно, пошли к ней.

Мы взяли найденную банку с вишнёвым вареньем и пошли в дом.

Часть четвёртая. Оладьи и разговор за столом

Когда мы пришли, Хима Максимовна уже стояла у печки. Она замесила тесто, и на сковороде шипели оладьи. Пышные, золотистые, с румяной корочкой. Пахло так, что у меня слюнки потекли.

— Нашли? — спросила она, обернувшись на скрип двери.

— Нашли, — сказали мы хором.

Я протянул ей банку. Она посмотрела, кивнула:

— Правильно. Вишнёвое. Молодцы.

Мы сели за стол. Хима поставила огромную тарелку с оладьями. Они были пышные, как булочки! Воздушные, мягкие, и от них поднимался пар. Я взял один, макнул в вишнёвое варенье — и чуть язык не проглотил.

(дед прикрывает глаза от удовольствия)

Эх, какие это были оладьи! Таких сейчас не делают. А если и делают — то не так. Только Хима Максимовна умела их готовить. В тесто она добавляла секрет — я так и не узнал, какой. Говорила: «Это бабушкин секрет». И молчала.

Мы ели, молчали. Вкусно было, хоть и без слов.

Но я всё думал. Всё вертелось в голове: сарай, банки, путаница. И меня это не отпускало.

И я, наконец, решился. Отложил оладушек, взял чай, отпил глоток и говорю:

— Баб Хим, а можно я у тебя кое-что спрошу?

— Спрашивай, — сказала она, наливая чай деду.

— Я сегодня искал варенье, искал — и не нашёл. Только с дедом нашли, и то он сам сказал, что не всё знает, что где лежит. А вот что, если мы будем подписывать банки?

(дед улыбается)

Хима подняла бровь:

— Подписывать?

— Ну да, — говорю. — Просто вешать на банку маленькую бумажку и писать, что внутри. Бумажку на веревочке и обмотать вокруг горлышка банки. Такую вот бирку. Например: «Варенье вишнёвое, закатано в июле 1948 года». Или «Огурцы, малосольные, закатаны в августе 1947». Или «Берёзовый сок». Чтобы не гадать. И чтобы испортившееся не съесть случайно.

(дед кивает)

Иван Андреевич посмотрел на Химу Максимовну. Хима Максимовна посмотрела на Ивана Андреевича. Они переглянулись — и оба улыбнулись.

— Ай, Ванька! — сказал дед. — Ай да умник! Весь в меня!

— И правда, — добавила Хима, качая головой. — Мы столько лет мучились, гадали, а мальчишка десяти лет взял и придумал. Умница!

Я покраснел от гордости.

— И как мы раньше не додумались? — сказал дед. — Хима, а ведь он прав! Удобнее же будет. И найдём быстро, и знать будем, что уже долго лежит — надо на стол ставить, пока не испортилось.

— Давай так и сделаем, — согласилась Хима. — С завтрашнего дня все новые закатки будем подписывать. И старые тоже. Потихоньку, как руки дойдут.

Так и порешили.

Часть пятая. Что было потом

И знаете, с того дня всё изменилось.

Каждую новую закатку — будь то варенье, компот, солянка, огурцы, помидоры или просто сок — мы сразу подписывали. Хима Максимовна вырезала маленькую бумажку, писала название и дату. Делала две дырочки в этой бумажке и обматывала вокруг банки.

(дед улыбается)

Стало так удобно! Я теперь мог зайти в сарай, взять любую банку и сразу знать, что там. Никаких гаданий: «Это яблоко или алыча?» или «Солёные огурцы или малосольные?».

А главное — мы стали быстрее находить то, что уже долго лежало. Хима говорила: «Ой, эта банка уже два года стоит. Надо её съесть, пока не испортилась». И мы её ставили на стол, и всё шло в дело. Ничего не пропадало!

(дед смеётся)

Я даже гордился немного. Это ведь моя идея! Мне тогда было лет десять, а я уже что-то полезное придумал. Дед потом говорил:

— Смотри, Ванька, какой ты у нас головастый! Придумал вещь, которая нам всю жизнь облегчила.

И я запомнил это чувство: когда твоя идея помогает людям, которые тебя любят.

Часть шестая. Мораль

(дед ставит кружку, обводит внуков взглядом)

Ну а теперь, касатики, мораль. Она у этой истории — как всегда, простая, но важная.

(поднимает палец)

Первое. Если вы видите, что что-то неудобно, — не молчите. Не терпите, не привыкайте, не думайте: «А вот так у всех». Думайте: «Как это можно улучшить?» Иногда самая простая идея — как бумажка с названием — может изменить всё.

(стучит пальцем по столу)

Второе. Не бойтесь предлагать. Даже если вы маленькие. Даже если вам кажется, что ваша идея глупая. Я тогда был пацаном, а мою идею приняли и похвалили. Она прижилась и работала всю жизнь. Так что не стесняйтесь, говорите, предлагайте.

(дед улыбается)

И третье, самое главное. Улучшая жизнь себе, вы улучшаете жизнь и тем, кто рядом. Мы подписали банки — и нам стало легче. И Химе легче, и деду легче, и мне легче. Все выиграли. И варенье никуда не пропадало.

(дед подмигивает)

Так что, детки, если видите, что можно сделать лучше — не ждите, делайте. И мир вокруг станет чуточку добрее и удобнее. Даже если это просто маленькая бумажка на банке.

(дед встаёт, кряхтит, поправляет подтяжки)

Всё. Одиннадцатая сказка — конец. Оладьи допивайте, варенье не забудьте, и помните: порядок — он не только в сарае, но и в голове.

(уже из сеней слышно:)

А завтра я вам расскажу, как мы однажды чуть не сожгли баню. Или как я в первый раз пробовал пирог по-брановичски. Какую хотите?

Конец одиннадцатой сказки

ПИРОГ ПО-БРАНОВИЧСКИ

(Дед Иван сидит за столом, на этот раз он выглядит особенно задумчивым и тёплым. Перед ним — кружка чая, а в руках он держит старую пожелтевшую бумажку с рецептом. Внуки смотрят с любопытством.)

(кашляет в кулак, улыбается)

Ну что, касатики… Двенадцатая сказка. Сегодня я вам расскажу про то, как мы однажды нашли забытый рецепт. И как из обычного пирога получилась целая история. История про традиции, про память и про то, как еда может быть не просто едой, а посланием из прошлого.

(отхлёбывает чай, ставит кружку)

Слушайте сюда. Внимание. Потому что история эта — про корни, про семейные рецепты и про то, что иногда самое ценное хранится не в сундуках, а в старых блокнотах.

Часть первая. Загадка на кухне

Был обычный летний день. Солнце уже поднялось, но в доме было прохладно. Я зашёл на кухню и увидел странную картину.

Хима Максимовна сидела за столом. Перед ней — старый потёртый блокнот в клеёнчатой обложке. Она его листала, хмурилась, что-то бормотала под нос, и снова листала. На столе лежали очки, которые она иногда надевала для чтения.

Я налил себе воды из кувшина, сел напротив и говорю:

— Баб Хим, ты чего такая задумчивая? Что ищешь? Может, я помогу? Я же грамотный, читать умею!

Хима подняла голову, улыбнулась:

— Спасибо, внучек, я и сама вижу. Ищу вот рецепт. Нашего брановичского пирога. Понимаешь, Ваня, в каждом месте есть свои традиции и своя история. Неповторимая.

(дед поднимает палец)

Вот если взять наш город Слуцк, то у нас есть такие уникальные блюда: «Бабка по-слуцки», «Колбаски по-слуцки», «Капуста по-слуцки». Но это в целом по городу. А у нас, в нашей деревне Брановичи, есть свой рецепт. Называется «Пирог по-Брановичски».

Хима вздохнула, перевернула страницу:

— Я помню его немного по памяти, но не уверена во всех ингредиентах. Где-то он был записан, да найти не могу.

(дед усмехается)

И тут — о чудо! — она перевернула очередную страницу, и из блокнота выпала маленькая бумажка. Сложенная вчетверо, пожелтевшая от времени.

Хима наклонилась, подняла её, развернула — и её лицо озарилось счастливой улыбкой.

— Вот он! — сказала она. — Отдельно лежал! Ну и ну! А я его искала по всему дому!

Я подошёл поближе, заглянул через плечо. На бумажке мелким, аккуратным почерком было написано что-то длинное. Я увидел слова «мука», «сметана», «творог», «яблоки» …

— Ого! — сказал я. — Какой сложный рецепт!

Хима усмехнулась:

— Да, не на каждый день. Мы его только на праздники печём. И будет у нас скоро праздник — у соседа нашего, дяди Ивана Кажана. Он дом новый наконец-то достроил. Общими силами ему помогали. И Иван Андреевич у него часто был, помогал. Так он новоселье справлять скоро будет. И от нас ему будет на стол наш пирог традиционный. Так заведено у нас.

(дед улыбается)

Вот тебе и задание, Ваня: пойди в сарай и принеси мне сушёного донника. Это наше секретное растение, только у нас в Брановичах его в пирог добавляют. Хорошее растение, красивое и полезное. Ты его наверняка видел — высокое такое, с жёлтыми веточками. Оно в третьей комнате в сарае, на крючке висит. Неси сюда!

Часть вторая. Секретный ингредиент

Я побежал в сарай. Третья комната, где хранились закатки и инструменты, была мне уже знакома по прошлому приключению. Я огляделся и увидел на крючке, рядом с пучками сухих трав, связку жёлтых, чуть пушистых веточек. Они пахли сладко и немного терпко.

Я снял их, понюхал. Запах был приятным — летним, солнечным.

Вернулся на кухню, протянул донник Химе:

— Вот, баб Хим. Принёс.

Она взяла связку, улыбнулась:

— Молодец, Ваня. А теперь — будем готовить!

(дед потирает руки)

И началось самое интересное!

Часть третья. Готовим вместе

Хима достала миску, отмерила муку, сметану, яйцо. Я стоял рядом и смотрел.

— Давай-ка, Ваня, помоги мне, — сказала она. — Месить тесто будешь?

— А можно? — обрадовался я.

— Можно. Только руки мой сначала.

Я вымыл руки, и Хима вывалила на стол тесто. Мягкое, эластичное, тёплое. Я начал его месить. Сначала неуклюже, пальцы прилипали, тесто расползалось в разные стороны. Но Хима подсказывала:

— Не торопись. Складывай его пополам, потом отжимай. Вот так.

(дед показывает, как месили тесто)

Я старался. Тесто постепенно становилось гладким, переставало липнуть к рукам. Хима кивала:

— Молодец! Хорошо получается.

Потом мы занялись начинкой. Я чистил яблоки — кислые, зелёные, «белый налив». Хима резала их мелко и тушила с водой. Потом разминала вилкой в пюре.

— Добавляй творог, — говорила она. — И мёд. И не забудь донник! Это главное!

Я добавил щепотку сушёного донника. Творог смешался с яблоками, мёд растёкся, и начинка загустела. Пахло невероятно — яблоками, мёдом, травами.

— Теперь тесто, — сказала Хима.

Я раскатал тесто в лепёшку. Получилось кривовато, не совсем ровно. Хима засмеялась:

— Ничего, Ваня. Главное — с любовью. А форма придёт с опытом.

Мы перенесли тесто на противень, смазанный салом, присыпанный мукой. Сформировали бортики. Я выложил начинку ровным слоем.

— Ну вот, — сказала Хима, глядя на будущий пирог. — Почти готово. Теперь самое главное.

Часть четвёртая. Щит и крыло

Хима достала чистую сухую палочку — тонкую, заострённую.

— Смотри, Ваня. Сейчас я сделаю знак. Это наша особая метка. Щит и крыло.

Она наклонилась над пирогом и стала аккуратно процарапывать на верхнем слое начинки. Сначала контур большого щита. Потом внутри него — одно крыло. Медленно, уверенно, линия за линией.

Я смотрел, затаив дыхание. Когда она закончила, я спросил:

— А что это значит? Почему щит и крыло?

Хима отложила палочку, вытерла руки и сказала:

— Это наша история, Ваня. Наша деревня Брановичи — она от слова «бронь», что значит оружие. Здесь в старину жили умельцы, которые ковали оружие. Они умели постоять за себя. А над их домами парил дух древнего Слуцка, на гербе которого — крылатый конь, Пегас.

И вот родился этот знак: щит с одним крылом. Щит — защита. Крыло — полёт, свобода. Вместе они значат, что даже в самые тяжёлые годы человек остаётся и воином, и творцом.

(дед говорит серьёзно, с уважением)

Я слушал, открыв рот. Никогда не думал, что обычный пирог может быть чем-то большим. А он — целая история!

— Теперь в печь! — сказала Хима.

Часть пятая. Маленький пирог

Мы поставили пирог в печь. Но не в большую, а в маленькую, потому что пирог был небольшим.

— Почему мы не сделали большой? — спросил я. — Ведь для дяди Ивана нужен большой.

Хима улыбнулась:

— Это тренировка, Ваня. Мы сейчас попробуем, освежим вкус. А заодно ты впервые попробуешь наш брановичский пирог. Всё правильно. Сейчас у нас много ингредиентов нету, так что маленький — самое то.

Мы ждали. Из печи доносился вкусный запах. Я уже начал притопывать от нетерпения.

Наконец Хима достала противень. Пирог был румяным, с золотистой корочкой. И на нём — чёткий рисунок! В углублениях, которые Хима процарапала, задержался сок, и знак щита с крылом проявился тёмным узором. Красиво! Как вышивка!

— Ну, — сказала Хима. — Пусть немного остынет.

Часть шестая. Вечер за столом

Вечером пришёл с огорода Иван Андреевич. Усталый, пропахший землёй и травой. Он зашёл на кухню, увидел на столе маленький румяный пирог и удивился:

— О! Это что же такое? У нас сегодня праздник? Мы же пирог по-Брановичски только на большие праздники печём!

Я засмеялся:

— Это тренировка! Для дяди Ивана Кажана! Новоселье скоро! Мы с бабой Химой репетировали!

Хима разлила чай по кружкам. Иван Андреевич сел за стол, мы втроём уселись рядом.

Хима порезала пирог на три части. Не на много — на три. Потому что он был маленьким.

Я взял свой кусочек. Тёплый, с золотистой корочкой, с запахом яблок, мёда и той самой травы — донника. Откусил.

И замер.

(дед прикрывает глаза от удовольствия)

Это было… невероятно! Тесто — мягкое, рассыпчатое. Начинка — сладкая, с лёгкой кислинкой, с ароматом, которого я никогда раньше не пробовал. Это был вкус детства, вкус лета, вкус чего-то по-настоящему родного.

— Ну как? — спросила Хима, глядя на меня с волнением.

Я хотел сказать «вкусно», но вместо этого сказал:

— Баб Хим… это самый вкусный пирог в моей жизни!

Иван Андреевич усмехнулся, откусил свой кусок и кивнул:

— Хима, ты как всегда! Даже тренировочный пирог — как праздничный!

Хима покраснела от удовольствия.

Мы пили чай, ели пирог и болтали. Вспоминали Брановичи, вспоминали, как раньше собирались всей деревней. Было тепло и уютно, как никогда.

Часть седьмая. Новоселье

А через неделю было новоселье у дяди Ивана Кажана. Пирог по-Брановичски пекла Хима Максимовна уже настоящий — большой, на весь стол. Я помогал ей, как мог. Месил тесто, чистил яблоки, подавал посуду.

Когда мы пришли в новый дом, я сразу понял: праздник будет знатный. Столы ломились от угощений, гости шумели, смеялись. А в центре стола стоял наш пирог! Большой, румяный, с золотистым рисунком — щитом и крылом.

Все восхищались:

— Ой, Хима! Опять ты нас удивила! — А это что за знак такой на пироге? — Я такого не пробовал! Расскажи, как готовила!

Хима Максимовна улыбалась и, скромно опустив глаза, говорила:

— Это наша семейная история. Я её теперь внуку передала. Он тоже умеет теперь месить тесто!

Я гордился, как никогда.

(дед улыбается)

И дядя Иван Кажан подошёл, хлопнул меня по плечу:

— Ну, Ванька, помогаешь бабке? Молодец! Будешь большим человеком!

Часть восьмая. Мораль

(дед ставит кружку, обводит внуков взглядом)

Ну а теперь, касатики, мораль. Она у этой истории — тёплая и важная.

(поднимает палец)

Первое. Традиции и истории, которые ваши дедушки и бабушки делали — не всегда скучные. Иногда они — очень вкусные. Вот как наш пирог по-Брановичски. В нём и память, и любовь, и история целого рода.

(стучит пальцем по столу)

Второе. Вдвойне приятно, когда ты ешь этот пирог или даже просто готовишь его. Ты думаешь: вот мой дед, царствие ему небесное, тоже его ел. И бабка Хима вспоминается, как она готовила. И чувствуешь связь времён. И понимаешь — ты не один. Ты часть чего-то большего.

(дед улыбается)

И третье, самое главное. Не забывайте родственных связей. Берегите их. Записывайте рецепты, запоминайте истории, передавайте их своим детям. Потому что, когда уходит человек, уходит и память. А если вы её записали — она остаётся. Как этот рецепт. Лежал в блокноте, ждал своего часа.

(дед подмигивает)

Так что, детки, если ваши бабушки что-то вкусное готовят — садитесь рядом, смотрите, запоминайте. И записывайте. И однажды вы тоже сможете испечь пирог, который расскажет вашим детям целую историю.

(дед встаёт, кряхтит, поправляет подтяжки)

Всё. Двенадцатая сказка — конец. Чай допивайте, пирог нарезайте, и помните: традиции — они живут, пока мы их помним.

(уже из сеней слышно:)

А завтра я вам расскажу, как мы с дедом капусту поливали! Хотите?

Конец двенадцатой сказки

КАПУСТНАЯ ИСТОРИЯ

(Дед Иван сидит за столом, на этот раз он выглядит особенно довольным. Перед ним — кружка чая, а за окном — летний пейзаж. Внуки смотрят с любопытством.)

(кашляет в кулак, улыбается)

Ну что, касатики… Тринадцатая сказка. Сегодня я вам расскажу про то, как мы однажды чуть не потеряли всю капусту из-за жары. И как из этой беды родилась отличная идея. Идея, которая потом нам помогала много лет.

(отхлёбывает чай, ставит кружку)

Слушайте сюда. Внимание. Потому что история эта — про труд, про находчивость и про то, что даже из самой большой неприятности можно извлечь пользу.

Часть первая. Жара

Было лето. Но не просто лето, а самое настоящее пекло! Солнце палило так, что даже птицы не пели — прятались в тени и молчали. Воздух стоял горячий, как из печки. Дышать тяжело. Хоть стой, хоть падай — всё равно жарко.

Мы, люди, как-то пережили эту духоту. Сидели в доме, открывали окна, пили холодный квас. Но вот нашим посадкам на огороде было совсем плохо. Земля растрескалась, листья поникли, а капуста... Ох, капуста просто умирала.

(дед вздыхает)

И вот в одно утро, когда солнце ещё только-только вставало и было немного прохладнее, Иван Андреевич, дед мой, вернулся с хозяйского обхода своих владений. Он обошёл огород, посмотрел на грядки, покачал головой и зашёл на кухню.

Сел за стол, вытер пот со лба и говорит:

— Слушайте, Ваня, Хима. Дела у нашей капусты плохи. От жары совсем завянет скоро. Нужно что-то делать, или ничего не вырастет.

Хима Максимовна ахнула:

— Это ж как без капусты? Это не суп сварить, не лечо закатать! Господи помилуй!

(дед усмехается)

Я сидел за столом, слушал и переживал. Капуста — это же наша еда на всю зиму! Без капусты — как без хлеба.

Иван Андреевич продолжал:

— Нужно будет поливать. Хоть путь от колодца до грядок не близкий. Колодец у нас в самом начале участка, у калитки. А грядки капусты — почти в самом конце, где побольше свободного места, где яблони не мешают и не перекрывают солнечный свет.

(дед разводит руками)

Ну что поделать? Будем работать. Так, Вань? — и дед посмотрел на меня.

Я кивнул и сказал твёрдо:

— Не дадим пропасть капусте!

Часть вторая. Завтрак перед работой

В то утро мы завтракали яичницей с жареным луком. Просто объедение, а не еда! Я сейчас вспоминаю — и слюнки текут. Золотистый лук, яйца, поджаренные до румяной корочки, и свежий хлеб. Просто, вкусно, по-домашнему.

(дед прикрывает глаза)

А может, оно оттого было таким вкусным, что всё в детстве таким кажется? Когда ты маленький, а вокруг тебя твои родные, и ты чувствуешь себя в безопасности. Может, яичница была обычная, а вот тепло от родных людей делало её необыкновенной.

(дед улыбается)

Ладно. Поели, и пошли работать.

Часть третья. Как мы поливали

Мы поделили работу. Иван Андреевич взял на себя самое тяжёлое — носить полные вёдра. А я — помогал.

У колодца я набирал воду. Опускал ведро на верёвке вниз, ждал, пока оно наполнится, и поднимал. Потом переливал воду в два ведра: одно — полное, другое — наполовину. Полное нёс дед, потому что он сильнее. А наполовину — я. И так мы ходили от колодца до капустных грядок и обратно. Снова и снова.

(дед показывает, как они ходили)

Когда мы доходили до грядок, ставили вёдра на землю. Там нас уже ждали жестяные кружки. Мы брали их, черпали воду и поливали капусту. Поливали аккуратно, под корень, чтобы вода не попала на листья — иначе солнце могло их обжечь.

Первый заход. Второй. Третий. Потом десятый. Потом пятнадцатый. Мы устали, потели, но не сдавались. Капуста должна была выжить!

И на семнадцатом заходе случилось нечто неожиданное.

Часть четвёртая. Пустое ведро

Я опустил ведро в колодец. Колодец был глубокий — вода там была далеко внизу. Ведро опускалось на верёвке, и я всегда слышал характерный всплеск, когда оно касалось воды. «Плюх!» — и можно поднимать.

Но в этот раз всплеска не было. Тишина.

Я нахмурился. «Странно, — подумал я. — Может, я не опустил до конца?»

Я начал поднимать ведро. Но оно было лёгкое! Намного легче, чем обычно. Я вытащил его и заглянул внутрь. Там было... полведра грязи! Мутной, илистой, с песком и какими-то соринками.

(дед смеётся)

В этот момент подошёл Иван Андреевич. Увидел моё лицо, заглянул в ведро и засмеялся:

— Ого! Вот это мы с тобой поработали! Всю воду из колодца вычерпали!

Я стоял с открытым ртом. Как так? Мы вычерпали целый колодец?

— Даа, — сказал дед, вытирая пот. — Не ровен час. В такую жару и под землёй воды мало. Вот и закончилась. Ну, хватит на сегодня. Пошли в дом. Больше поливать нечем.

Мы пошли в дом. Я был уставшим, но довольным. Мы сделали всё, что могли.

Часть пятая. Дождь

Вскоре началась самая настоящая жара. Мы спрятались в доме и сидели там весь день. Открывали окна, обмахивались, пили воду. На улицу выходить не хотелось.

И как это часто бывает в такую погоду, во второй половине дня, незвано-негадано, ударил дождь!

Сначала — несколько крупных капель. Потом — сильнее. Потом — настоящий летний ливень! Он был не очень долгий, минут двадцать, но хороший, тёплый. Вода лила как из ведра.

(дед улыбается)

Хима Максимовна подошла к окну, выглянула и сказала:

— Красота! Хоть польётся всё! И растениям будет расти проще.

Иван Андреевич тоже был рад:

— И деревьям, и кустарникам. Пусть все пьют водичку, да плоды наливаются.

Я тоже стоял у окна и смотрел. Сначала вдаль — на яблони, которые мокли под дождём. Потом на струйки воды, которые бежали по стеклу. Потом на водопады, которые стекали с нашей крыши прямо на землю.

Вода бежала с крыши, стекала на землю, и уходила в землю, в никуда. И я подумал: «А что, если мы будем собирать эту воду?»

(дед поднимает палец)

И тут меня осенило!

— Дедушка! — говорю. — А что, если сделать запас воды? Просто поставить бочку под конец крыши! Дождь идёт — вода стекает и попадает в бочку. А потом, когда жарко, мы ей поливаем! И колодец не вычерпываем!

Иван Андреевич задумался. Посмотрел на меня, потом на крышу, потом опять на меня. И медленно так, с уважением, сказал:

— Идея отличная, внук. Бочка у нас есть, небольшая, как раз на шесть-семь наших вёдер.

— Только она старая, дырявая! — добавила Хима Максимовна.

— Так у нас же смола есть! — сказал я. — Пройдёшься смолой по дну и по стенкам — и будет воду держать!

Иван Андреевич улыбнулся, глянул на меня с новой силой. Хорошо-то кааак заулыбался прям.

— А эту систему, — продолжил я, — она вроде называется «ливневка» или «дождевка». Я не помню. Но сделать можно просто: взять длинный лист жести, положить его нахлёст, чтобы вода с крыши не капала на землю, а стекала прямо в бочку.

(дед улыбается)

Иван Андреевич хлопнул себя по коленям, поднялся и говорит:

— Молодец, внучек! Спокоен я. Знаю — на толкового человека хозяйство потом оставлю. А это самое ценное в жизни — уверенность, что твоё дело продолжат.

Часть шестая. Мастерим ливневку

На следующий день мы начали работу.

Сначала мы просмолили бочку. Хима помогла — она разогрела смолу. Иван Андреевич замазывал щели и дырочки. А я держал бочку, чтобы она не качалась. Потом мы нашли старый лист жести — не очень большой, но с нахлёстом его хватало, чтобы направить воду в бочку.

Иван Андреевич забирался на небольшую лестницу, прикреплял жесть, а я стоял внизу, подавал ему гвозди, молоток, поддерживал лестницу.

И работали мы дружно, как всегда. Дед делал, я подавал. Он командовал, я слушал. И всё у нас получалось!

(дед смеётся)

Когда мы закончили, я поднялся наверх, чтобы посмотреть. Жесть лежала правильно, бочка стояла на месте. Всё было готово к следующему дождю.

Хима потом хвасталась соседкам:

— А у меня мужчины — выдумщики! Посмотрите, что придумали! Теперь и вода есть, и капуста не пропадёт!

А соседки завидовали:

— Ой, Хима! Это ж надо было додуматься! Постоявшей, тёплой водой поливать — это же намного полезнее! И колодец бережёте, и урожай будет!

Часть седьмая. Урожай

И капуста в тот год уродилась на славу! Такая, что нужно было! Большая, белая, хрустящая. Мы наелись её от пуза. И закатали банок с ней — огого! И в суп, и в салат, и в лечо. Всю зиму ели и вспоминали то лето.

А бочка и ливневка потом работали много лет. Каждый дождь мы собирали воду, и в жару нам уже не нужно было носить вёдра от колодца до грядок. Мы просто брали воду из бочки. Удобно, просто и правильно!

(дед улыбается)

И самое главное — я понял, что из любой проблемы можно сделать пользу. Была жара и беда с капустой — стало удобное решение на много лет вперёд.

Часть восьмая. Мораль

(дед ставит кружку, обводит внуков взглядом)

Ну а теперь, касатики, мораль. Она у этой истории — как всегда, простая, но важная.

(поднимает палец)

Первое. Если у вас случаются какие-то неприятности или проблемы, не отчаивайтесь. Старайтесь сделать из них выводы. Чтобы в будущем эта проблема не повторилась, и вы были уже подготовленными к ней.

(стучит пальцем по столу)

Второе. Смотрите по сторонам и думайте. Я сидел у окна, смотрел на дождь и на крышу, и меня осенило. Иногда самые лучшие идеи приходят в самые простые моменты. Главное — не лениться думать.

(дед улыбается)

И третье, самое главное. Не наступайте на те же грабли. Если вы столкнулись с проблемой — сделайте так, чтобы она больше не повторилась. Мы вычерпали колодец — и придумали бочку. Мы поняли, что так делать неудобно — и сделали удобно.

(дед подмигивает)

Так что, детки, если видите проблему — не ругайте её. Думайте, как из неё сделать пользу. И тогда любые «грабли» станут просто ступеньками к чему-то новому и полезному.

(дед встаёт, кряхтит, поправляет подтяжки)

Всё. Тринадцатая сказка — конец. Чай допивайте, капусту не забывайте, и помните: из любой жары может родиться отличная идея.

(уже из сеней слышно:)

А завтра я вам расскажу, как мы с дедом на рыбалку ходили. Или как мы баню топили. Хотите?

Конец тринадцатой сказки

ПЕРВАЯ РЫБАЛКА

(Дед Иван сидит за столом, на этот раз он выглядит особенно мечтательным. В руках он держит старый поплавок — серый, потёртый, с кусочком лески. Внуки смотрят с любопытством.)

(кашляет в кулак, улыбается)

Ну что, касатики… Четырнадцатая сказка. Сегодня я вам расскажу про то, как мы с дедом в первый раз пошли на рыбалку. И как из обычного дня получилось целое приключение. Приключение, которое я запомнил на всю жизнь.

(отхлёбывает чай, ставит кружку)

Слушайте сюда. Внимание. Потому что история эта — про дружбу, про природу и про то, что даже самый простой день может стать самым счастливым воспоминанием.

Часть первая. Соседский подарок

Всё началось с соседа нашего, дяди Федота. Он был заядлым рыбаком. Всё свободное время проводил с удочкой у озера. И вот однажды, на старости лет, он решил обновить свой инвентарь — купил себе новую, современную удочку, а старую, по соседски, подарил Ивану Андреевичу.

«На, — говорит, — Иван, бери. Мне уже не нужна. А ты, может, с внуком сходишь, отдохнёшь. Рыбалка — она душу лечит».

Иван Андреевич взял удочку, покрутил в руках. Рыбалкой он никогда не увлекался, не баловался. Но тут, видно, решил: «А почему бы и нет? Под старость лет, может, и попробую. Да и внука чему-то новому научу».

И вот однажды утром он объявил:

— Ванька, собирайся! Завтра идём на рыбалку!

Я чуть не подпрыгнул от радости! Рыбалка! Настоящая! С удочкой! Я никогда не рыбачил, и это было так интересно.

Часть вторая. Жизнь по-соседски

А вообще, надо вам сказать, что люди тогда жили по-другому. Не как сейчас, когда каждый сам по себе. А дружно, по-соседски, помогая друг другу.

(дед улыбается)

Время тогда было непростое. Так и выживали. Баба Маня могла прийти с бабой Глашей и сказать:

— Вот мы цветы сажали. У нас их много. Так мы и вам посадим!

И правда, сажали. Хаха.

А по осени, когда начиналась уборка урожая, так это только и было что командная работа. Собирались в бригады. Сначала у этого — картошку копать. Потом у этого — капусту рубить. И работали все вместе, дружно. А потом отмечали за одним столом. Вот это была жизнь!

(дед вздыхает)

Вместе горевали, вместе и праздники отмечали. У нас даже не вспомню, чтобы дома, когда закрывали. Такое было доверие. Оставляли двери открытыми, зная, что никто чужого не возьмёт.

Вот в такой деревне мы и жили. И сосед Федот, и баба Маня, и баба Глаша — все друг другу помогали. И удочку подарили, и цветами поделились.

Часть третья. Выбираем озеро

У нас в округе есть три озера.

(дед поднимает палец)

Первое — большое. Оно далеко, когда едешь в сторону Лучниковского магазина. Самое дальнее.

Второе — среднее. Оно совсем за нашей деревней, рядом. По форме напоминает букву «Г». Красивое, с тихой водой, с камышами по берегам.

Третье — совсем маленькое. Оно, когда едешь в сторону колхозного яблочного сада.

— Какое выберем? — спросил дед.

— Среднее! — сказал я. — Оно же ближе всех! Мы его лучше знаем!

— Значит, среднее, — кивнул дед.

И мы начали сборы.

Часть четвёртая. Сборы в экспедицию

Как настоящие путешественники, мы разделили обязанности.

— Ванька, — сказал дед. — Твоя задача — накопать червяков. Наживка — это самое главное. Без червяка рыба не клюнет.

— А ты что будешь делать? — спросил я.

— А я, — сказал дед, — буду собирать провизию. Наша экспедиция без еды не обойдётся. Иди!

Я схватил старую жестяную банку, лопатку и побежал к пню, на котором дед рубил дрова. Я его перевернул — а там! Тьма-тьмущая червяков! Дождевых, толстых, извивающихся. Я быстро набрал полную банку, присыпал землёй и довольный побежал домой.

Захожу на кухню. Дед уже завязывал свой мешок. Там лежало покрывало, какая-то палка с рогатиной на конце, и, наверное, еда.

— Готов? — спросил дед.

— Готов! — сказал я, показывая банку с червяками.

— Тогда идём!

Мы уже хотели выйти из дома, как дед остановился у порога:

— Погоди, Ванька. Присядем на дорожку.

Я удивился:

— Зачем?

— Примета такая, — сказал дед. — Чтобы всё хорошо было. Чтобы рыбалка удалась.

Мы присели на лавочку у порога. Посидели молча. Минуту. Потом дед встал, перекрестился и сказал:

— Ну, с богом!

И мы пошли в путь.

Часть пятая. Путь к озеру

Путь наш был не особо далёкий. Часа полтора пешком — как я уже говорил. Мы шли не спеша, любовались природой. Дорога вела через пшеничное поле. Пшеница стояла высокая, золотая, колосилась на солнце. Мы шли по колеям от трактора, и рядом с нами порхали бабочки и стрекозы.

Было так красиво! Синее небо, жёлтое поле, зелёные деревья вдалеке. И тишина. Только ветер шуршит колосьями да птицы поют где-то в вышине.

Дед шёл, иногда останавливался, смотрел вокруг и говорил:

— Красота-то какая, Ванька! Прямо душа радуется.

Я молчал, но соглашался.

Наконец мы дошли. Озеро открылось перед нами — тихое, спокойное, с чистой водой. Камыши по берегам, кувшинки белые плавают, и лёгкий ветерок играет с ряской.

— Ну, — сказал дед. — Приехали! Начинаем!

Часть шестая. Уроки рыболовства

Дед снял мешок с плеча, открыл его. Достал покрывало и расстелил на траве. Потом достал ту самую палку с рогатиной на конце — она должна была служить подставкой для удочки. Потом вынул удочку, банку с червяками и стал готовиться.

— Иди сюда, Ванька, — сказал дед. — Учись.

Я подошёл, сел рядом.

— Смотри внимательно, — сказал он, доставая крючок. — Червяка насаживать нужно аккуратно. Не торопясь. Вот так.

И он показал. Я смотрел во все глаза. Его пальцы были большими, грубыми, но двигались они ловко и осторожно. Червяк извивался, но дед быстро и уверенно насадил его на крючок.

— Теперь закидываем, — сказал дед. — Смотри.

Он ловким движением закинул крючок подальше от берега. Поплавок — простенький, серенький — упал на воду, немного покачался и замер, мирно покачиваясь на волнах.

— Красота, — сказал дед. — Теперь ждём.

Он поставил палку с рогатиной в землю, положил на неё удочку, и мы сели на покрывало.

Часть седьмая. Ожидание

Сидеть было приятно. Ветерок шелестел в волосах, солнце грело, было тихо и спокойно. Мы сидели и смотрели на поплавок. Иногда он чуть-чуть покачивался, но рыба не клевала.

— Дед, — спросил я. — А ты откуда всё это знаешь? Как закидывать, как червяка насаживать… Ты же никогда не рыбачил!

Дед засмеялся:

— А я и не рыбачил почти. За всю жизнь пару раз и ходил. А знаю от того, что Федот, сосед наш, когда удочку дарил, такую инструкцию прочитал, что я и сам уже как сто раз рыбачил.

(дед смеётся)

И он стал показывать, что ещё рассказывал Федот: как выбирать место, как следить за поплавком, как подсекать, когда рыба клюнет, как доставать из воды.

Мы сидели так долго. Иногда дед поднимал крючок — а червяка нет. То ли оторвался сам, то ли рыба съела. Тогда мы насаживали нового. Иногда это делал я сам, а дед смотрел и подсказывал:

— Аккуратнее, не торопись. Вот так.

Но рыба всё не клевала. Мы сидели, ждали, но поплавок стоял неподвижно.

Часть восьмая. Обед на природе

Мы проголодались. Дед сказал:

— Давай-ка, Ванька, перекусим.

Он открыл свой мешок и достал наш обед. Редиску — красную, хрустящую, только с грядки. Котлеты — домашние, с картошечкой, ещё тёплые. Пару ломтей чёрного хлеба — душистого, с хрустящей корочкой. И в банке — чистую воду из колодца.

(дед прикрывает глаза)

Вот вроде бы самая простая еда. Но как же приятно было её есть на природе! Сидеть на берегу озера, смотреть на воду, слушать птиц и есть свежий хлеб с котлетой. Просто счастье.

Мы поели, выпили воды, и я почувствовал себя таким спокойным и довольным, как никогда.

— Ну что, — сказал дед, — продолжим?

— Продолжим! — сказал я.

И мы продолжили сидеть, лежать, смотреть на воду.

Часть девятая. Улов!

И тут случилось то, чего мы ждали!

Поплавок дёрнулся. Потом нырнул в воду. Потом всплыл. Потом снова нырнул!

— Ванька! — закричал дед. — Смотри!

Дед схватил удочку и резко дёрнул её вверх! Леска натянулась. Из воды вылетела большая рыбина! Серебряная, блестящая, она билась на крючке, сверкала на солнце.

— Урааа! — закричал я так громко, что, наверное, все птицы в округе испугались. — Поймали!

Дед поднял рыбу повыше, чтобы я рассмотрел.

— Щука, — сказал он. — Не большая, но и не маленькая. Для ухи — самое то!

Мы так обрадовались, что начали танцевать вокруг этой рыбы! Я подпрыгивал, дед смеялся, а рыба всё ещё билась на крючке, сверкая чешуёй.

— Всё, Ванька! — сказал дед. — Наша рыбалка удалась! Можно возвращаться домой!

Быстро, на радостях, мы кое-как собрали все вещи, сняли рыбу с крючка, положили в мешок и бодрым шагом пошли домой.

Часть десятая. Уха

Дома нас уже ждала Хима Максимовна. Мы вбежали на кухню, и я с порога закричал:

— Баб Хим! Мы поймали рыбу! Настоящую щуку!

Хима удивилась, посмотрела на улов и улыбнулась:

— Ой, молодцы, мальчики! Настоящие рыбаки! На вечер сегодня будет вам уха! Такая вкусная, что пальцы оближете!

И она не обманула. Уха вышла на славу! Наваристая, золотистая, с луком, с картошкой, с зеленью. Мы сели за стол, и я ел из большой миски, причмокивая от удовольствия.

(дед улыбается)

Я сидел, ел уху и чувствовал себя самым счастливым человеком на свете. День прошёл так хорошо, так приятно. Мы были вместе, мы поймали рыбу, и теперь сидели за одним столом и ели уху.

Это было наше новое приключение, которое принесло нам радость.

Часть одиннадцатая. Запутанная леска

Но, как говорится, не всё было гладко. Хаха.

(дед смеётся)

Когда мы быстро собирались домой, мы так спешили, что совсем не заметили, как запутали всю леску на удочке. Да не просто запутали, а так, что потом пришлось целых четыре дня её распутывать! Представляете? Четыре дня сидеть и разбирать эти узлы! Вот такие дела.

(дед качает головой)

Но мы не расстраивались. Потому что даже запутанная леска напоминала нам о том прекрасном дне на озере. Мы всё равно смеялись и вспоминали, как мы танцевали с нашей первой рыбой.

Часть двенадцатая. Мораль

(дед ставит кружку, обводит внуков взглядом)

Ну а теперь, касатики, мораль. Она у этой истории — тёплая и важная.

(поднимает палец)

Первое. Проводите время вместе со своими близкими и друзьями. Собирайтесь, идите на природу, делайте что-то новое. Даже если это просто рыбалка на тихом озере. Главное — вы вместе.

(стучит пальцем по столу)

Второе. Пробуйте новое. Даже если вы никогда не рыбачили, даже если не умеете — пробуйте. Учитесь. Вдруг понравится? Я вот никогда не рыбачил, а теперь это одно из самых тёплых воспоминаний моего детства.

(дед улыбается)

И третье, самое главное. Создавайте приятные воспоминания. Чтобы, когда вы станете седыми дедушками и бабушками, было что вспомнить и улыбнуться. Вот я сижу сейчас, вспоминаю то лето, и улыбаюсь.

(дед подмигивает)

И даже та запутанная леска — она теперь как часть истории. Мы её распутывали, ругались, смеялись, и это тоже стало воспоминанием. Так что не бойтесь путать лески, ошибаться, пробовать. Всё это — жизнь. И она прекрасна.

(дед встаёт, кряхтит, поправляет подтяжки)

Всё. Четырнадцатая сказка — конец. Уху допивайте, рыбу не забывайте, и помните: самые лучшие дни — это те, которые вы провели с теми, кого любите.

(уже из сеней слышно:)

А завтра я вам расскажу, как мы облака ловили! Или как я огород мотыковал! Хаха!

Конец четырнадцатой сказки

ЦАРСКИЙ ОРЁЛ НА ГРЯДКЕ

(Дед Иван сидит за столом, на этот раз он выглядит особенно загадочно. В руках он держит маленькую коробочку из-под леденцов. Он открывает её, достаёт что-то, вертит в пальцах, и внуки видят — это старая, почерневшая от времени монета. Дед смотрит на неё с теплотой.)

(кашляет в кулак, улыбается)

Ну что, касатики… Пятнадцатая сказка. Сегодня я вам расскажу про то, как однажды обычная прополка картошки чуть не превратилась в настоящее приключение с царём и кладом. Было дело, было...

(отхлёбывает чай, ставит кружку, поднимает монету)

Вот она, родимая. Пять копеек 1832 года. С орлом. И история у неё — ох, какая! Садитесь поудобнее, слушайте.

Часть первая. Знойный день и мотыга

Был жаркий летний день. Солнце пекло так, что даже куры спрятались в тень и не кудахтали. Иван Андреевич, дед мой, решил, что нужно полоть огород. Картошка уже поднялась, а сорняки — злющие, лезли из земли как бешеные.

Я, тогда ещё Ванька, помогал ему. В одной рубахе, с мотыгой, я ковырял землю у забора, где росла ранняя картошка. Пот лил градом, спина болела, руки гудели. А сорняки — они такие, что выдерни один, а на его месте пять новых вылезет.

(дед вздыхает)

— Деда, — говорю я, — ну сколько можно? У меня уже спина отваливается! Одни сорняки и камни в этой земле! И никакого толку! Ну что мы тут найдём? Кроме прошлогоднего жука — ничего!

Иван Андреевич вытер пот со лба, опёрся на мотыгу и говорит спокойно, с мудростью:

— Не ной, внучок. Земля — она как книга. Главное — не торопись и внимательно страницы перелистывай. Может, что интересное и найдёшь.

Я фыркнул:

— Ну да, ну да! Что тут найдёшь? Кроме картошки и сорняков — ничего!

И продолжил ковырять. Но дед только усмехнулся в усы и покачал головой.

Часть вторая. Находка

И вдруг — дзынь!

Мотыга наткнулась на что-то твёрдое и звонкое. Но не на камень. Я нахмурился, опустился на корточки. Пальцами начал ковырять землю, и в руках у меня оказался тёмный, позеленевший от времени кружок.

Я протёр его о рубаху — и обомлел. Там, на бронзовом кружочке, был двуглавый орел! И цифры: 1832.

У меня глаза на лоб полезли! Сердце забилось как сумасшедшее!

— Деда! — закричал я, вскакивая. — Деда! Глянь!

Я побежал через огород к Ивану Андреевичу, чуть не упал в борозду, споткнулся, но удержался.

— Деда! Я клад нашёл! Настоящий! С орлом! Царский!

Дед взял монету, поднёс к глазам, вертел так и сяк. Потом крякнул, вытер руки о штаны и достал очки. Очки он носил только по праздникам или для важных дел. Надел, посмотрел на монету, поднёс поближе, подальше, опять поближе.

— Ого-го, — сказал он медленно. — Это ж не просто копейка. Пять копеек. И дата — 1832 год. Это ж при Николае Первом, Романове, чеканили.

(дед усмехается)

Я стоял, разинув рот. 1832 год! Это же почти сто лет назад! А может, и больше! Монета пролежала в земле, ждала, пока я её найду!

Я взял её в руки, и мне показалось, что она ещё тёплая от земли. Или от солнца. Или от того, что я держал в руках чудо.

Часть третья. Поход за знаниями

Мы не стали продолжать работать. Прямо с огорода — правда, руки помыли — мы пошли в дом. Иван Андреевич полез в старый дубовый шкаф, где хранились самые ценные вещи: старые книги по сельскому хозяйству, календари, и одна толстая книга с портретами царей.

Он достал её, вытер с неё пыль — и мы оба чихнули, а потом засмеялись. Пыль была вековая.

— Ну-ка, гляди, — сказал дед, открывая книгу. — Вот, Николай Первый. Правил как раз с 1825-го. Строгий был, военный. Всё в мундире, всё по уставу.

Я смотрел на портрет, потом на монету. Дедушка водил пальцем по страницам и рассказывал:

— Смотри, внучек. Орёл на монетах при нём был красивый. Крылья распущены, головы две, на каждой корона. Вот, видишь? Чеканка чёткая, даже сквозь землю видно.

Я смотрел и чувствовал себя настоящим исследователем. Мне было так интересно! Я держал в руках не просто монету — я держал историю. Частичку того времени, когда по этой земле ходили другие люди, носили другие сапоги, сажали картошку и, наверное, тоже искали клады.

(дед улыбается)

— Деда, — спросил я. — А как она здесь оказалась? Кто её потерял?

Иван Андреевич покачал головой:

— Кто знает, Ванька. Может, помещик какой. Может, крестьянин. Может, просто торговец проходил. Монета, она беззвучная, не расскажет. Но лежала здесь долго — и вот тебя дождалась.

Часть четвёртая. Соблазн обмена

Вечером, когда уже стемнело и мы пили чай, на крыльцо зашёл сосед. Дядька Матвей. Он был мужик бывалый, всё на свете знал, на базаре часто бывал, всё про цены рассказывал.

— О! — сказал он, увидев монету, которую я держал в руках. — Ванька! Это ж целый клад!

Он взял монету, повертел, присвистнул:

— Такие монеты коллекционеры, говорят, за пять рублей серебром выкупают! Или даже за банку сгущенки! Давай я тебе завтра на базаре её толкну! Муки купим, сала кусок! Будет тебе праздник!

(дед делает паузу)

И тут у меня внутри началась борьба. Ого! Мука! Сало! Целый мешок муки! Или банка сгущенки! Это же так заманчиво!

Я посмотрел на монету. Потом на деда. Потом опять на монету. И я сказал:

— Ладно, дядька Матвей. Соглашаюсь. Завтра давай.

Дядька Матвей довольно ухмыльнулся, хлопнул меня по плечу и ушёл. А я лёг спать с монетой в руке.

Часть пятая. Ночные раздумья

Ночью я лежал на печке и крутил монету в руках. Смотрел на орла и думал. Она же лежала в земле, может, сто лет! А может, и больше! И тот, кто её потерял — может, он тоже был такой же мальчишка, как я. Может, он тоже носил её в кармане, мечтал о чём-то, а потом уронил в огороде. И она ждала. Ждала меня.

И если я её продам — она уйдёт. Я её больше никогда не увижу. А она — она же часть нашей истории. Часть нашей земли.

(дед смотрит на монету)

Я положил монету под подушку и долго не мог заснуть. В ушах звучали слова деда: «Земля — она как книга». И я понял, что эту страницу я не хочу вырывать. Я хочу её сохранить.

Утром я встал пораньше, подошёл к Ивану Андреевичу и сказал:

— Деда, я передумал. Пусть монета у меня лежит. Я не хочу её продавать. Я ж как к ней прикоснулся — и словно к тому времени прикоснулся. Пусть это будет наша память. Кто знает, может, тот, кто её потерял, тоже когда-то здесь картошку сажал…

(дед улыбается)

Иван Андреевич посмотрел на меня с уважением. Погладил по голове и сказал:

— Молодец, внук. Правильное решение. Рубль серебром — он сегодня есть, а завтра нет. А такая вещица с душой — она на всю жизнь останется. Жадность — она дороги не знает, а память — она бесценная.

Часть шестая. Коробочка и икона

Я взял маленькую коробочку из-под леденцов — ту самую, от бабы Глаши, что мы в третьей сказке вспоминали. Открыл её, аккуратно положил монету внутрь. Закрыл. И пошёл в свою комнату.

За иконой стояла наша семейная реликвия — не скажу какая, а то вы тоже полезете проверять. Ха-ха. Я поставил коробочку за икону, чтобы никто не взял.

(дед подмигивает)

И так она там и пролежала много лет. Я вырос, стал Иваном Ивановичем. А когда у меня появились свои внуки — вот вы, касатики — я иногда достаю эту коробочку и показываю вам монету.

И каждый раз я вспоминаю тот день. Как солнце пекло, как я ковырял картошку, как дед говорил про книгу, как мы искали портрет царя, как я боролся с соблазном. И как понял, что самое ценное — не продать, а сохранить.

Часть седьмая. Развязка за столом

(дед поднимает монету, показывая её внукам)

Вот она, моя золотая монета на бедность. Только она не золотая, а медная. И не червонец, а пятак с царём. Но она — моя. И история у неё — большая.

(дед улыбается)

И главное, что я вам скажу, детки: не всегда счастье в том, чтобы продать и нажиться. Счастье — в прикосновении к истории. Однажды земля тебе улыбнулась — береги эту улыбку.

Часть восьмая. Мораль

(дед ставит кружку, обводит внуков взглядом)

Ну а теперь, касатики, мораль. Она у этой истории — как всегда, простая, но важная.

(поднимает палец)

Первое. Самая большая ценность — не то, что можно съесть или продать. А то, что связывает тебя с прошлым, с твоей семьёй, с твоей землёй. Монета — она маленькая, а историю в ней — целую книгу можно написать.

(стучит пальцем по столу)

Второе. Не гонитесь за сиюминутной выгодой. Дядька Матвей предлагал муку и сало, да. Вкусно, заманчиво. Но если бы я продал монету — я бы потерял не её, а ту историю, которую она мне рассказала. И ту память, которую она хранит.

(дед улыбается)

И третье, самое главное. Прислушивайтесь к тому, что шепчет вам старая монета. Или старый камень. Или старая книга. В них — голос прошлого. И он может быть важнее, чем звон монет в кармане.

(дед подмигивает)

Так что, детки, если когда-нибудь будете ковырять огород — делайте это аккуратно. Вдруг и вы найдёте своего «царского орла». И не продавайте его. Храните. Потому что такие находки — они не случайны.

(дед встаёт, кряхтит, поправляет подтяжки)

Всё. Пятнадцатая сказка — конец. Чай допивайте, монеты не теряйте, и помните: история — она рядом. Просто нужно уметь её услышать.

(уже из сеней слышно:)

А завтра я вам расскажу, как мы шкаф мастерили. Хотите?

Конец пятнадцатой сказки

НАРОДНАЯ МУДРОСТЬ

(Дед Иван сидит за столом, на этот раз он выглядит особенно загадочно. Перед ним — кружка чая, а в руках он держит старую потрёпанную книжку «Народные приметы». Внуки смотрят с любопытством.)

(кашляет в кулак, улыбается)

Ну что, касатики… Шестнадцатая сказка. Сегодня я вам расскажу про то, как я однажды в приметы поверил. Да не просто поверил, а сам их проверил. Дело было давно, но помню, как сейчас...

(отхлёбывает чай, ставит кружку)

Слушайте сюда. Внимание. Потому что история эта — про наблюдение, про мудрость и про то, что природа и жизнь иногда говорят с нами на своём языке. Надо только уметь слушать.

Часть первая. Утро и сборы на «фронт»

Было это в самом разгаре лета. Солнце только встало, роса ещё на траве блестела, а мы — я, то есть Ванька, мой дед Иван Андреевич и бабушка Хима Максимовна — уже вооружились мотыгами и граблями.

Шли мы на огород, на картофельное поле. Настоящий фронт, скажу я вам! Сорняки вымахали выше колена, а колорадские жуки только и ждали, когда мы отвернёмся.

Идём мы бодрым шагом. Я вприпрыжку, Хима Максимовна несёт в переднике баночку с водой, чтобы если жажда будем можно было попить. А Иван Андреевич впереди, как командир, с мотыгой на плече.

Вдруг дед останавливается, поднимает голову к небу, щурится и говорит:

— Так, ребятушки, работаем сегодня усерднее, темп набираем. Времени у нас в обрез. Видите? Ласточки низко летают, почти над землёй стелются. К дождю это.

(дед поднимает палец)

Я поднял голову. Небо чистое-чистое, ни облачка, солнце уже начинает припекать. Ну чистое же совпадение, думаю про себя. Какие ласточки? Какая погода? Дед просто старый ворчун, решил нас поторопить.

Хима Максимовна ничего не сказала — видно, думала о своём. Может, о тех самых котлетах, которые она нам на обед готовить собралась. Ну мы и пошли работать.

Часть вторая. «Ай да ласточки!»

Работали мы в привычном темпе. Я полол, кряхтел, ругался на сорняки, даже пару раз накололся на крапиву. Дед работал ровно, неспешно, как настоящий мастер.

И вдруг — буквально за каких-то пять минут! — небо затянуло тучами, и как влупит ливень!

(дед смеётся)

Ох, было потехи! Мы как зайцы рванули к дому. Я бежал что есть сил, Хима Максимовна прикрывала передником голову, а Иван Андреевич хохотал во всё горло, хотя сам промок до нитки.

— А ну, ну! — кричал он мне. — Кто говорил про облачка? Ай да ласточки!

Прибегаем мы домой, мокрые как курицы, на полу лужи, с нас течёт. Я стою, отжимаю рубаху, а сам думаю: ну и совпадение! Ведь правда же, ни одного облачка не было, а тут прям как из ведра!

Но ливень этот был смешной — он прошёл буквально минут через пятнадцать. Тучи разошлись, выглянуло солнце, и трава снова зазеленела. Как ни бывало!

(дед улыбается)

Я тогда подумал: ну, может, и вправду ласточки что-то знают? Может, они не просто птички, а… ну, как маленькие синоптики?

Время уже к обеду подходило. Мы немного пришли в себя, переоделись, и Хима Максимовна накрыла на стол.

Часть третья. Обед и главный случай

А на обед у нас в тот день были её фирменные котлетки — ох и вкусные! Картошечка варёная, рассыпчатая, а к ней салатик из морковки и свёклы. Сидим мы за столом, обсуждаем фронт работ. Говорим, что на картошке ещё половину поля надо прополоть, где жуков колорадских искать, а ещё нужно в курятнике уборку сделать — куры недовольны, что грязно.

Я тоже принял участие в этом «военном совете». Сижу, слушаю, жую. Потом решил запить съеденную картофелину водой. Потянулся я за кружкой, которая стояла у самого края стола, да случайно рукавом задел вилку. И она — дзынь! — упала на пол, зазвенела на половицах.

Я нагнулся, поднял её, вытер полотенцем и положил обратно. Ем дальше, как ни в чём не бывало.

И вдруг Иван Андреевич поднимает голову, смотрит на меня с хитринкой и говорит:

— Ого-го! Упавшая вилка! Это ж к гостям, Ванюша. Ждём-с кого-то сегодня.

(дед усмехается)

Я даже ложку остановил.

— Чего? Ты о чём, дед? — говорю. — При чём тут вилка, какие гости? Ты чего выдумываешь вообще?

Дед рассмеялся своим звонким смехом, отхлебнул чаю из блюдца и пояснил:

— А это, внучок, народная примета. Испокон веков люди подмечали: упадёт ложка или вилка — быть гостям. А если ножик — то гость злой, недобрый придёт. Но у нас вилка, значит, гостья будет, добрая. Бабки наши ещё это знали. Это, конечно, не слепо верить нужно, но частенько и работает, видишь сам.

(дед подмигивает)

Я выслушал его с сомнением. Конечно, после ласточек я уже начал задумываться, но всё равно думал: «Ну, совпадение же!». Но проверить это легко. Я и сказал:

— Ладно, дед. Посмотрим. Если кто придёт — тогда я, может, и поверю.

Дед усмехнулся, и мы продолжили есть.

Часть четвёртая. Вечер и гостья

Оставшаяся половина дня прошла спокойно. Мы вернулись в огород, доделали работу, собрали немного зелени к ужину. Я уже почти забыл о примете.

И вот ближе к вечеру, когда мы уже собирались чай пить, слышим — калитка скрипнула. Я выглянул в окно — а это баба Маня идёт. Она сама по себе, без дела, просто на огонёк заглянуть, с Химой Максимовной посплетничать да новости порассказывать.

Заходит она в дом, здоровается, садится на лавку, Хима ей чаю наливает. И тут баба Маня глазами заговорщицки сверкнула и говорит:

— Ой, слыхали? На базаре в городе объявились шоколадки редкие! Заграничные, говорят, такие вкусные, что пальцы оближешь. Только их быстро раскупают, дефицит. Я целый день крутилась, так и не урвала! Все ушли, как не бывало!

(дед смеётся)

Я тогда даже из-за стола встал. Пошёл в сад, к сливам, где дед ходил и осматривал деревья на предмет вредителей. Подхожу к нему и говорю:

— Деда! Ну ты колдун! И правда пришла!

Дед усмехнулся, поправил картуз и отвечает:

— Да не колдун я, внучок. Просто народные приметы — они как старые друзья. Иногда они точно говорят, а иногда ошибаются. Не слепо верить надо, а просто знать. Увидел — вспомнил — проверил. Нет в этом никакого волшебства, просто люди веками замечали.

Часть пятая. Дедовы уроки

И стал он мне рассказывать ещё приметы. Про ласточек — что они перед дождём низко летают, потому что мошки к земле жмутся, а ласточки за ними. Всё просто, никакой магии. Просто природа.

Про то, что пустые бутылки на стол ставить нельзя — к скандалу и бедности. Дед сказал:

— Тут, Ванька, не в магии дело. Просто пустая бутылка — она как символ. На столе должна быть еда, а не пустота. Вот и всё.

Про то, что нельзя мыть полы, пока кто-то из дома в дороге — накликаешь на него беду.

— А это, — сказал дед, — просто чтобы дом не пустовал, пока кто-то ушёл. Чтобы в доме было уютно и тепло, когда он вернётся. Тоже ничего сложного.

Да и про вилку с ложкой тоже объяснил: говорят, если кто-то в гости собирается, он уже у порога, а упавшая вилка или ложка — это как знак, что нужно стол накрывать. Просто чтобы не опоздать и встретить гостя по-человечески.

(дед улыбается)

И ещё много примет он мне рассказал. Их столько, что всех не упомнишь, признался дед. И работает это так: увидел — и вспомнилась примета. А специально все не запомнишь, да и не надо. Жизнь покажет.

Часть шестая. Послесловие

Я слушал его, и мне было дико интересно. Через несколько недель после этого случая дед даже купил мне небольшую книжку «Народные приметы» на базаре, где всё это было собрано. Я её всю прочитал от корки до корки. Сидел по вечерам у печки, запоминал, проверял. Многие из них потом сбывались, некоторые — нет. Но интересно было! Хехе.

(дед поднимает книжку)

Вот она, кстати. Ещё жива. Я её иногда листаю, вспоминаю тот день. И улыбаюсь.

Часть седьмая. Мораль

(дед ставит кружку, обводит внуков взглядом)

Ну а теперь, касатики, мораль. Она у этой истории — как всегда, простая, но важная.

(поднимает палец)

Первое. Народные приметы — это не магия. Это мудрость наших предков, которые умели замечать то, на что мы порой не обращаем внимания. Они жили ближе к природе, они её чувствовали. И мы можем у них поучиться.

(стучит пальцем по столу)

Второе. Не надо верить в приметы слепо, как в сказку. Но стоит прислушиваться и присматриваться: природа и повседневные мелочи иногда говорят нам больше, чем мы думаем. Ласточки, вилка, пустая бутылка — всё это может быть знаком. Но не фатальным, а просто подсказкой.

(дед улыбается)

И третье, самое главное. Научись улыбаться даже неожиданному ливню и не злись, если что-то пошло не по плану. Вот так, смехом да терпением, и живётся легче. Мы промокли до нитки, но смеялись. Вилка упала — и пришла гостья. Всё к лучшему.

(дед подмигивает)

И запомните, детки: если у вас упадёт вилка — не ругайтесь. Может, это просто знак, что пора накрывать стол и ждать гостей. А если ласточки низко летают — не забудьте зонт.

(дед встаёт, кряхтит, поправляет подтяжки)

Всё. Шестнадцатая сказка — конец. Чай допивайте, вилки не роняйте, и помните: природа и жизнь — они всегда с нами говорят. Надо только уметь слушать.

(уже из сеней слышно:)

А завтра я вам расскажу, как мы с Шурой на базар ходили! Или как я в первый раз пиво пробовал! Хотите?

Конец шестнадцатой сказки

БУЛКА С МАКОМ И ПЯТЬ КОПЕЕК

(Дед Иван сидит за столом, на этот раз он выглядит особенно задумчивым. Перед ним — кружка чая, а в руках он держит старую газету, в которую когда-то заворачивали булки. Внуки смотрят с любопытством.)

(кашляет в кулак, улыбается)

Ну что, касатики… Семнадцатая сказка. Сегодня я вам расскажу про то, как я однажды чуть не промолчал. А чуть не промолчал — и не получил бы самую вкусную булку с маком в своей жизни. Всё в этой жизни взаимосвязано, ох как взаимосвязано...

(отхлёбывает чай, ставит кружку)

Слушайте сюда. Внимание. Потому что история эта — про честность, про совесть и про то, что добрые дела всегда возвращаются. Иногда даже с процентами, хе-хе.

Часть первая. Сборы и дорога

Было это в пору моего детства. Лето, жара, всё цветёт и пахнет. И вот как-то утром бабушка Хима Максимовна говорит мне:

— Ваня, сходи-ка на базар. Хлеба чёрного возьми — нашего, ржаного, что дядя Федя печёт. Соли — килограмм, а то у нас кончается. И селёдку, слышишь? Настоящую, бочковую. К ужину она у нас будет, с картошечкой — пальчики оближешь.

А потом лукаво так на меня смотрит и добавляет:

— И вот тебе, сынок, за труды. — протягивает мне монетку. — На булку с маком. Или что там сам захочешь. Только не балуй, не всё подряд покупай, а то живот заболит, хе-хе.

(дед улыбается)

Я обрадовался, сунул деньги в карман, взял авоську и бодро зашагал. Дорога до базара была не близкая, идти одному скучно, поэтому, дойдя до середины пути, я свернул к дому моего друга Шуры Старостова.

Захожу во двор, а Шура как раз с крыльца спускается.

— Шура, здоро́во! «Есть дело!» —говорю. — Иду на базар за покупками, а по дороге скучно одному. Может, компанию составишь?

Шура глаза засверкал, говорит:

— А я как раз к вам собирался! У нас соль заканчивается, мать просила сходить. Да заодно и проветрюсь.

И мы отправились вместе. Идём, разговариваем, смеёмся. Вокруг поля пшеничные колосятся, трава зелёная, птицы поют — красота!

(дед улыбается)

И чтобы время не тянуть, мы по дороге играли в города. Я называю город, Шура — на последнюю букву.

— Слуцк! — говорю. Тебе на «к». — Клецк! — отвечает Шура. — Киев! — говорю я. — Витебск! — отбивает Шура. — Кобрин! — не сдаюсь я.

И так мы до самого базара доиграли. И когда города заканчивались, мы называли деревни, а когда и деревни — даже улицы. Всё подходило, хаха! Смеху было — полная потеха.

Часть вторая. На базаре

Пришли мы на базар. Людей тогда было не так много, как сейчас. Всё неспешно, без суеты. Не как сейчас — все бегают, толкаются, как угорелые. А тогда: продавец себе сидит, вежливо товар предлагает, покупатель спокойно выбирает.

Сначала мы купили соли — ровно килограмм, в бумажном кульке. Потом пошли в хлебный ряд. Там стояли караваи чёрного хлеба — круглые, с хрустящей корочкой, пахнут так, что слюнки текут. Я взял один, самый румяный.

Потом — к бочке с селёдкой. Продавец там был дядька с могучими плечами, весь в чешуе, руки в рассоле. Характерно пахнущий, скажу я вам — потом целый день этот запах с рук не отмыть было, хаха. Он ловко выловил сочком двух селёдок, жирненьких, с икрой, завернул их в газету и отдал мне. Я всё сложил в авоську — и руки начали оттягиваться.

(дед потирает руки)

— Всё, — говорю Шуре. — Основные покупки сделаны. А теперь — самое главное. Мне разрешили взять булочку с маком или что-то из выпечки. Так что ты, Шура, как друг, выбирай что хочешь — я угощаю! Половина тебе.

Шура задумался, почесал затылок:

— Хм... Можно булку с маком, конечно. Но я думаю, крендель вкуснее, Ваня. Или слойка с вишнёвым пюре? Ох, даже не знаю... Может, там вообще что-то ещё есть? Пошли к прилавку, на месте решим.

Часть третья. Сцена у прилавка

Подходим мы к прилавку с выпечкой. А там — глаза разбегаются! Столько вкусностей: пирожки стопками — похоже, с разными начинками, слойки, сметанники, баранки, булки, треугольники, небольшие круглые пироги. Пахнет так, что слюнки текут.

За прилавком сидит бабушка. Я её раньше видел, я не в первый раз на базаре был, но имени её не знал. Одета она была в белый парадный платок, в больших очках, телосложения маленького, руки морщинистые от старости. На ней фартук с цветами подсолнуха — не новый, но очень опрятный. Видно сразу, что человек работает давно и с душой.

Перед нами у прилавка уже стоит какой-то паренёк, на вид потрёпанный, может хулиган. Я его не знал — чужой. Мы с Шурой встали за ним, как в очередь.

Бабушка ему и говорит (голос у неё старушечий, но ласковый):

— Ну, внучек, что тебе?

Паренёк отвечает деловито:

— Два пирожка с картошкой, три с яйцом и три кренделя.

Бабушка подсчитала:

— Ого-го, внучек, аж целых семь штук? Ну хорошо. С тебя 15 копеек.

(дед поднимает бровь)

«Ого, как много!» — подумал я. «Да он богач, этот парень!» — подумал, наверное, и Шура. Мы с большим интересом уставились на него.

Паренёк полез в карман, пошарил и достал монету. Чуть помялся. Я стоял рядом и отчётливо видел — это была монета в 5 копеек! Я даже глаза протёр — думал, показалось. Нет, точно пятёрочка. Он протянул её продавщице и говорит:

— Вот, 15 копеек.

Продавщица взяла монету, посмотрела, прищурилась в свои большие очки, повертела так и сяк. И видно было, что она слеповата от старости — очки ей, похоже, не очень-то помогали. Она пожала плечами и протянула сверток с покупками, который уже успела приготовить.

(дед делает паузу)

И тут у меня внутри всё закипело. Я стоял и думал: «А что мне делать? Промолчать? Это же не моё дело, вроде. Но это же неправильно! Он её обманывает!»

И в голове у меня боролись два голоса. Один говорил: «Не лезь, Ваня, в чужое, себе дороже будет». А другой: «А как же честность? Совесть-то куда?»

И я выбрал второе!

— Постойте! — выкрикнул я. — Он же дал вам только 5 копеек, а не 15!

Паренёк обернулся на меня испуганно. Глаза большие-большие. Шура тоже удивился — видно, он не смотрел на монету и не понял, что происходит.

Продавщица удивлённо на меня посмотрела, нахмурилась. Потом снова взяла монету, поднесла к глазам, прищурилась и начала всматриваться. И тут её лицо прояснилось — видно, поняла свой просчёт.

— А ведь правда! — сказала она строгим голосом. — Всего пять копеек! Что же ты, негодник, старую женщину обманываешь да обворовываешь?!

Паренёк покраснел до ушей. Замялся, начал оправдываться:

— Я.… это... случайно! Не ту монету дал! Честное слово! Я думал, там пятнашка лежит!

Но по глазам было видно — он врёт. Продавщица отдала ему монету обратно и сказала:

— Иди-ка ты, внучек, с миром. И больше так не делай. Грех это — старых обманывать.

Паренёк оставил свои пирожки — бросил прямо на прилавке! И пулей улетел. Только пятки засверкали.

(дед смеётся)

Часть четвёртая. Награда за честность

Продавщица посмотрела на меня, и лицо её стало добрым-предобрым.

— Спасибо тебе, внучек, — сказала она. — Ой, спасибо! Вот растеряла я зрение-то, совсем плохо вижу. И очки эти... — она сняла их и протёрла носовым платком. — И хорошо, что вы, ребята, такие честные растёте. Молодцы!

Я немного застеснялся и сказал, что просто, по совести, поступил, и всё такое.

Тут Шура дёргает меня за рукав и шепчет:

— Ваня, может, мы уже выберем? А то я глазами всё уже облизал — выбрать не могу. Крендели соблазняют, слойки манят, а булки-то с маком вообще...

Я и говорю:

— А давай как я с самого начала хотел — возьмём булку с маком и поделим на двоих.

Подошёл к бабушке и говорю:

— Бабушка, дайте нам, пожалуйста, одну булку с маком. Вот деньги.

Она улыбнулась, взяла мои монетки, потом протянула руку... и положила передо мной не одну, а целых две булки!

(дед улыбается)

Я даже рот открыл от удивления.

— Бабушка, а это что?

А она подмигивает мне и говорит:

— Это вам, мальчики, вторая — в подарок. За вашу честность и доброту. Хорошие поступки всегда возвращаются, запомните это.

Мы с Шурой переглянулись и радостно закивали головами. Спасибо ей сказали несколько раз, чуть ли не в ножки поклонились. Положили булки в авоську и пошли домой.

Часть пятая. Дорога домой и разговор с дедом

По дороге мы, конечно, не выдержали — решили попробовать наши булки сразу. Я отдал Шуре одну булку целиком, вторую оставил себе. Мы разломили их пополам, а маку там было — ого-го! Столько, что крошки на рубашку сыпались. Сейчас такую булку днём с огнём не сыщешь. Вкуснее я ничего в жизни не ел, даже пирог по-брановичски, скажу честно.

Шура тоже нахваливал:

— Ваня, это ж не булка, а сказка! Спасибо тебе, что поделился. И за компанию, и за честность!

Мы шли, жевали, улыбались друг другу, и на душе было легко и радостно. Хорошо, когда всё по-честному, по-дружески.

(дед прикрывает глаза)

Прихожу я домой, довольный, нагруженный покупками. Авоську поставил на стол, а Хима Максимовна как раз ужин готовила.

Рассказал я всё, как было. И про парня, и про обман, и про то, как я не стерпел и вмешался, и про две булки.

Иван Андреевич выслушал меня, погладил бороду и говорит:

— Молодец, Ваня. Правильно сделал. На чужом несчастье своё счастье не построишь. А добрые дела они всегда добром возвращаются. Вот она, вторая булка, тебе в награду и пришла. Смотри, как оно работает, хе-хе.

Хима Максимовна тоже похвалила:

— Умный ты у нас внучек, по совести, живёшь. Это самое главное.

(дед улыбается)

Вечером сидели за столом, ели картошку с селёдкой, и я чувствовал себя счастливым. Всё-таки здорово, когда на душе легко и совесть чиста.

Часть шестая. Мораль

(дед ставит кружку, обводит внуков взглядом)

Ну а теперь, касатики, мораль. Она у этой истории — как всегда, простая, но важная.

(поднимает палец)

Первое. Честность — она как монета. Если ты её один раз уронил — не факт, что поднимешь. А если её не уронил, а наоборот, другим помог поднять — она к тебе вернётся, да ещё и с процентами.

(стучит пальцем по столу)

Второе. Иногда простое «я не буду молчать» может стоить тебе чужой неловкости, а может — принести две самые вкусные булки с маком в твоей жизни. Всегда поступай, по совести, даже если никто не видит. Потому что видит тот самый главный свидетель — ты сам.

(дед улыбается)

И третье, самое главное. В каждой бабушке на базаре может скрываться добрая волшебница, которая умеет благодарить за честность. На чужом несчастье своё счастье не построишь. А добрые дела добром возвращаются.

(дед подмигивает)

Так что, детки, если увидите, что кто-то кого-то обманывает — не молчите. Скажите. Даже если вам страшно. Потому что совесть — она дороже всех булок в мире. Даже с маком.

(дед встаёт, кряхтит, поправляет подтяжки)

Всё. Семнадцатая сказка — конец. Чай допивайте, булки не забывайте, и помните: честность — она всегда в цене.

(уже из сеней слышно:)

А завтра я вам расскажу, как мы корову спасали! Или как я шить учился! Хотите?

Конец семнадцатой сказки

СЛОВО ДОРОЖЕ ЗОЛОТА

(Дед Иван сидит за столом, на этот раз он выглядит особенно серьёзным, но в глазах — тёплая улыбка. Перед ним — кружка горячего чая, а за окном слышен шум дождя. Внуки смотрят с любопытством.)

(кашляет в кулак, улыбается)

Ну что, касатики… Восемнадцатая сказка. Сегодня я расскажу вам историю про то, как я в детстве понял, что такое честное слово. Казалось бы, ерунда — корову загнать. А вот нет, не ерунда, ох как не ерунда. Слушайте...

(отхлёбывает чай, ставит кружку)

Слушайте сюда. Внимание. Потому что история эта — про обещания, про доверие и про то, что слово, данное человеку, дороже любых сокровищ.

Часть первая. Утро и просьба соседа

Сидим мы как-то утром за столом, завтракаем. Хима Максимовна наливает нам горячий чай с молоком, Иван Андреевич газету читает, а я хлеб с редиской жую. Тут слышим — калитка скрипнула, шаги по двору. И входит к нам сосед дядя Федот.

Он поздоровался со всеми, снял шапку, стряхнул капли росы — он всегда рано вставал, как петух — и подошёл к Ивану Андреевичу. Вид у него был деловой, но немного взволнованный.

(дед понижает голос, изображая дядю Федота)

— Ваня, — говорит он, — такое дело. Еду я на ярмарку в Брест. Планирую сегодня вернуться, но кто ж его знает, как выйдет. Дорога дальняя, может, задержусь. Тут какая просьба у меня к тебе. Ты не мог бы вечером, в часу седьмом, загнать мою корову Манку в сарай? Понимаешь, все мои домашние со мной едут, попросить некого. А кормилицу свою на улице оставлять никак нельзя — и холодно ей, и неспокойно. Я её привязал в прогоне, как идти на Лучники, аккурат под старым кленом. Там она и травы пощиплет, и от жары если что — под листвой укроется.

(дед качает головой)

Иван Андреевич выслушал, кивнул. Погладил бороду, посмотрел на дядю Федота.

— Хорошо, Федот, — сказал он спокойно, но твёрдо. — Помогу. По-соседски — не вопрос. Всё сделаю.

Дядя Федот аж просветлел лицом.

— Спасибо, Ваня! «Век не забуду!» —говорит. — А я тебе с ярмарки гостинец привезу! — и хлопнул деда по плечу, засмеялся.

Попрощался он со всеми и ушёл, спешно собираться в дорогу.

А я, помню, тогда подумал: «Ну и дела. Подумаешь, корову загнать. Ерунда какая».

Часть вторая. Дождь и разговор

День прошёл как обычно. Мы работали в огороде, я бегал с ребятами, играл в казаки-разбойники, помогал бабушке по дому. Время пролетело незаметно. Солнце сначала пекло, но к вечеру что-то начало темнеть. И тут, как по команде, налетели тучи. Не просто тучки, а чёрные-пречёрные, с низкими тяжёлыми животами. Сначала подул ветер, потом — бум! — сверкнула молния, и пошёл сильный дождь. Прямо стеной, как из ведра, ливень! Ох, такой дождь, что и за пять шагов ничего не видно.

(дед показывает руками, как лил дождь)

Я смотрю в окно, а на улице — потоп. И думаю: «Ну всё, никуда дед сегодня не пойдёт. В такую погоду и собаку из дома не выгонишь».

Но не тут-то было.

Иван Андреевич надел сапоги, достал с вешалки свой старый плащ, застегнулся и натянул картуз поглубже.

— Ну что, Ваня, — говорит он мне. — Я пошёл. Ты дома сиди, не высовывайся. А я за Манкой схожу.

Я аж удивился:

— Деда! — говорю. — Ты куда? Там же такой ливень! Подожди, может, перестанет через полчаса. Какая разница — в семь или в восемь загнать? Федот же всё равно поздно приедет, а может, и завтра. Никто не узнает!

(дед поднимает палец)

Дед остановился у двери, посмотрел на меня строго, а потом как-то тепло и по-доброму.

— Нет, Ваня, — говорит он. — Тут не в том дело, кто узнает, а кто не узнает. Ты послушай меня.

Он снял картуз — хоть дождь за воротник и задувал — присел на корточки, чтобы быть со мной на одном уровне.

— Первое, — начал он, загибая палец. — Слово я дал. А слово — оно не воробей. Вылетит — не поймаешь. Я сказал Федоту «в семь», значит, в семь. И если я сейчас здесь останусь, получается, я свой обман сам себе разрешил. А если сам себе разрешил, то в следующий раз и людям совру. А это неправильно, Ваня.

— А второе, — он загнул второй палец. — Ты подумай, бедное животное. Манка-то! Она же там одна, в поле, под дождём стоит. Мы дома в тепле и сухости, а она под деревом дрожит, может, мокнет вся. Разве это по-людски?

(дед улыбается)

Я даже немного засмущался. Честно говоря, я про корову и не думал. Про себя только. А тут — про слово, про обещание, про заботу о живом существе.

И я говорю:

— Деда, а можно я с тобой? Я тоже пойду!

Дед сначала хотел возразить, мол, промокнешь, простудишься. Но потом посмотрел на меня, улыбнулся в усы.

— Ладно, — говорит, — будем вдвоём мокнуть. Собирайся. Только теплее одевайся, не простудись.

Часть третья. Дорога через огороды

Мы вышли. Дождь лупил по картузам, по плащам, по сапогам. Вокруг темно, мокро, холодно. Но мы не пошли по улице — там было дальше. Дед повёл меня огородами, задами. Так гораздо короче.

Шли мы мимо чьих-то грядок, по узким тропинкам, где трава выше колена. Сапоги чавкали в грязи. Я шёл сзади, старался не отставать. И было мне и смешно, и немного страшно. Темно, а дед уверенно идёт, будто днём.

(дед усмехается)

И вот по дороге я снова задумался и говорю:

— Деда, ну а если бы ты не пошёл? Ну, сделал бы вид, что забыл? А Федот бы и не узнал. Утром приехал бы, корова — на месте. Все довольны.

Дед остановился под старым развесистым дубом — спасались от дождя на секунду — повернулся ко мне. Он не рассердился, а скорее стал размышлять вслух.

— Понимаешь, Ваня, — сказал он. — Это не про Федота. Это про тебя самого. Если ты раз дал слово и не сдержал — ты сам себя обманул. И в следующий раз тебе будет легче обмануть. А потом ещё легче. И однажды ты станешь тем человеком, на которого говорят: «Он человек несерьёзный, его словам верить нельзя». А что это за жизнь? Люди будут на тебя смотреть с опаской. Доверять перестанут. А доверие — знаешь, что это? Это как буханка хлеба. Если один раз отломил — уже целой не будет. И не склеишь.

(дед говорит медленно, с весом)

Дед поднял руку к небу, посмотрел на тучи и продолжил:

— Есть люди, у которых утром одно слово, а вечером — уже другое. У них будто понедельник утром, а вечером — суббота. Разве такой человек будет хорошим другом? Разве на него можно положиться в беде? Вот потому, Ваня, и важно держать слово. Даже если трудно. Даже если дождь. Даже если никто не видит.

(дед улыбается)

Я тогда притих. Мне стало стыдно, что я так легко предлагал обмануть. И я сказал:

— Деда, я понял.

Он потрепал меня по мокрой шапке.

— Молодец, внук, — сказал он. — Растёшь умным. Пошли дальше, а то Манка заждалась уже.

Часть четвёртая. Манка под кленом

Мы дошли до прогона. Дождь чуть-чуть стих, но всё ещё моросил. И там, под кленом, увидели Манку. Она стояла, опустив голову, но не дрожала. Жевала траву — стояла себе, как будто ничего не случилось. С рожками острыми, с пятнышком жёлтым на боку. Наверное, поэтому её и назвали Манкой — она была рыжевато-пятнистая, как манная каша, хехе.

— Ну, здравствуй, Маня, — сказал дед и погладил её по голове. — Дождалась нас? Молодец, хорошая коровка.

Он отвязал веревку и повёл её. Она пошла за ним, как ручная. Я шёл сзади и подбадривал Манку: «Давай, Маня, шагай, скоро дома будешь».

Привели мы её в сарай дяди Федота, заперли на засов. Сено свежее положили, водички налили. Манка даже довольно промычала, когда в сухой сарай зашла, в тепло. Забилась в уголок и легла.

(дед улыбается)

Мы с дедом вышли из сарая, закрыли дверь. Постояли, выдохнули. Оглянулись друг на друга — мокрые, грязные, но довольные.

— Всё, — сказал дед. — Слово сдержали. Теперь домой, чай пить.

И мы пошли обратно — уже не спеша, хотя дождь почти перестал, только редкие капли с деревьев падали.

Часть пятая. Ужин и разговоры

Дома нас встретила Хима Максимовна. Ахнула, всплеснула руками:

— Ой, батюшки! Какие вы мокрые! Ну-ка быстро сушиться! Я сейчас чайник поставлю!

Мы переоделись в сухое, сели за стол. Чай был горячий, с мятой и мёдом. Пахло так, что дух захватывало. И тепло разлилось по всему телу — хорошо-то как!

(дед прикрывает глаза)

— Ну что, Ваня, — говорит дед, когда мы уже пили чай и немного согрелись. — Рассказывай, что ты понял сегодня.

Я задумался. Собрал мысли и говорю:

— Я понял, что обещание — это не просто слова. Это как мост, по которому люди друг к другу идут. Если сжечь мост — не перейдёшь.

(дед улыбается)

Дед аж чаем поперхнулся от удивления, засмеялся.

— Вот это речь! — говорит. — Прямо как я когда-то сказал, и ты запомнил. Молодец! Растёшь, внук.

И мы ещё долго сидели, разговаривали о честности, о доверии, о людях. А потом я пошёл спать, и мне снилась Манка, которая стояла под кленом и улыбалась мне своими коровьими глазами.

Часть шестая. Утро и гостинец

Наутро проснулись от того, что во дворе кто-то громко разговаривает. Выглядываю в окно — а это дядя Федот стоит, весь улыбающийся, хоть и уставший с дороги. Он как приехал, так сразу к нам.

— Ваня! — кричит он. — Друг! Спасибо тебе! Спасибо огромное! Всё сделал, как обещал? Манка на месте, сытая, довольная?

Иван Андреевич вышел на крыльцо, оправил рубаху и отвечает спокойно:

— Всё, Федот, как договаривались. В семь часов закрыл. Манка цела, сыта, сухая.

(дед улыбается)

Дядя Федот аж прослезился от радости.

— Ох, Ваня, — говорит. — Друг ты мне настоящий! Я знал, на кого положиться! Держи! — и протягивает деду свёрток. — Привёз тебе с ярмарки. Угощайся!

Разворачивает дед свёрток — а там круглый, увесистый кусочек сыра. Жёлтый, с дырочками, пахнет так, что у меня слюнки потекли.

Иван Андреевич засмущался:

— Да зачем же, Федот? Я же по-соседски, по-доброму. Не надо было.

А Федот руками машет:

— Нет! Бери, бери! За такое доверие и заботу — это самое малое, что я могу.

Дед улыбнулся и взял сыр. Поблагодарил. Мы все сели за стол, нарезали сыр. И знаете, он был такой вкусный — потому что был заслуженный. За честное слово, которое мы сдержали. Хехе!

Часть седьмая. Мораль

(дед ставит кружку, обводит внуков взглядом)

Ну а теперь, касатики, мораль. Она у этой истории — как всегда, простая, но важная.

(поднимает палец)

Первое. Слово — это не просто звук, который вылетел изо рта. Это обещание, которое ты даёшь другому человеку. Сдержать его даже в дождь, даже когда никто не видит — это значит сохранить уважение к себе и к людям.

(стучит пальцем по столу)

Второе. Честный человек всегда будет в цене, потому что на него можно положиться. Если один раз не сдержишь — могут и в другой не поверить. Доверие — оно как буханка хлеба. Отломил кусок — уже целой не будет.

(дед улыбается)

И третье, самое главное. Дали слово — держите. Это самый короткий путь к людскому доверию. И к хорошему сыру за завтраком, хе-хе!

(дед подмигивает)

Так что, детки, если пообещали что-то — делайте. Даже если дождь, даже если лень, даже если никто не видит. Потому что вы сами себе судьи. И совесть — она всегда с вами.

(дед встаёт, кряхтит, поправляет подтяжки)

Всё. Восемнадцатая сказка — конец. Чай допивайте, слово держите, и помните: честность — она дороже золота.

(уже из сеней слышно:)

А завтра я вам расскажу, как мы в карты играли! Или как я в лесу заблудился! Хотите?

Конец восемнадцатой сказки

ТАЙНА КОРОЛЕЙ БЕЗ НОГ

(Дед Иван сидит за столом, на этот раз он выглядит особенно загадочно. В руках он держит старую, потёртую колоду карт. Внуки смотрят с любопытством.)

(кашляет в кулак, улыбается)

Ну что, касатики… Девятнадцатая сказка. Сегодня я вам расскажу про то, как я однажды чуть не свернул себе шею, а вместо этого нашёл целый клад. Нет, не золотой, а карточный. Но для меня он был тогда дороже всякого золота, хе-хе… Слушайте...

(отхлёбывает чай, ставит кружку, перебирает карты)

Всё началось с обычного дня. Солнце светило в окна, на кухне пахло свежим хлебом, а Хима Максимовна где-то в огороде колдовала над морковкой. Я сидел за столом, смотрел в окно и скучал. И тут мне понадобились ножницы. Зачем? Да мало ли зачем мальчишке ножницы — то бумажку вырезать, то верёвочку отрезать. В общем, нужны были позарез.

Часть первая. Случай с табуретом

Я вспомнил, что ножницы лежат на верхней полке в шкафу. До той самой полки, до которой я тогда ещё достать не мог. Но я был парень хитрый — притащил табурет, встал на него, вытянулся во весь рост и начал шарить рукой по полке.

Нащупал ножницы! Ура! Но в самый ответственный момент табурет ка-ак покачнётся! Я взмахнул руками, схватился за что-то на полке, чтобы удержаться, но не удержался и вместе с этим «чем-то» полетел вниз.

Бух! Я упал на пол. В голове зазвенело, но бог миловал — ударился я не сильно, так, по-детски. Поднимаюсь, отряхиваюсь, смотрю по сторонам. А вокруг — беспорядок! Всё, что было на полке, теперь лежит на полу.

Вот виновницы моего падения — ножницы. Рядом с ними — мотки ниток, какие-то лоскутки ткани, и небольшая коробочка. Я поднял всё это и положил на стол. Но особое моё внимание привлекла именно эта коробочка.

Часть вторая. Загадочная находка

Коробочка была маленькая, на вид и на ощупь — будто из картона или плотной бумаги. Я её повертел, присмотрелся и нашёл, где она открывается. Открыл...

А там — стопка аккуратно сложенных карточек. Я вытащил одну. С одной стороны — какие-то узоры, цифры. С другой — странные картинки. Я перевернул и аж головой замотал.

— Вот это да! — прошептал я.

На картинках были нарисованы люди. Но какие-то странные! У них не было ног! И зачем-то по две головы — одна сверху, одна снизу! Я перебирал карточки, а там — то ромбик красный, то сердечко, то крестик, то похожий на бурак чёрный знак. Я ничего не мог понять!

(дед смеётся)

Кто это придумал — рисовать человека без ног? И с двумя головами? Может, это какие-то инопланетяне? Или тайное послание? Я вертел карточки и так, и сяк — никакого толку.

«Надо показать деду», — решил я.

Аккуратно убрал всё обратно, кроме самих карт и ножниц. Остальное (нитки, ткань) положил обратно на полку, а карты и ножницы оставил на столе. Сам сел и стал ждать.

Часть третья. Разговор с дедом

Ждать пришлось недолго. Вскоре в дом вошёл Иван Андреевич. Он только что закончил колоть дрова, усталый, но довольный. Снял картуз, положил его на лавку, почесал затылок.

— Ну, Ваня, — говорит. — Чайку бы сейчас горяченького. А где Хима? Ещё на грядках?

— Да, деда, — отвечаю. — Но ты садись, у меня к тебе дело! — и я вытащил из-за спины коробочку с карточками. — Я за ножницами полез, упал, и вот это на меня выпало. Деда, что это такое?! Почему у этих людей нет ног? И по две головы? Это какие-то чудовища?!

(дед усмехается)

Дед посмотрел на меня, посмотрел на карты, и как засмеётся! Громко, от души, так что даже слёзы из глаз потекли.

— Ой, Ваня, — говорит он, утирая глаза. — Ну ты даёшь! Это же карты!

— Карты? — переспросил я. — А что это?

— Это, внучок, такие специальные карточки, с помощью которых в игры играют. Разные. Взрослые и дети. У нас вон в деревне каждый вечер мужики собираются, играют. А это, — он взял одну карту, — не чудовище, а король. Король бубновый! А это, — он показал на другую карту, — дама черви. А это валет треф.

— А почему без ног? — спросил я.

— Потому что на картах обычно рисуют только по пояс, — объяснил дед. — А то, что у них две головы — так это они перевёрнутые. Смотри, если карту перевернуть — голова снизу и сверху. Чтобы удобнее было в руках держать, неважно, в какую сторону она лежит. Да и чтобы другим игрокам было удобнее на карты смотреть.

(дед поднимает карту)

Я аж рот открыл от удивления. Ну и ну! Оказывается, всё просто! А я уже и инопланетян придумал, и тайные послания...

Часть четвёртая. Урок игры

— Ну что, Ваня, — говорит дед, — хочешь, научу тебя играть в самую простую игру? В «Дурачка» называется. Я, правда, не сильно хороший игрок, но тебя научу.

— Хочу! — закричал я. — А как играть? Сложно?

— Сложно, — сказал дед, хитро прищурившись, — но, если поймёшь, будет весело. Садись, слушай.

И начал он урок. Сначала объяснил масти: бубны, черви, крести и пики. Тут я опять ляпнул глупость:

— А пики — это как бурак, только чёрный?

(дед смеётся)

Дед опять рассмеялся.

— Нет, Ваня, это не бурак, это пики. Просто масть такая. А теперь слушай дальше.

Он показал мне старшинство карт: туз — самый старший, потом король, дама, валет, десять, девять, восемь, семь, шесть. Пяти и ниже в этой колоде не было, объяснил он.

— А чтобы побить карту соперника, — говорит дед, — нужно положить такую же масть, но старше. Или козырь. Это особая масть, которая бьёт все остальные, даже самого туза. Её каждый раз выбирают заранее — снимают с колоды, и она в этой игре самая главная.

Потом он объяснил, что нужно ходить по очереди, что, если не можешь побить — забираешь все карты себе. А если побил — карты уходят в отбой. И смысл игры простой: избавиться от всех карт раньше соперника. Если у тебя не осталось карт — ты выиграл.

— И ещё, — добавил он, — в начале раздаём по шесть карт каждому. Потом, когда ходишь, добираешь до шести из колоды. А когда колода кончается — играем тем, что есть.

(дед вздыхает)

Я сидел и слушал, а голова у меня кругом шла! Столько правил, столько мастей, старшинства — я думал, что в игры играть просто и весело, а тут целая наука!

— Ох, деда, — говорю я. — Я думал, игры — это для радости, а тут учиться нужно, как в школе!

Дед погладил меня по голове и сказал:

— Тяжело в учении — легко в бою. Давай-ка попробуем на деле, так быстрее запомнишь.

Часть пятая. Первая игра

Мы начали играть. Сначала я всё путал: клал не ту масть, забывал про козырь, пропускал ход. Дед терпеливо подсказывал:

— Ваня, смотри, я положил черви, а ты положил бубны — так нельзя. Нужно или черви, но старше, или козыря.

— А-а-а, понял, — говорил я, и снова ошибался.

Но к концу второй игры я начал соображать. К третьей — уже не путал масти. К пятой — сам начал стратегию придумывать! А к десятой — хотя и проигрывал всё равно (потому что дед был хитрее), я уже чувствовал себя настоящим картёжником!

(дед улыбается)

Мы так увлеклись, что не заметили, как в дом вошла Хима Максимовна. Она сняла фартук, умылась с дороги, подошла к столу и удивилась:

— Ой, батюшки! А вы что это тут делаете? Играете?

— Ага, баба Хима, — говорю я. — Деда меня учит в «Дурачка»!

Хима Максимовна улыбнулась, села за стол и говорит:

— А помню-помню, как мы в молодости с тобой, Иван Андреевич, по вечерам играли. Хотите, я с вами? Сыграем втроём?

Дед обрадовался:

— Конечно! А то я всё с этим сорванцом, а с тобой, старуха, интереснее будет, хе-хе!

Мы сели втроём. Дед раздал карты, и началась игра. Хима Максимовна оказалась хитрой — она не просто играла, а ещё и подкалывала деда:

— Ой, Ваня, что же ты так плохо ходишь? Раньше лучше играл!

— Это я специально, — отвечал дед, — даю тебе шанс выиграть!

(дед смеётся)

А я сидел между ними, смотрел, как они улыбаются друг другу, шутят, и чувствовал себя счастливым. Как же это здорово — сидеть с бабушкой и дедушкой, играть в карты, смеяться и никуда не спешить.

Часть шестая. Вечер и размышления

Мы играли до самого вечера. Когда стемнело, Хима Максимовна зажгла лампу, и мы ещё долго сидели при свете, перебирая карты. Я проиграл все партии, но мне было так хорошо, что я даже не расстроился.

Перед сном я подошёл к деду и сказал:

— Деда, спасибо тебе. Я и не знал, что играть может быть так интересно. И с бабушкой тоже. Я думал, играть — это только с друзьями, как мы с Шурой во дворе дурачимся. А тут... тут по-другому. Тепло, что ли.

Дед улыбнулся, потрепал меня по волосам:

— Вот видишь, Ваня. Хорошая игра — она не только про веселье. Она про то, чтобы быть вместе. И даже если проигрываешь — ты всё равно выигрываешь, потому что время с родными дороже любой победы.

(дед смотрит на карты)

Я кивнул, забрался на печку, и заснул с мыслью, что завтра я обязательно ещё попрошу деда сыграть со мной.

Часть седьмая. Мораль

(дед ставит кружку, обводит внуков взглядом)

Ну а теперь, касатики, мораль. Она у этой истории — как всегда, простая, но важная.

(поднимает палец)

Первое. Не бойтесь нового, даже если сначала кажется, что это сложно и непонятно. Я тогда думал, что карты — это какая-то тайная магия с людьми без ног. А оказалось — просто игра. Мир игр, знаний и умений открывается только тем, кто готов учиться и пробовать.

(стучит пальцем по столу)

Второе. Самое главное — не в победах и проигрышах. Самое главное — в тех мгновениях, которые вы проводите вместе со своими близкими. Когда вы смеётесь, спорите, подсказываете друг другу и просто сидите за одним столом — это и есть настоящее счастье.

(дед улыбается)

И третье, самое главное. Не стесняйтесь учиться новому и зовите играть своих бабушек и дедушек. Им это будет приятнее, чем вы думаете, хе-хе! Мы с Химой Максимовной потом ещё много вечеров провели за картами. И каждый раз я вспоминал тот день, когда упал с табурета и нашёл коробочку с королями без ног.

(дед подмигивает)

Так что, детки, если увидите что-то непонятное — не бойтесь, спросите у старших. Может, это не страшная тайна, а просто старые карты, которые ждут, чтобы вы научились в них играть.

(дед встаёт, кряхтит, поправляет подтяжки)

Всё. Девятнадцатая сказка — конец. Чай допивайте, карты не теряйте, и помните: с родными даже проигрывать — весело.

(уже из сеней слышно:)

А завтра я вам расскажу, как мы в поход ходили! Или как я в музее был! Хотите?

Конец девятнадцатой сказки

САПОЖКИ, КОТОРЫЕ ЖДАЛИ ПРАЗДНИКА

(Дед Иван сидит за столом, на этот раз он выглядит особенно задумчивым и мудрым. В руках он держит старый, потёртый сапог, который явно давно никто не носит. Внуки смотрят с любопытством.)

(кашляет в кулак, улыбается)

Ну что, касатики… Двадцатая сказка. Сегодня я вам расскажу про то, как я однажды чуть не стал самым мудрым мальчишкой на деревне… правда, ценой своих новых сапог. Но, как говорится, ум — он дороже любых сапог, хе-хе…

(отхлёбывает чай, ставит кружку, вертит сапог в руках)

Слушайте сюда. Внимание. Потому что история эта — про то, как важно жить сегодня, а не откладывать радость на завтра. И про то, что вещи созданы для людей, а не люди для вещей.

Часть первая. Подарок с базара

Было это в пору моего детства. Как-то раз Иван Андреевич вернулся с базара не с пустыми руками. Зашёл в хату, снял картуз, улыбнулся в усы и говорит:

— А ну-ка, Ваня, иди сюда. Есть у меня для тебя кое-что.

Я подбежал. Дед развернул свёрток, а там — сапожки! Да какие! Кожаные, блестящие, с аккуратным каблучком и шнуровкой. Чёрные, как смоль, и такие нарядные, что я даже задохнулся от восторга.

— Ого! — вскрикнул я. — Это мне?!

— Тебе, тебе, — засмеялся дед. — Вижу на базаре, стоят, цену хорошую дают. Дай, думаю, внука порадую. А то ты всё в старых да стоптанных ходишь.

(дед улыбается)

Я немедленно их примерил. И знаете — сели они как влитые! Нигде не жмут, не трут, будто по ноге сшиты. Я прошелся по нашей хате туда-сюда, потопал, повернулся перед зеркалом. Красота!

— Ну как? — спрашивает дед.

— Деда, они просто сказка! — сказал я. — Спасибо тебе огромное!

Я ещё раз прошелся, потом аккуратно снял сапожки, поставил их на лавку и долго любовался. А потом подумал: «Нет, такие сапоги носить каждый день нельзя. Это же парадные! На праздник они, на особый случай».

И я повесил их на гвоздик у двери. Чтобы видны были. Чтобы глаз радовали.

Часть вторая. Дни шли... а сапоги висели

Прошла неделя. Я ходил в старых сапогах, а на новые поглядывал. «Ничего, — думал я. — Вот будет какой-нибудь праздник — тогда и надену».

Прошёл месяц. Я уже привык к новым сапогам, как к украшению в хате. Иногда снимал их с гвоздя, протирал тряпочкой, чтобы пыль не садилась, любовался на блеск кожи и снова вешал.

— Ты бы носил их, что ли, — говорила иногда Хима Максимовна. — А то пропадают.

— Бабушка, — отвечал я важно. — Это же не простые сапоги. Это для особого случая. Вот дождусь праздника — и надену.

— Ну-ну, — вздыхала она. — Дело твоё.

(дед качает головой)

А время шло. Лето сменилось осенью, осень начала переходить в зиму. Мои сапоги всё так же висели на гвоздике. Праздников не было. А если и были какие-то маленькие, я всё думал: «Нет, сейчас не то. Вот будет что-то по-настоящему важное — тогда надену».

Иной раз я и вовсе про них забывал. Голова другим забита — то игры, то уроки, то помощь по хозяйству. Сами понимаете, у мальчишки дел полно.

Так прошло, наверное, с полгода, а может и больше.

Часть третья. Праздник у Коли

И вот в один прекрасный день соседка напротив, тётя Ганна, объявила, что у её сына Коли день рождения. А Коля — это был мой хороший друг и компаньон по разным играм. У него, кстати, была целая орава братьев и сестёр — Мария, Миша, Володя. Так что компании мне для игр всегда хватало. А Колю мы все звали Колчаком — он любил приключения и всё время придумывал какие-то походы. Хорошее было время, хе-хе!

(дед улыбается)

И вот мы с бабушкой Химой собрались на праздник. Она мне и говорит:

— Ваня, ты бы новые сапоги надел. Всё-таки день рождения у друга, не каждый день такое бывает.

Я аж подскочил:

— Точно, бабуль! Вот он, тот самый праздник!

Достал я свои сапоги с гвоздя. Снял с них пылинки, протёр до блеска. Сел на лавку, снял старые, взял новые... И тут — стоп.

(дед делает паузу)

Сапог налезал с трудом. Я надавил сильнее — жмут. Я попытался пятку просунуть — не лезет. Я уже и портянки снял, и шнурки ослабил до предела — всё равно малы!

У меня аж сердце ёкнуло. Как же так?! Я же их ни разу не носил! Берег, как зеницу ока! А они — малы!

Я сидел на лавке, держал сапог в руках и чуть не плакал. Так обидно стало! Ведь я их так ждал, так берёг, так копил для особого случая. А особый случай настал — а они не налезают.

Часть четвёртая. Мудрый урок

Тут в хату вошёл Иван Андреевич. Увидел моё расстроенное лицо, увидел сапог в моей руке и усмехнулся.

— Что, Ваня, не лезут?

— Нет, деда, — чуть не всхлипнул я. — Я их так берёг, так хотел на праздник оставить… А они теперь малы. Что же теперь делать?

(дед говорит серьёзно)

Дед подошёл, сел рядом, положил мне руку на плечо.

— Нет ничего удивительного, — сказал он спокойно. — Все молодые растут быстро. Вот и ты подрос — это же хорошо. Значит, здоровый мальчишка, сильный, не болел, рос как на дрожжах. Этому радоваться надо!

— Да какой тут радоваться! — чуть не заплакал я. — Сапоги новые пропали!

Тут и Хима Максимовна подошла. Она посмотрела сначала на меня, потом на деда, потом на сапоги. И они с дедом переглянулись.

Иван Андреевич погладил бороду и сказал серьёзно, но с доброй усмешкой:

— А знаешь, Ваня, в чём тут дело? Ты жизнь свою откладывал на потом. Сапоги берёг — на праздник. Праздников не было — ты ждал. А жизнь-то она не ждала. Она шла, дни летели, ты рос, а сапоги висели. И вот оно как вышло — уже и не воспользуешься.

(дед поднимает палец)

Я поднял на него глаза. Мне вдруг стало так ясно, как будто свет зажёгся в голове. Я посмотрел на сапоги, потом на деда, потом на бабушку, и сказал:

— Я понимаю, деда, к чему ты. Вещи служат людям, а не люди вещам. Не нужно их жалеть для особого дня. Нужно радоваться им сегодня. Потому что завтра — кто его знает, что будет. Если бы я их носил — радовался бы полгода. А я всё ждал, и теперь… ничего.

(дед улыбается)

Дед кивнул, довольно улыбнулся.

— Молодец, внук. Ты всё правильно понял. Это как молоко — если его пить сразу, оно свежее и вкусное. А если откладывать на потом — оно скиснет. И радость — она тоже скисает, если её откладывать. Жизнь — она сейчас, Ваня. Не завтра. И не вчера. Сейчас.

Я вздохнул, посмотрел на сапоги, но уже не с грустью, а с пониманием.

— Раз они мне уже не по ноге, — сказал я, — то пусть подарком Коле будут. Ему они как раз. Он поменьше меня. Ему подарок — а мне урок мудрости. Так даже лучше.

Дед подошёл ко мне, обнял за плечи и сказал:

— Многие люди этого не понимают даже в седых волосах. А ты, Ванька, уже мудрым стал. И за такую мудрость — плата всего пара сапожек. Не расстраивайся, выше нос! Ты сегодня выиграл больше, чем потерял.

Часть пятая. Праздник и прощание

Я успокоился, улыбнулся. Упаковал сапоги в свёрток и пошёл на день рождения к Коле.

Он был очень рад подарку. Сапожки ему пришлись впору, аж подпрыгивал от счастья. Мы потом весь вечер играли, бегали, шутили и развлекались. Праздник удался на славу!

(дед улыбается)

А я, когда возвращался домой, думал о том, что сегодня получил подарок гораздо дороже, чем сапоги. Я понял важную вещь: жизнь не терпит отлагательств. Она — здесь и сейчас.

И с тех пор я запомнил этот урок на всю жизнь.

Часть шестая. Мораль

(дед ставит кружку, обводит внуков взглядом)

Ну а теперь, касатики, мораль. Она у этой истории — как всегда, простая, но важная.

(поднимает палец)

Первое. Никогда не откладывай радость на потом. Не жди особого дня, чтобы надеть красивые сапоги, съесть вкусный пирожок или сказать близкому человеку тёплые слова. Жизнь летит быстро, а мы так часто её пропускаем, думая, что «вот завтра» будет лучше.

(стучит пальцем по столу)

Второе. Завтра может не наступить, или ты изменишься, или вещь испортится. Пользуйся тем, что имеешь, радуйся мелочам, живи сегодня. Вещи созданы для того, чтобы служить людям, а не наоборот.

(дед улыбается)

И третье, самое главное. Настоящая мудрость — это уметь радоваться прямо сейчас, не откладывая на завтра. Жизнь — она не в ожидании праздника. Она в каждом дне, в каждом шаге, в каждом улыбчивом взгляде.

(дед подмигивает)

Так что, детки, если у вас есть что-то красивое — носите это сегодня. Если есть кто-то любимый — скажите ему об этом сегодня. Если есть что-то вкусное — съешьте сегодня. Потому что жизнь — она сейчас. И она не ждёт.

(дед встаёт, кряхтит, поправляет подтяжки)

Всё. Двадцатая сказка — конец. Чай допивайте, сапоги не жалейте, и помните: радость — она для того, чтобы её проживать, а не хранить.

(уже из сеней слышно:)

А завтра я вам расскажу, как мы паровоз догоняли! Или как я школу перепутал! Хотите?

Конец двадцатой сказки

КОЛЛЕКЦИЯ ВКУСНЯШЕК

(Дед Иван сидит за столом, на этот раз он выглядит особенно загадочно. Перед ним — старая деревянная шкатулка, потёртая, с тёмным лаком. Он медленно открывает её, и внуки видят — там, аккуратными стопочками, лежат старые, пожелтевшие, но бережно сохранённые фантики от конфет. Дед смотрит на них с теплотой.)

(кашляет в кулак, улыбается)

Ну что, касатики… Двадцать первая сказка. Сегодня я вам расскажу про то, как из обычной бумажки может получиться целое сокровище. Не верите? А вот слушайте...

(отхлёбывает чай, ставит кружку, берёт в руки один фантик)

Вот он, родимый. «Белочка». Первый фантик в моей коллекции. С него всё и началось. Был я тогда маленьким, как вы, и даже не думал, что обычная бумажка может хранить столько воспоминаний.

Часть первая. Поездка на базар

Было это в послевоенные годы, в конце сороковых. Мы с Иваном Андреевичем пошли на базар — за керосином, крупой да солью, как обычно. Народу на базаре было немного, все ходили не спеша. Помню, день был солнечный, и на прилавках лежали товары, каких после войны было не так уж и много — только - только отменили талоны. Но в тот день дед, видно, был в хорошем настроении.

(дед улыбается)

Подошли мы к одному прилавку, где стояли весы и лежали свёртки. Продавщица, тётя в белом платке, заулыбалась Ивану Андреевичу:

— Здравствуйте, Иван Андреевич! Давно вас не видно было.

Дед поздоровался, а потом покопался в кармане и достал бумажку. Смотрит на меня хитро и говорит:

— А знаешь, Ваня, есть у меня для тебя кое-что. Думал, купить тебе гостинец. Смотри-ка!

И протягивает продавщице деньги.

— Дайте-ка нам, Людмила, немного конфет. Не много, граммов так сто пятьдесят, три сорта.

(дед поднимает палец)

Я аж подпрыгнул от радости! Конфеты в те времена — это был большой дефицит. Их редко кто покупал, потому что дорого и не всегда достать можно было. А тут целых три сорта!

Продавщица взвесила на весах несколько конфет, завернула их в бумажный кулёк и протянула деду. Я заглянул в кулёк — и у меня дух захватило!

Часть вторая. Первые конфеты

Дома я не мог дождаться, когда же попробую эти конфеты. Хима Максимовна накрыла на стол, и я наконец развернул свёрток.

Конфеты были разные. Одна — в яркой обёртке с изображением лесного зверька с пушистым хвостом. Это была знаменитая «Белочка» — такие конфеты любили все дети, а и почему только дети. И взрослые, и старики если на то пошло. Вторая — в золотисто-красной обёртке, на которой был нарисован петушок. Называлась она «Петушок — золотой гребешок». А третья — конфета, которую в народе называли «Коровка», с характерным сливочным вкусом. У неё была простая, но узнаваемая обёртка, и пахла она так вкусно, что у меня слюнки текли.

(дед прикрывает глаза)

Я аккуратно, очень бережно развернул первую конфету — «Белочку» — чтобы не порвать бумажку. Внутри оказалась вкусная помадка с орешком — сладкая, рассыпчатая, таяла во рту. Но когда я хотел выбросить обёртку, рука не поднялась. Она была такой красивой! И пахла — всё ещё шоколадом и сладостью. Я разгладил её на столе, посмотрел на свет. На обёртке был рисунок, а сбоку стояла цена и название фабрики.

Я тогда подумал: «А что, если я буду собирать такие обёртки? Буду знать, какие конфеты я уже пробовал. И если увижу такую же, то вспомню, что уже ел её».

(дед улыбается)

И я положил обёртку в небольшую деревянную шкатулку, которая у меня была. Туда я складывал всякие мелкие вещички — красивые камешки, найденные пуговицы. Но теперь в ней поселился первый фантик.

Часть третья. Коллекция растёт

Сначала в шкатулке лежал один фантик. Потом я съел вторую конфету — «Петушок — золотой гребешок», — и там появился второй. Третью — «Коровку» — и третий. Я расправлял их тряпочкой, чтобы не было складок, и укладывал аккуратно в шкатулку.

(дед показывает, как он расправлял фантики)

Потом случилось так, что Иван Андреевич ещё пару раз приносил мне конфеты с базара. А однажды Хима Максимовна купила к празднику целый кулёк! И моя коллекция стала потихоньку расти.

У меня были фантики красные, зелёные, жёлтые, с животными и с птицами. На некоторых были написаны названия — «Мишка косолапый», «Раковые шейки», «А ну-ка, отними». Иногда я открывал шкатулку, перебирал фантики, нюхал их. От них всё ещё пахло шоколадом, и мне казалось, что я снова ощущаю тот самый вкус, который был, когда я их ел.

Дед замечал, что я сижу и разглядываю свою коллекцию, и посмеивался:

— Ну что, Ванюха, опять сокровища перебираешь?

— Ага, деда! — отвечал я. — Вот «Белочка» — она была самая мягкая, с орешком. А «Мишка косолапый» — сладкий, шоколадный.

Дед подходил, брал один фантик, рассматривал и кивал:

— Помню, помню. Хорошие конфеты были. И бумажка красивая — сразу видно, качественно напечатали на фабрике.

Часть четвёртая. Что такое коллекция

Однажды ко мне в гости пришёл мой друг Шура Старостов. Увидел мою шкатулку и спрашивает:

— А что это у тебя?

Я открыл крышку, и Шура увидел мои фантики. Он взял один, другой, начал перебирать.

— Ваня, а зачем ты их собираешь? — удивился он. — Это же просто бумажки!

— Не просто, — сказал я важно. — Это как память. Я знаю, какие конфеты я ел. Вот эту — я помню, как разворачивал, как пахло, как вкусно было. А эту мы с дедом ели на крыльце летом. Это же целая история!

(дед улыбается)

Шура подумал и сказал:

— А ты знаешь, Ваня, это интересно. Можно открыть шкатулку и вспомнить сразу много всего. Это как книга, только сладкая.

Я рассмеялся:

— Точно! Коллекция вкусняшек!

Шура тоже засмеялся и пообещал, что, если у него будут красивые фантики, он их принесёт мне.

И действительно, через несколько дней Шура принёс мне обёртку от какой-то необычной конфеты — он получил её от приехавшей из города тёти. Так моя коллекция пополнилась ещё одним экземпляром.

Часть пятая. Коллекция растёт и живёт

Моя коллекция фантиков росла не один год. В конце концов, в шкатулке лежало уже больше полусотни разных обёрток. Иногда я доставал их, разглядывал, вспоминал — какой год, какая погода была, с кем я эту конфету ел. Это было увлекательно.

(дед перебирает фантики в шкатулке)

И ведь что интересно: коллекционирование — это не только про бумажки. Это про умение замечать красивое в обычных вещах. Про память. Про радость, которую можно сохранить и показать другим.

Позже, когда я уже вырос, я отдал свою коллекцию младшему брату. А он — своему сыну. Так и пошла она гулять по нашей семье. И каждый раз, когда я вижу фантик от старой конфеты, я вспоминаю тот день на базаре, деда своего Ивана Андреевича, первую обёртку в моей шкатулке и радость от того, что можно собирать маленькие кусочки счастья.

(дед смотрит на шкатулку)

И вот они здесь, со мной. Те самые фантики. Пожелтевшие, потёртые, но всё ещё хранящие тепло тех дней. Каждый раз, когда я их перебираю, я снова чувствую себя мальчишкой, который только что развернул свою первую конфету.

Часть шестая. Мораль

(дед ставит кружку, обводит внуков взглядом)

Ну а теперь, касатики, мораль. Она у этой истории — как всегда, простая, но важная.

(поднимает палец)

Первое. Даже из простых вещей — бумажки, камешки, пёрышки — можно создать целую коллекцию, которая будет хранить память о важных и радостных моментах. Не обязательно ждать большого праздника или дорогого подарка — радость может быть в мелочах, если уметь её замечать.

(стучит пальцем по столу)

Второе. Коллекционирование учит нас внимательности, терпению и умению видеть красоту там, где другие проходят мимо. Моя коллекция фантиков научила меня замечать маленькие радости. Каждая обёртка — это история. И каждая история — это часть моей жизни.

(дед улыбается)

И третье, самое главное. Собирайте свои коллекции. Что угодно — фантики, камешки, открытки, перья. Это не просто вещи. Это — ваши воспоминания. Ваши маленькие сокровища. Они будут с вами всю жизнь и будут напоминать о тех, кого вы любите, и о тех днях, которые были счастливыми.

(дед подмигивает)

Так что, детки, если увидите красивую обёртку от конфеты — не выбрасывайте её. Может, это начало вашей собственной коллекции вкусняшек. Хе-хе!

(дед встаёт, кряхтит, поправляет подтяжки)

Всё. Двадцать первая сказка — конец. Чай допивайте, шкатулки открывайте, и помните: самое ценное сокровище — это те воспоминания, которые вы собираете по крупицам каждый день.

(уже из сеней слышно:)

А завтра я вам расскажу, как мы сок березовый заготавливали! Или как я в Барановичах был! Хотите?

Конец двадцать первой сказки

ЯИЧНАЯ НАУКА

(Дед Иван сидит за столом, на этот раз он выглядит особенно довольно. Перед ним — тарелка с ровными, гладкими варёными яйцами, которые он с удовольствием чистит прямо на глазах у внуков. Скорлупа отходит легко, целиком, и яйцо остаётся идеально ровным.)

(кашляет в кулак, улыбается)

Ну что, касатики… Двадцать вторая сказка. Сегодня я вам расскажу про то, как я однажды стал настоящим учёным… на кухне. И про то, как из простого яйца можно извлечь целый урок, хе-хе. Слушайте...

(отхлёбывает чай, ставит кружку, берёт в руки очередное яйцо)

Всё началось с обычного обеда. Но, как говорится, в каждой обычной вещи может скрываться великое открытие. Надо только уметь его заметить.

Часть первая. Обед и первая неудача

Летний день выдался тёплым и беззаботным. Солнце светило в окна, на улице пели птицы, и весь дом наполнялся уютом. Мы сидели на кухне: я, Иван Андреевич и Хима Максимовна. Дело шло к обеду, и бабушка собиралась накрыть на стол.

— Ну что, Ваня, — говорит она мне. — Помоги-ка мне яйца почистить. У нас сегодня на обед картошка отварная, яйца и свежие овощи с огорода. Просто, но вкусно и полезно.

(дед улыбается)

Я с радостью согласился. Взял в руки варёное яйцо, постучал его о стол, чтобы треснула скорлупа, и начал чистить. Но не тут-то было! Скорлупа отходила плохо, кусками, а вместе с ней отрывался и белок. Яйцо получалось каким-то «рваным», некрасивым.

Я попробовал ещё одно — та же история. Третье — и вовсе развалилось в руках. Я вздохнул и сказал:

— Бабушка, ну как же так? Почему они так плохо чистятся? Может, есть какой-то другой способ варить их, чтобы они всегда чистились хорошо?

(дед разводит руками)

Хима Максимовна подошла, посмотрела на мои измученные яйца и улыбнулась:

— Ох, внучек, ты, может, и прав. Мы всегда делаем так: кладём яйца в холодную воду, ставим на печь, кипятим, а потом ждём, пока остынут. И чистим. А есть ли другие способы — я, честно говоря, и не знаю. Всегда так делали, и всё.

Дед Иван Андреевич отложил газету, посмотрел на меня и сказал:

— А идея-то хорошая, Ваня. Я, когда пойду по деревне, к Федоту зайду или к бабе Глаше, расспрошу. А то и на базаре у торговцев спрошу — они люди бывалые, много чего знают. Может, кто-то подскажет секрет.

(дед поднимает палец)

Я кивнул, но внутри меня закипело нетерпение. Я был парень молодой, любопытный — ждать, пока дед обойдёт всю деревню, было не в моём характере. И я решил: «А что, если я сам попробую найти ответ?»

Часть вторая. Решение и эксперимент

И я начал думать. Рассуждал я так: «Яйцо варится в любом случае. То есть проблема не в том, как его варить, а в том, что делать после того, как оно сварилось. Может, есть способ, чтобы скорлупа легче отходила?»

(дед хитро прищуривается)

Я сел на лавку, положил перед собой пять варёных яиц и уставился на них, как учёный на микроскоп. Хима Максимовна проходила мимо, посмотрела на меня и спрашивает:

— Ваня, ты чего сидишь, как сыч? Яйца остывают!

— Бабушка, не мешай! — сказал я важно. — Я тут научный эксперимент провожу.

— Ну-ну, — усмехнулась она и пошла дальше по своим делам.

А я начал думать. В голову пришло несколько идей. Я решил, что буду пробовать разные способы и записывать результаты. Как настоящий учёный! Взял огрызок карандаша, нашёл клочок бумаги и приготовился записывать.

Первый способ: прокол иголкой.

Я взял иголку, которую Хима Максимовна использовала для шитья, и аккуратно проколол яйцо с тупого конца — там, где внутри находится воздушный пузырёк. Подумал я: «А вдруг, если выпустить воздух, скорлупа будет отходить лучше? Может, там давление какое-то, которое мешает?»

Я проколол яйцо, положил его в кастрюльку, залил водой и поставил на печь. Варил, как обычно, минут десять. Потом вынул, дал остыть и начал чистить.

И знаете что? Скорлупа отходила… ну, примерно так же, как и раньше. Никакой разницы! Белок всё так же прилипал, яйцо получалось неровным, с выемками. Единственное — на том месте, где был прокол, образовалась крошечная трещинка, но она ничуть не облегчила процесс.

Я вздохнул и записал в свой «научный журнал»: «Способ №1 — прокол иголкой. Не помогло. Белок всё равно прилипает. Результат: отрицательный».

— Ну и ладно, — сказал я сам себе. — Одним вариантом меньше. Пойдём дальше!

Второй способ: горячая чистка.

Вторая идея пришла мне в голову, когда я вспомнил, как дед иногда чистил картошку, не давая ей остыть. «А что, если и яйца чистить горячими? — подумал я. — Может, скорлупа отходит легче от тепла, пока всё горячее?»

Я сварил второе яйцо. Как только оно сварилось, я вынул его шумовкой, подул на пальцы (горячо!) и начал чистить. Ой, это было нелегко! Яйцо было такое горячее, что я едва мог его удержать в руках. Пальцы обжигало, я перекладывал его с ладони на ладонь, дул, подбрасывал, как циркач, чтобы не обжечься.

Но самое неприятное — скорлупа отходила ещё хуже! Белок был слишком мягким и тягучим, он тянулся за скорлупой, и яйцо получалось каким-то «облезлым». К тому же я чуть не выронил его на пол и не разбил вдребезги.

Хима Максимовна, которая проходила мимо, услышала мои «ай-ай-ай» и охи, подошла и говорит:

— Ваня, ты чего мучаешься? Дай остынет, потом чисти!

— Но я же эксперимент провожу! — возразил я.

— А ты проведи его так, чтобы пальцы не обжечь, — засмеялась она и пошла дальше.

Я с трудом дочистил яйцо. Оно получилось некрасивое, белок местами отошёл вместе со скорлупой, и яйцо выглядело как израненный солдатик. Я записал в свой журнал:

«Способ №2 — горячая чистка. Плохо! Пальцы обжёг, яйцо страшное, скорлупа прилипает. Результат: отрицательный. И болезненный».

Третий способ: резкое охлаждение.

Третья идея пришла ко мне, когда я посмотрел в окно на колодец. Там вода всегда была студёной, ледяной. «А что, если горячее яйцо сразу окунуть в холодную воду? — подумал я. — Может, от перепада температур что-то изменится?»

Я сварил третье яйцо. Как только оно сварилось, я вынул его и сразу же опустил в большую миску с ледяной водой, которую только что принёс из колодца. Вода была такая холодная, что даже руки ломило, когда я опускал в неё яйцо. Ш-ш-ш! — зашипело яйцо, и от него пошёл пар. Я подождал минуту, другую. Потом достал яйцо.

Оно было холодным, даже пальцы не грели.

— Ну, теперь попробуем! — сказал я.

Я постучал яйцом о стол, и скорлупа треснула. Я начал чистить — и тут у меня глаза на лоб полезли! Скорлупа отходила легко, целыми кусками! Белок оставался гладким, ровным, без единой вмятины. Яйцо вышло как с картинки!

— Ура! — закричал я так громко, что Хима Максимовна вздрогнула на кухне. — Получилось!

Я записал в свой журнал: «Способ №3 — резкое охлаждение в ледяной воде. Работает отлично! Скорлупа отходит легко, яйцо ровное и красивое. Результат: положительный!!!»

Четвёртый способ: для чистоты эксперимента.

Но я был настоящим учёным и решил — для чистоты эксперимента — проверить ещё один вариант. Вдруг мне просто повезло?

Я сварил четвёртое яйцо. На этот раз я дал ему немного остыть, но не полностью — чтобы оно было тёплым, но не горячим. Потом опустил его в холодную воду, но не ледяную, а просто прохладную из-под крана. Подержал минуту и попробовал чистить.

Результат был средним. Скорлупа отходила лучше, чем без охлаждения, но хуже, чем после ледяной воды. Яйцо получилось не идеально ровным, но уже не таким «рваным», как раньше.

Я записал: «Способ №4 — охлаждение в прохладной воде. Лучше, чем ничего, но хуже, чем в ледяной. Вывод: вода должна быть действительно холодной — из колодца».

Пятый способ: контрольный эксперимент.

Для полной уверенности я решил сварить пятое яйцо — и не делать с ним ничего, просто оставить остывать на столе, как обычно делала Хима Максимовна. Когда оно остыло, я почистил его. Скорлупа прилипала, белок отрывался, яйцо было неровным. Всё как обычно.

Я записал: «Способ №5 — контрольный. Обычная варка и остывание. Результат плохой, как всегда. Подтверждает, что способ №3 — лучший».

(дед улыбается)

Я сидел за столом, смотрел на свои записи и чувствовал себя настоящим профессором. Пять яиц, пять экспериментов, и один из них — явный победитель! Я даже почувствовал гордость, как будто совершил важное научное открытие.

И тут я заметил, что за моими действиями наблюдает Иван Андреевич. Он стоял в дверях, сложив руки на груди, и улыбался в усы.

— Ну что, учёный, — сказал он. — Есть результаты?

Я аж подскочил от неожиданности! Дед подошёл к столу, взял мои записи, прочитал и засмеялся:

— Вот это подход! Прямо как настоящий исследователь. Ну-ка, покажи, что там у тебя получилось.

Я взял яйцо, почищенное после третьего способа, и протянул ему. Дед повертел его в руках, присвистнул:

— Красивое! Гладкое, ровное. Ни одной вмятины. А ну-ка, покажи, как ты его делал.

Я показал ему всё: как сварил яйцо, как опустил его в ледяную воду, как подождал минуту и как легко почистил. Дед кивнул:

— Молодец, Ваня. Ты не просто нашёл способ, а провёл целое исследование. Пять способов проверил, результаты записал — это по-научному. Я горжусь тобой!

(дед улыбается)

Я аж покраснел от гордости. И тогда я побежал показывать Химе Максимовне. Она взяла яйцо, покрутила в руках, улыбнулась и говорит:

— Ой, Ваня, да ты у нас настоящий учёный! Смотри, и правда — гладкое, как у хорошей хозяйки. Ну-ка, покажи ещё раз!

Я показал ей всё, что сделал: как опустил яйцо в холодную воду, как оно остыло, как легко потом чистилось. Хима даже захлопала в ладоши:

— И надо же! Никогда не пробовала так. А ведь действительно работает! Теперь я тоже так буду делать.

Часть третья. Общий ужин и похвала

Когда все яйца были почищены, мы сели за стол. Овсяная каша, яйца, вареная морковь и свекла — простой, но такой вкусный ужин! А главное — все яйца на тарелке были ровными, гладкими, без единой вмятины. Я чувствовал себя почти героем.

(дед улыбается)

За столом Иван Андреевич, уже всё знавший от Химы, хитро посмотрел на меня и сказал:

— Ну, Ванюха, рассказывай, как ты до такого додумался?

Я начал объяснять:

— Ну, я подумал: раз яйцо в горячей воде варится, то горячий белок прилипает к скорлупе. А если его резко остудить, он сжимается быстрее, чем скорлупа, и отстаёт от неё. Вот и всё!

Дед одобрительно хмыкнул:

— Логика железная. Молодец, внук! Значит, не зря я хотел по деревне ходить и у всех спрашивать — а ты сам разобрался. Изобретательность — она в каждом деле пригождается, даже в таком простом, как яйца чистить.

Хима Максимовна добавила:

— И то верно, Ваня. Ты же не только себе, но и нам всем помог. Теперь я буду всегда так делать — быстро остужать в холодной воде. И яйца будут красивыми, как на праздник!

(дед улыбается)

Я сидел и улыбался. Какое же это приятное чувство — когда твоя идея кому-то помогает!

Часть четвёртая. Разговоры и выводы

После ужина мы ещё долго сидели за столом, пили чай с мятой и разговаривали. Разговор зашёл о том, как важно в жизни пробовать и искать свои собственные решения.

Иван Андреевич рассказал, что в молодости он тоже часто искал свои пути: то как лучше дрова рубить, чтобы не так уставать, то как правильно лопату затачивать. Говорит:

— Раньше, бывало, я соседей не спрашивал, а сам пробовал. Иной раз и ошибался, и смеялись надо мной. Но зато потом находил такой способ, что все удивлялись и просили научить. Это, Ваня, и есть жизнь — не бояться пробовать новое.

(дед кивает)

Я кивнул и подумал: «Вот оно как. Оказывается, даже в простой варке яиц есть место для открытий».

Часть пятая. Мораль

(дед ставит кружку, обводит внуков взглядом)

Ну а теперь, касатики, мораль. Она у этой истории — как всегда, простая, но важная.

(поднимает палец)

Первое. Не бойтесь пробовать, искать и ошибаться. Даже в самой простой работе есть место для изобретательности и исследования. Если что-то не получается так, как хотелось бы, подумай: «А что, если сделать по-другому?» — и попробуй.

(стучит пальцем по столу)

Второе. Не нужно ждать, когда кто-то другой тебе всё расскажет или покажет. Иногда лучший учитель — это твой собственный опыт. А любопытство и желание понять, как устроен мир, помогают находить ответы даже на самые простые вопросы.

(дед улыбается)

И третье, самое главное. Любопытство и настойчивость — это лучшие помощники на пути к открытиям. Даже таким маленьким, как секрет чистой яичной скорлупы. Помните: каждая мелочь может стать большим открытием, если подойти к ней с умом и с интересом.

(дед подмигивает)

Так что, детки, если что-то у вас не получается — не сдавайтесь. Пробуйте, ищите, экспериментируйте. И однажды вы найдёте свой собственный способ, который окажется лучше всех остальных.

(дед встаёт, кряхтит, поправляет подтяжки)

Всё. Двадцать вторая сказка — конец. Чай допивайте, яйца не забывайте, и помните: даже в самой обычной варке яиц может скрываться целая наука. Хе-хе!

(уже из сеней слышно:)

А завтра я вам расскажу, как мы сказку слушали! Или как я салочки играл! Хотите?

Конец двадцать второй сказки

СТРАШНАЯ СКАЗКА ПРИ СВЕЧЕ

(Дед Иван сидит за столом, на этот раз он выглядит особенно загадочно. В комнате чуть приглушён свет, и на стене, на которую падает луч от лампы, играют тени. Дед смотрит на них с хитринкой, и внуки заворожённо следят за его руками.)

(кашляет в кулак, улыбается)

Ну что, касатики… Двадцать третья сказка. Сегодня я вам расскажу про один осенний вечер, когда дождь за окном играл с нами в прятки, а дед Иван Андреевич превратился в настоящего артиста. Было страшно и смешно одновременно. Слушайте...

(отхлёбывает чай, ставит кружку и загадочно смотрит на внуков)

Всё началось с обычного дождя. Но, как говорится, в каждом дожде может скрываться своя магия. Надо только уметь её заметить.

Часть первая. Дождливый вечер

Было это ранней осенью. Помню, листья уже начали желтеть, но ещё не опали, а на деревьях висели тяжёлые капли росы. День выдался солнечным, и мы с друзьями — Шуркой Старостовым и Колькой Колчаком (соседским мальчишкой, которого все так звали за его любовь к приключениям) — целый день носились по деревне.

То в салки играли, то в прятки, то строили шалаш за огородом. Набегались так, что ноги гудели, а животы просили есть. К вечеру мы забрели ко мне домой. Сидели на кухне, пили чай с яблоками и обсуждали свои мальчишеские дела: кто кого перепрыгнул, кто быстрее пробежал и кто нашёл в траве самую большую палку (что бы драться с крапивой, конечно).

(дед улыбается)

— А давайте завтра на озеро сходим, то которое возле Лучников, — предложил Колька. — У меня удочка есть, дед научил ловить. Говорят, там караси жирные, пальцем не проткнёшь.

— Давайте! — закричали мы с Шуркой.

Но тут за окном что-то изменилось. Сначала потемнело. Потом ветер качнул старую берёзу у дома. А потом — кап, кап, кап... Дождь! Сначала редкий, потом всё чаще и чаще. И вскоре уже барабанил по крыше, по стёклам, по листьям на улице.

(дед смотрит в окно)

— Эх, — сказал Шурка, глядя в окно. — Похоже, не видать нам завтра озера. И домой теперь не побежишь — промокнешь до нитки.

— Ничего, — сказал я. — Переждём. Дед скоро придёт, мы с ним поговорим, время пролетит незаметно.

И верно. Вскоре в дом вошёл Иван Андреевич. Он только что вернулся откуда-то, стряхивал с картуза капли дождя и улыбался. За ним следом и Хима Максимовна подоспела с огорода — она успела забежать домой до ливня.

(дед улыбается)

— Ой, ребятушки! — сказала она, глядя на нас. — Вы что же это, дождь пережидаете? Ну-ну, сидите, разговаривайте. Я пока ужин соберу.

Мы поболтали немного: кто что делал, кто кого видел на деревне. Потом Хима Максимовна устало вздохнула:

— Ох, что-то я уморилась за день. Пойду я, пожалуй, отдохну. А вы тут посидите, тихо только.

И она ушла в свою комнату.

А на улице уже совсем стемнело. Дождь всё шёл и шёл, заливая окна. И тогда Иван Андреевич зажёг свечу. Обычную, восковую, которая стояла на столе в подсвечнике. Пламя затрепетало, и в комнате стало тепло и уютно. А на стенах заиграли тени.

(дед понижает голос)

Дед посмотрел на нас хитро и сказал:

— Ну что, ребята, не страшно сидеть в такой вечер?

Мы переглянулись.

— Да ну, дед, чего страшного? — сказал я. — Нас трое, мы не боимся!

— Ах, не боитесь? — усмехнулся Иван Андреевич. — Ну, тогда слушайте одну историю... Про волколака.

Мы притихли. Про волколака? А кто это? Мы переглянулись с Колькой и Шуркой, но промолчали.

Часть вторая. История про волколака

Дед откинулся на стуле, взял свечу в руки и поставил её так, чтобы свет падал на его ладони. И начал рассказывать тихим, загадочным голосом:

— Жил был в нашей деревне давным-давно один парень. Днём он был как все — ходил, разговаривал, смеялся. Работал в поле, носил воду, помогал старикам. Никто и не думал, что в нём прячется зло. Но когда наступала ночь и на небе загоралась полная луна... он превращался в страшного зверя. В волколака.

(дед делает паузу)

Дед сделал паузу. А потом... он поднёс руки к свече. И на стене появилась тень — голова человека, но с острыми ушами и огромной пастью!

— Волколак, — продолжал дед, понижая голос до шёпота. — Это оборотень. Получеловек-полуволк. У него острые клыки, как иглы, и глаза горят зелёным огнём. Он выходит на охоту, когда все уже спят. И самое страшное место, где он любит подстерегать свою жертву...

Дед снова сделал паузу. Мы затаили дыхание. Шурка даже придвинулся ко мне поближе.

— ...это наше Луговое кладбище. Оно ведь недалеко от деревни, за полем, у самой дороги. Вон, до него всего полчаса пешком. И вот представьте: идёт парень поздно вечером с гулянки, с клуба или от друзей. Один. Идёт мимо кладбища, а там тишина, только ветер в кустах шуршит... И вдруг из-за старого креста — тень! И два горящих глаза!

(дед показывает руками)

Дед снова задвигал руками. На стене тень волка начала медленно приближаться к тени человека. Мы смотрели, раскрыв рты.

— И, если волколак тебя заметил, — продолжал дед, — он начинает тихо-тихо красться следом. Шаг за шагом. Он дышит тебе в затылок, а ты оборачиваешься — никого! Идёшь дальше, а холодок по спине бежит. И вот когда ты уже почти дошёл до дома, когда уже видишь свет в окне... он прыгает!

(дед резко взмахивает рукой)

Дед резко взмахнул рукой, и тень волка огромной лапой накрыла тень человека! Мы все вздрогнули. Шурка аж подскочил на стуле.

— Ой, ёлки-палки! — выдохнул он.

А дед рассмеялся:

— Ха-ха! Ну что, страшно? А это я ещё не всё рассказал! Говорят, что волколак особенно любит охотиться на тех, кто ходит по дороге один. Поэтому, ребята, никогда не ходите мимо кладбища по одному. И если увидите в темноте два зелёных огонька — бегите, не оглядываясь!

(дед улыбается)

Мы сидели, притихшие, но уже с улыбками. Страх прошёл, а вместо него пришло любопытство. Как же он это делает?

Часть третья. Спектакль теней

Но на этом дед не остановился. Он начал показывать нам целый спектакль! Он зажигал свечу то ближе, то дальше, менял положение рук, и на стене появлялись разные фигуры.

(дед показывает, как двигались тени)

Вот человек идёт с палочкой, опирается на неё. Вот летит птица, машет крыльями. Вот волк крадётся, пригнувшись к земле. А вот два человека разговаривают и спорят о чём-то.

Мы сидели и смотрели, как зачарованные. Колька даже рот открыл от удивления.

— Деда, а как ты это делаешь? — спросил я. — Это же просто руки, а на стене — целая история!

— Тренировка, внук, — сказал дед довольно. — В молодости я тоже так развлекался. Мы с моим братом вечерами сидели при свече и показывали друг другу разных зверей. Кто больше придумает, тот и выиграл. А иногда мы целые сказки так рассказывали. Вот, например, волколака — это моя любимая история. Но я и другие знаю.

(дед улыбается)

И он начал показывать нам новые фигуры: сначала зайца с длинными ушами, потом собаку, потом лису, а потом — целый замок! Всё это двигалось на стене, и казалось, что стена ожила.

— А вот это, — сказал дед, сложив пальцы особым образом, — это дракон, который охраняет сокровища. Если его разбудить, он может выдохнуть огонь.

— Врёшь, деда! — засмеялся я. — Нет никаких драконов!

— А может, и есть, — хитро прищурился дед. — Просто их никто не видел. Или видели, да не вернулись рассказывать.

(дед смеётся)

Мы все засмеялись. Но смех был немного нервный — в комнате стало так уютно и немного жутко от этих теней.

Часть четвёртая. Дождь кончился

Когда дед закончил свой спектакль, он потушил свечу и сказал:

— Ну всё, ребята. Дождь-то, кажется, прошёл. Слышите?

Мы прислушались. И правда — за окном было тихо. Только капли с крыши изредка падали в лужу: кап... кап...

(дед смотрит в окно)

Мы подошли к окну. Небо уже немного прояснилось, и даже луна выглянула из-за туч.

— Давайте-ка я вас провожу, — сказал дед. — А то, как бы вам волколак дорогу не перешёл! — и он снова засмеялся.

Мы оделись и вышли на улицу. Свежий воздух после дождя пах мокрой землёй и листьями. Всё вокруг казалось чистым и блестящим. Мы пошли сначала к Кольке домой, потом провели Шуру. И по дороге я заметил, что мои друзья всё время оглядываются по сторонам.

— Чего вы? — спросил я.

— Да так, — сказал Колька. — Просто... ну, дед твой интересно рассказывает. Аж мурашки по коже.

— Точно, — согласился Шурка. — Вот так бы каждый вечер слушать!

(дед улыбается)

Когда мы вернулись, я долго не мог уснуть. Всё думал о волколаке, о тенях на стене, о том, как дед ловко водил руками. А потом я подумал: «А ведь это здорово — уметь так рассказывать. Может, и мне попробовать?»

Часть пятая. Новое увлечение

И знаете, что было дальше? На следующий день мы снова собрались у меня, и я попросил деда научить нас делать тени. И он показал нам несколько самых простых фигур: зайца, собаку, птицу. Мы тренировались до вечера. Сначала у нас получалось криво, пальцы не слушались, но потом, когда приноровились, стало выходить!

(дед показывает простые тени руками)

А потом мы придумали игру: кто придумает новую тень и расскажет про неё историю. Колька придумал медведя, Шурка — лошадь, а я — сову. Мы сидели при свече и показывали друг другу, и смеялись, и придумывали новые сюжеты.

Дед сидел рядом, пил чай и улыбался.

— Вот это по-нашему, — говорил он. — Учитесь. В жизни всякое пригодится.

Часть шестая. Мораль

(дед ставит кружку, обводит внуков взглядом)

Ну а теперь, касатики, мораль. Она у этой истории — как всегда, простая, но важная.

(поднимает палец)

Первое. Не бойтесь фантазировать и рассказывать друг другу истории. Даже если они страшные — они учат нас смелости, учат видеть красоту в простых вещах. Умение рассказывать и делиться своими мыслями с другими — это самый короткий путь к дружбе и взаимопониманию.

(стучит пальцем по столу)

Второе. Из простых вещей — свечи, рук и фантазии — можно создать целый мир. Мир, в котором можно быть кем угодно: храбрецом, путешественником, а то и волколаком, если захочется пошутить.

(дед улыбается)

И третье, самое главное. Рассказывать истории — это искусство. И учиться ему можно всю жизнь. Не обязательно придумывать что-то большое и сложное. Можно взять старую деревенскую легенду, добавить тени и голос — и вот уже сказка оживает прямо на твоих глазах.

(дед подмигивает)

Так что, детки, если вам станет страшно в тёмный вечер — просто зажгите свечу и сделайте тень зайчика. Он всегда победит любого волка. Хе-хе!

(дед встаёт, кряхтит, поправляет подтяжки)

Всё. Двадцать третья сказка — конец. Чай допивайте, свечи не забывайте, и помните: самые интересные истории — те, которые мы рассказываем друг другу.

(уже из сеней слышно:)

А завтра я вам расскажу, как мы на костре готовили! Или как я в первый раз попробовал самогонку! Хотите?

Конец двадцать третьей сказки

ПАСХАЛЬНЫЙ МОЦАК

(Дед Иван сидит за столом, на этот раз он выглядит особенно празднично. Перед ним — крашеное яйцо, которое он вертит в руках. Внуки смотрят с любопытством.)

(кашляет в кулак, улыбается)

Ну что, касатики… Двадцать четвёртая сказка. Сегодня я вам расскажу про Пасху. Да не простую, а с хитростью, смехом и… необычным яйцом! Слушайте, будет интересно, хе-хе!

(отхлёбывает чай, ставит кружку)

Христос Воскрес! Вот так у нас в деревне и начинался этот светлый праздник. С утра все ходили друг к другу, поздравляли, обнимались. А ещё — хвастались своими крашенками. У кого они краснее, у кого узорчатее, а у кого и вовсе с какими-то хитрыми разводами.

Часть первая. Канун Пасхи и сборы

Было это в пору моего детства. Пасха — самый светлый праздник в году. Но к ней готовились заранее. Накануне, в Великую субботу, Хима Максимовна с самого утра топила печь и начинала колдовать над яйцами. В те времена, скажу я вам, было не то, что сейчас. Конфет и украшений в магазинах — раз-два и обчёлся. Но люди умудрялись из ничего делать красоту.

Хима Максимовна, например, варила яйца в шелухе лука — получались жёлто-коричневые, как осенние листья. А если добавить морковки — оранжевые, как солнышко. А свекла давала красный цвет — будто яйцо в бархат окунули.

(дед прикрывает глаза)

Помню, как я помогал бабушке. Сидел на кухне, подавал ложки, подкладывал луковую шелуху в кастрюльку. А ещё аккуратно складывал готовые яйца в миску — одно к одному, чтобы не побились. Пахло в доме так, что дух захватывало: луком, свеклой, морковкой, а ещё свежим хлебом, который Хима испекла с вечера.

— Ну, Ваня, — сказала она, глядя на мою работу. — Славно мы потрудились. Теперь яйца готовы к празднику. А завтра, в Пасху, можно будет и в битки поиграть. Только смотри, не все яйца побей, а то на стол нечего будет поставить.

(дед подмигивает)

Я кивнул, но в голове уже крутились планы. Битки — это же самое интересное на Пасху! Все ребята собирались на улице, выбирали свои самые крепкие яйца и бились. Чьё треснет — тот проиграл. Чьё уцелеет — тот герой. Называли таких чемпионов "моцак" — от слова "мочь", значит, сильный, крепкий.

Часть вторая. Пасхальное утро и игра начинается

Настало Пасхальное утро. Солнце только встало, а мы уже были на ногах. Поздоровались друг с другом: «Христос Воскрес!» — «Воистину Воскрес!» Потом завтракали, разговлялись крашеными яйцами, куличом и пасхой. А после обеда, когда все немного отошли от утреннего веселья, мы собрались у меня дома: я, Шурка Старостов и Коля Колчак. У каждого в кармане было по несколько яиц — тех самых, что мы красили накануне. Мы уселись за кухонным столом, выбрали по одному самому крепкому — моцаку, — и начали биться.

(дед показывает, как они бились)

Правила простые: берёшь своё яйцо, соперник — своё. И ударяете друг о друга. Чьё треснуло — тот и проиграл. И отдаёт своё яйцо победителю.

Мы сыграли по одной партии. Я — с Шуркой, Шурка — с Колькой, Колька — со мной. И что вы думаете? Я проиграл. Коля тоже проиграл. А вот у Шурки яйцо оказалось крепким-прекрепким! Настоящий моцак! Он победил и меня, и Колю, и даже моё самое красивое оранжевое яйцо забрал.

— Эх ты, моцак! — восхитился я. — Откуда у тебя такое крепкое?

— Не знаю, — пожал плечами Шурка. — Мама красила в луковой шелухе. Видно, долго варила.

(дед усмехается)

Мы переглянулись. С одним моцаком против всей деревни не пойдёшь. Но с тремя игроками — можно!

— А давайте пойдём к другим ребятам! — предложил Колька. — У них наверняка тоже есть яйца. Посмотрим, кто кого!

— Пошли! — закричали мы.

Часть третья. Поход в деревню

Мы вышли из дома и двинулись вглубь деревни, в сторону прогона, который вёл в Лучники. День был солнечный, тёплый, пахло весной и свежей зеленью. Мы шли не спеша, обсуждали тактику.

— Если у кого-то будет моцак, — говорил я, — мы его сразу вычислим. Он будет блестеть, как начищенный!

— А если у нас все яйца побьют? — спросил Колька.

— Тогда будем есть их, — засмеялся Шурка. — У нас же есть хлеб!

(дед улыбается)

Мы прошли несколько домов. И вдруг заметили у дома Пугов какое-то движение. Там, на скамейке, сидели ребята. Я сразу узнал их: Тамара Аверкиль, Вова Станкевич, Ира Пуга и Костя Заяц. Они играли в битки! Точно так же, как и мы!

Мы подошли. Поздоровались, как полагается в светлый праздник:

— Христос Воскрес!

— Воистину Воскрес! — ответили они.

Немного поболтали, посмеялись. А потом я заметил, что у Вовы Станкевича — целая горка выигранных яиц! Он сидел довольный, как сытый кот, и улыбался.

— Ого, Вова, — сказал я. — Да ты, видно, чемпион сегодня!

— А то! — ответил он гордо. — Ни разу ещё не проиграл! Пять яиц уже выиграл.

(дед прищуривается)

Мы переглянулись. Вова был старше нас на пару лет, хулиганистый, всегда любил подшутить. Но чтобы так выигрывать… Мне стало любопытно.

— А давай с тобой сыграем? — предложил я. — Я — первый, потом Коля, потом Шурка с его моцаком.

— Давай, — легко согласился Вова. — Только не обижайся, если проиграешь.

Игра началась.

Часть четвёртая. Хитрость раскрывается

Я взял своё лучшее оранжевое яйцо. Вова достал своё — какое-то странное, коричневатое, непонятного цвета. Я присмотрелся.

— А у тебя какое-то странное яйцо, — сказал я. — Чем красили?

— Шелухой лука, как все, — пожал плечами Вова. — Обычное яйцо.

(дед понижает голос)

Что-то меня смутило. Цвет был необычный, слишком ровный, будто накрашенный не природной краской, а чем-то другим. И вес… яйцо казалось слишком лёгким. Но я отмахнулся: «Ерунда, наверное, просто так показалось».

Мы ударили яйца. Бац! Моё оранжевое яйцо треснуло. Я даже не поверил! Яйцо было хорошее, крепкое, но Вовино оказалось крепче.

— Проиграл, — вздохнул я. — Держи моё яйцо.

Следующим пошёл Коля. Тот же результат — бац! — и его яйцо тоже треснуло.

— Эх, — сказал Коля. — Ну и моцак у тебя, Вова!

Наконец настала очередь Шурки. Мы подбадривали его: «Давай, Шур! Ты наш чемпион! Покажи ему!» Шурка сосредоточенно поднял своё яйцо, самое крепкое, которое уже победило нас. Вова ухмыльнулся.

Они ударили. Бац! И… Шуркино яйцо треснуло! Мы все ахнули. Шурка не выдержал, положил яйцо на стол и отошёл.

— Ничего себе, — сказал он. — У меня же был моцак!

(дед усмехается)

Вова рассмеялся и положил своё яйцо на стол рядом с собой. Потом он взял наши проигранные яйца и начал их чистить, закусывая кусочком хлеба из кармана. Мы стояли и смотрели, как он ест нашу добычу.

— Ничего, — сказал я. — У нас ещё есть яйца. Мы ещё сыграем.

И мы продолжили играть с другими ребятами. Я сыграл с Тамарой — и выиграл! Коля с Ирой — проиграл, но не расстроился. Шурка с Костиком — выиграл! Так потихоньку мы начали отыгрываться.

Но я всё поглядывал на Вову. Он сидел, довольный, ел наши яйца, а его моцак лежал рядом. Что-то было не так. Что-то меня беспокоило.

Часть пятая. Разоблачение

И вдруг, когда Вова отвернулся, чтобы взять ещё хлеба, я быстро протянул руку и взял его яйцо. Оно было лёгким. Подозрительно лёгким. Я повертел его в руках и…

— ТАК ОНО Ж ДЕРЕВЯННОЕ! — закричал я.

(дед хлопает ладонью по столу)

Все ребята замерли. Вова побледнел. Я поднёс яйцо к свету и показал всем. На нём не было ни трещинки, ни царапинки, но оно было гладким, как отполированное. И лёгким, как перышко.

— Это же дерево! — сказал Колька. — Он вырезал его из дерева и покрасил! Вот почему оно всех побеждало!

— И наши яйца поел! — возмутился Шурка. — А мы ему поверили!

Тут все ребята повскакивали. Кто-то засмеялся, кто-то возмущённо закричал:

— Вот прохвост!

— Жулик!

— Дать ему по шее!

(дед смеётся)

Вова вскочил, но было поздно. Мы окружили его. Кто-то дал ему лёгкого подзатыльника, кто-то потрепал за ухо. Вова засмеялся виноватым смехом и начал оправдываться:

— Ну, я пошутил! Просто хотел посмотреть, как вы будете удивляться!

— Мы удивились! — крикнул я. — Только теперь ты нам яйца отдавай, которые не съел!

Вова вздохнул, выгреб из кармана оставшиеся яйца и отдал нам. А потом убежал домой так быстро, что только пятки засверкали. Он даже своё деревянное яйцо забыл! Мы подняли его и долго смеялись.

(дед улыбается)

— Ну и ловкач! — сказал Колька. — Вырезал яйцо, покрасил — и всех обманул!

— А я говорю, — сказал я. — Чувствовал, что что-то не так! Этот цвет странный, и вес… Но всё равно попался!

Часть шестая. Вечер и выводы

Мы вернулись домой с пустыми карманами, но счастливые. Яйца, которые Вова не успел съесть, мы поделили. И потом, сидя на крыльце, ели их с хлебом и смеялись до слёз.

А деревянное яйцо мы оставили. Шурка взял его себе на память. Говорил, что это его самый ценный трофей.

(дед улыбается)

— Смотри, — говорил он. — Вот он, моцак всех моцаков! Сделано руками, без обмана.

Мы ещё долго вспоминали эту историю. И каждый раз, когда встречали Вову Станкевича, кричали ему:

— Эй, Вова! А где твой моцак?

Он только отмахивался и смеялся.

А я понял важную вещь. Моя интуиция меня не подвела: яйцо было странным, и я чувствовал это. Просто не прислушался.

Часть седьмая. Мораль

(дед ставит кружку, обводит внуков взглядом)

Ну а теперь, касатики, мораль. Она у этой истории — как всегда, простая, но важная.

(поднимает палец)

Первое. В каждой игре есть место и хитрости, и честности. Но лучше играть по-честному — тогда и победа будет настоящей, и радость от неё больше. Если хочешь выиграть — тренируйся, придумывай, но не обманывай других.

(стучит пальцем по столу)

Второе. Прислушивайся к своему чутью. Если что-то кажется тебе подозрительным — проверь, не поленись. Моя интуиция подсказывала мне, что с Вовиным яйцом что-то не так, но я не стал проверять. И поплатился.

(дед улыбается)

И третье, самое главное. Настоящая победа — это когда ты выиграл честно. Даже если ты проиграл — ты знаешь, что всё было по-честному. А если выиграл обманом — эта победа пустая, как деревянное яйцо.

(дед подмигивает)

Так что, детки, играйте честно, прислушивайтесь к себе и не дайте себя обмануть никаким деревянным моцакам. Хе-хе!

(дед встаёт, кряхтит, поправляет подтяжки)

Всё. Двадцать четвёртая сказка — конец. Чай допивайте, яйца не забывайте, и помните: самый крепкий моцак — тот, что сделан с душой.

(уже из сеней слышно:)

А завтра я вам расскажу, как мы баню топили! Или как я в первый раз удочку распутывал! Хотите?

Конец двадцать четвёртой сказки

ПИСЬМО ДЛЯ ФЕДОРЫ

(Дед Иван сидит за столом. В руках он держит старый пожелтевший конверт, и кажется, что он его не просто держит — он его слушает. Пальцы медленно гладят потёртую бумагу, будто пытаются прочитать её историю на ощупь. На столе — кружка с дымящимся чаем, рядом стоит тарелка с ватрушками, но он к ним не притрагивается — весь погружён в воспоминания. Внуки сидят напротив, затаив дыхание, и смотрят то на конверт, то на деда.)

(кашляет в кулак, улыбается уголками губ)

Ну что, касатики… Двадцать пятая сказка. Сегодня я вам расскажу про то, как однажды обычный почтальон принёс в нашу деревню не просто письмо, а целую историю. Историю о войне, о памяти, о любви, которая сильнее времени и расстояния. Слушайте, будет интересно, хе-хе!

(он медленно отхлёбывает чай, ставит кружку и поднимает конверт, чтобы внуки рассмотрели его получше)

Вот он, родимый. Пожелтевший, потёртый, с маркой старого образца — на ней ещё портрет и цифры не такие, как сейчас. Уголки бумаги замяты, словно письмо много раз перекладывали из рук в руки, словно его читали и перечитывали. А внутри — письмо, написанное в 1944 году, когда война ещё гремела, а люди ждали весточек от родных, как чуда, как молитвы. И история у этого письма — ох, какая! Садитесь поудобнее, будет долгий рассказ.

Часть первая. Тёплое утро и необычный гость

Было это уже после войны, в конце сороковых. Я тогда был пацаном лет десяти-одиннадцати, как вы сейчас. Жили мы в нашей деревне Брановичи, что под Слуцком — место тихое, зелёное, с широкими полями и густыми лесами вокруг. Время было тяжёлое: многое ещё не восстановилось после войны, но люди не унывали, работали от зари до зари, радовались мирному небу, которое снова было над головой без разрывов снарядов.

Я проснулся в тот день от того, что в окно светило яркое солнце. Лучи заливали всю комнату золотым светом, и пылинки плясали в воздухе, как маленькие золотые мошки. На кухне уже грохотала посудой Хима Максимовна — она всегда вставала раньше всех, топила печь, ставила тесто, наполняя дом запахом свежего хлеба и топлёного молока. Дом наш был старенький, но уютный: с деревянными половицами, которые поскрипывали под ногами, с большим столом, за которым помещалась вся семья, и с печкой, которая обогревала нас долгими зимами.

Я вылез из-под одеяла, натянул штаны и вышел на кухню, зевая во весь рот. Хима Максимовна стояла у плиты в своём ситцевом переднике и помешивала что-то в чугунке. Запах яичницы с луком смешивался с ароматом свежеиспечённых булок. На столе уже стояла тарелка с домашним маслом и кувшин с молоком.

— Доброе утро, бабушка! — сказал я, садясь на табуретку.

— Доброе, Ванюша, — улыбнулась она, не оборачиваясь. — Ешь, пока горячее. Сегодня день будет хороший, солнечный.

Я начал завтракать, когда услышал, что калитка на улице скрипнула. Кто-то вошёл во двор. Я выглянул в окно и увидел почтальона — дядю Мишу. Он был невысоким, худощавым мужиком лет пятидесяти, в потёртой кепке, которая всегда сидела у него набекрень, и в старом кожаном плаще, несмотря на жару. Плащ был весь в пятнах и потёртостях — видно, много лет носил его. Через плечо у него висела потрёпанная сумка с надписью «Почта СССР», из которой торчали газеты и журналы. В руках он держал какие-то бумаги и письма. Дядя Миша ходил по деревне уже много лет, знал всех жителей поимённо, и все его любили за доброту и внимательность. У него была привычка при встрече всегда улыбаться и говорить что-то ободряющее.

Он поздоровался с Химой Максимовной, которая как раз вышла на крыльцо, и спросил, вытирая пот со лба:

— Хима Максимовна, а Иван Андреевич дома? Есть у меня к нему дело. Очень важное.

— Да заходи, Миша, — сказала бабушка, поправляя платок. — Ваня как раз чай пьёт. Проходи, не стесняйся.

Почтальон зашёл в хату, снял кепку и улыбнулся мне:

— А, Ванюха! Растёшь не по дням, а по часам! Совсем уже большой стал. Скоро будешь почтальону помогать письма разносить! Вон, сумка у меня тяжёлая, помощник бы не помешал.

Я засмеялся, но тут же заметил, что дядя Миша держит в руках не газету, а старый, пожелтевший конверт, который заметно отличался от других современных писем. Бумага на нём была грубой, сероватой, с неровными краями — такая использовалась в военные годы, когда всё делали наспех, из того, что было под рукой. Он подошёл к столу, где сидел Иван Андреевич, и снял с плеча сумку.

— Ваня, тут такое дело… У меня письмо есть, да не простое, — начал он, понижая голос. — Оно уже много лет в почтовом ящике лежало, всё пересылали из города в город, а адресата найти не могли. Там адрес написан — наша деревня, только фамилия какая-то старая, и номер дома не совпадает. Может, ты знаешь, кто это? — и он протянул конверт деду, осторожно, будто передавая хрупкую вещь.

Дед взял конверт, повертел его в руках. Я подошёл поближе, заглянул через его плечо. На конверте было написано старым, аккуратным почерком, выцветшими чернилами: «Брановичи, деревня Лучники, Анцыпович Федоре Яковлевне». А внизу — дата: 1944 год, июль. Марка была с портретом человека в военной форме, пожелтевшая, с неровными краями — видно, долго пролежала в сырости.

— Ого! — вырвалось у меня. — Это же военное письмо!

— Военное, — подтвердил дед, разглядывая конверт. — Смотри, Ваня, марка ещё старая, с портретом солдата. Такие уже не печатают. И почерк мужской, уверенный, твёрдый — видно, писал солдат, который не терял надежды. Конверт надорван по краю, будто его кто-то уже открывал, но не прочитал до конца.

— А Анцыпович Федора Яковлевна… — задумался дед. — Это ж наша Федора Пуга! Она же живёт у сестры своей, Катерины, в доме напротив дома Матвеевых. Только она теперь Пуга — по мужу. Да и сестра замужем за Сергеем Пугой, так что и дом сейчас Пугов. А девушка она молодая ещё, ей лет тридцать, не больше. Совсем не бабка, как ты думаешь. И детей у неё нет. И фамилия старая — Анцыпович — уже не в ходу, вот письмо и не доходило.

— Точно! — обрадовался почтальон. — Я и думал, что это она. Адрес старый, фамилия другая, и дом Пугов теперь стоит на том месте, где раньше Анцыповичи жили. Вот и не доходило письмо. Наверное, его пересылали из города в город, из одного почтового отделения в другое, пока кто-то не додумался отправить в нашу деревню. Оно, бедное, столько лет странствовало, искало свою хозяйку. Я даже не представляю, сколько рук оно прошло.

— Сколько же оно шло? — спросил я, разглядывая конверт, который уже успел потрогать, повертеть в руках. — Сорок четвёртый год… А сейчас уже сорок девятый! Пять лет! Пять лет письмо блуждало, прежде чем попасть к нам!

— Бывает, Ванюша, — сказал дед, задумчиво поглаживая бороду. — Война всё перепутала. Многие письма так и не дошли до адресатов. Но это письмо, видно, счастливое. Дошло-таки. Бог приберёг его для своей хозяйки.

Дядя Миша переминался с ноги на ногу, перекладывая сумку с одного плеча на другое:

— Я бы сам отнёс, да у меня ещё полно дел, и в соседнюю деревню нужно успеть до обеда. Может, вы отдадите письмо Федоре Пуге? Она обрадуется, я уверен. Такие вещи — они дороже золота.

— Конечно, — сказал дед, поднимаясь. — Мы с Ванюхой сейчас сходим. Это же не просто письмо — это частичка прошлого.

Часть вторая. Дорога к дому Пугов

Мы оделись — я натянул старую кепку, которая была мне чуть великовата, дед надел свою любимую картуз, завязал пояс потуже, — и вышли со двора. Солнце уже поднялось высоко, и его лучи прогрели воздух до приятной теплоты. Стоял конец лета, когда трава уже начала желтеть, но ещё была сочной и зелёной. В воздухе витал запах скошенной травы, ромашек и пыли — тот самый деревенский запах, который я помню до сих пор.

Мы прошли мимо нашего сада, где яблони гнулись под тяжестью плодов. Яблоки были ещё зелёные, но уже большие, и на некоторых виднелись румяные бока. Пахло кисло-сладким яблочным духом. Мимо дома Матвеевых, где на скамейке сидела баба Маня и перебирала горох — сухие стручки с треском лопались в её руках, и горошины сыпались в миску. Она подняла голову и прищурилась от солнца:

— Куда это вы, Ваня с Ванюшей, с утра пораньше? Дело какое? Не случилось ли чего?

— Дело есть, баба Маня, — сказал дед, остановившись на минутку. — Письмо нашли, Федоре несём. Военное письмо, далёкого сорок четвёртого года.

— Ой, дело хорошее, — кивнула она, скрестив руки на коленях. — Идите, идите. Такие вести — они как бальзам на душу. Особенно если молодая ждала, а письмо так поздно пришло.

Мы пошли дальше. Вдоль заборов росли подсолнухи — высокие, выше меня, с тяжёлыми жёлтыми шляпками, которые поворачивались вслед за солнцем. Пчёлы гудели над ними, собирая последний нектар. Через дорогу перебежал рыжий кот, смахнул хвостом пыль и скрылся за кустами. Деревня жила своей размеренной жизнью, и казалось, что время течёт здесь медленнее, чем в городе.

Я нёс письмо в руках и всё поглядывал на него. Оно пахло старым картоном, немного пылью и чем-то ещё — возможно, чернилами, которые выцвели, но сохранили свой особый запах. Я чувствовал в нём какую-то тайну, какую-то историю, которая ждала своего часа. Бумага была хрупкой, и я боялся сжать её слишком сильно, чтобы не повредить.

— Деда, — спросил я, не отрывая взгляда от конверта. — А как ты думаешь, что там написано? О чём это письмо? Может, солдат пишет, что жив? Или просит передать привет?

— Не знаю, Ваня, — ответил дед, замедляя шаг. — Может, о любви. Может, о том, что солдат жив и скоро вернётся. Может, просит прощения или просит ждать. Война — она разная. Главное, что это письмо — оно от мужа Федоры. От её Миши. Она его ждала, а он так и не вернулся.

— А откуда ты знаешь? — удивился я.

— Все в деревне знают, — тихо сказал дед. — Федора Яковлевна — она живёт у сестры своей, Катерины, с мужем её, Матвеем Пугой. Матвей же двоюродный брат Миши. Муж её, Миша Пуга, ушёл на фронт в сорок первом и пропал без вести. Она ждала его, не вышла замуж, хотя была молодая и красивая. Всё надеялась, что он вернётся. А он не вернулся. Детей у них не было, так она и живёт в семье сестры. Все её жалеют, но она не жалуется, ни на что не жалуется. Тихо работает, помогает по хозяйству, а по вечерам сидит на крыльце и смотрит на дорогу.

Я замолчал, переваривая услышанное. Мне стало как-то щемяще грустно. Я представил себе молодую женщину, которая ждёт, смотрит на дорогу каждый день, а письмо пришло так поздно. Но всё равно пришло.

— Вот их дом, — сказал дед, указывая вперёд.

Мы подошли к калитке. Дом Матвея Пуги был добротным, с крепкими стенами, крытым железом. Вокруг двора — высокий забор, увитый хмелем. На крыльце стояли горшки с геранью, а у входа висела старенькая табличка: «ПУГА». В палисаднике росли георгины и мальвы.

Мы постучали в калитку. Через минуту из дома вышла молодая женщина — Федора Яковлевна. Ей было около тридцати. Росту она была невысокого, стройная, с тёмными волосами, заплетёнными в косу, и серыми глазами, в которых читалась печаль. Одета она была просто, но опрятно — в ситцевое платье с белым воротничком, поверх — накидка. Она вытирала руки о передник и удивлённо смотрела на нас.

— Ой, Иван Андреевич! Ванюшка! — улыбнулась она, но в глазах всё ещё была тревога. — Чего это вы ко мне? Случилось что?

— Здравствуй, Федора Яковлевна, — сказал дед, снимая картуз. — Вот, тебе письмо. От мужа твоего. Дошло наконец. Дядя Миша сегодня принёс, говорит, пересылали из города в город пять лет.

Она побледнела. Руки её дрогнули. Она взяла конверт, и я увидел, как они трясутся. Она прочитала адрес, перевернула, увидела дату.

— Это ж… это ж от Миши, — прошептала она, и голос её дрогнул. — Я его почерк узнаю… Господи… Откуда же оно через столько лет?

— Видно, лежало где-то, — сказал дед мягко. — Нашлось. Дошло до тебя.

Она присела на лавочку у крыльца, не выпуская письмо из рук. Слёзы текли по её щекам. Она открыла конверт и достала сложенный вчетверо листок. Бумага была тонкая, серая, военная. Она развернула его, взглянула на строки и закрыла глаза.

— Прочитайте, Ваня Андреевич, — сказала она тихо. — Не могу я. Слёзы мешают.

Часть третья. Голос из прошлого

Дед взял письмо, откашлялся и начал читать вслух. Голос его звучал негромко, но отчётливо.

«Здравствуй, моя родная Федора Яковлевна!

Пишу тебе это письмо из госпиталя, что под Смоленском. Лежу, раненый, но живой, слава богу. Пуля задела плечо, прошла навылет, но врачи говорят, что кости целы и скоро я буду на ногах. Скоро меня выпишут, и я вернусь домой, к тебе, в наши Брановичи.

Ты не представляешь, как я скучаю по твоему голосу, по тому, как ты поёшь по вечерам, когда сидишь на крыльце. Я всё помню: и нашу свадьбу, и то, как мы гуляли у озера, и как ты смеялась, когда я наступил в лужу. Помнишь? Мы тогда только-только поженились, и я был самым счастливым человеком на земле.

Жди меня, я обязательно вернусь. Попутешествуем по всему Союзу как раньше мечтали, увидим новые города и республики. Будем жить поживать, строить свое счастье.

Передай привет всем нашим соседям. Скажи маме, что я жив и здоров. И береги себя, моя хорошая. Скоро увидимся.

Твой Миша.

1944 год, июль».

Дед закончил читать, и наступила тишина. Федора сидела неподвижно, и слёзы текли по её щекам. Она смотрела на письмо, которое держала в руках, и улыбалась сквозь слёзы.

— Миша… — прошептала она. — Мой Миша… Он так и не вернулся… Но теперь я знаю, что он помнил обо мне. Что любил. И это… это дороже всего на свете.

Она подняла глаза на нас:

— Иван Андреевич, Ванюша, проходите, я чаю налью. Спасибо вам огромное. Вы мне подарок сделали — лучше не бывает.

Часть четвёртая. Чай на крыльце

Мы сели на крыльце, и Федора принесла чайник с мятой — она собирала её сама. Чай пах свежестью и летом. Мы пили его, а она рассказывала про Мишу.

— Мы познакомились в сороковом году, на празднике в клубе, — говорила она, держа кружку в руках. — Он пришёл с гармонью, и все девушки на него заглядывались. А он подошёл ко мне и сказал: «Федора, можно я тебя провожу?». Мы шли по улице, светила луна, пахло цветами, и я поняла, что это — навсегда.

Она замолчала, глотнула чай и продолжила:

— Поженились мы летом, в июне. А в августе — война. Мишу забрали. Он уходил на фронт, а я стояла на крыльце и махала ему рукой. Он обернулся и крикнул: «Жди меня! Я вернусь!». И я ждала. Ждала всю войну, ждала после войны, ждала, когда пришло извещение — «пропал без вести». А я всё равно ждала.

Она улыбнулась сквозь слёзы:

— Теперь, когда я прочитала это письмо, я чувствую, что Миша всё-таки вернулся. Не сам, но его голос, его слова. И теперь я могу быть спокойна.

Часть пятая. Что было потом

Федора сохранила письмо и читала его каждый день. Она рассказала сестре и её мужу Матвею, и они вместе плакали и смеялись. А через несколько лет Федора отдала письмо в музей — чтобы люди знали о её Мише.

И я запомнил тот день на всю жизнь. И письмо, и молодую женщину, которая ждала, и доброту людей вокруг.

Часть шестая. Мораль

(дед ставит кружку, обводит внуков взглядом)

Ну а теперь, касатики, мораль. Она у этой истории — как всегда, простая, но важная.

(поднимает палец)

Первое. Память — она сильнее времени. Федора ждала мужа всю жизнь, и даже после его смерти она сохранила любовь в своём сердце.

(стучит пальцем по столу)

Второе. Не бойтесь делать добрые дела. Мы с дедом принесли письмо, и это подарило ей огромную радость.

(дед улыбается)

И третье, самое главное. Любовь — она сильнее войны, сильнее времени, сильнее расстояния.

(дед подмигивает)

Берегите письма, фотографии, вещи. Это ваша история. И она — бесценна.

(дед встаёт, кряхтит, поправляет подтяжки)

Всё. Двадцать пятая сказка — конец.

А завтра я вам расскажу, как мы варенье варили! Или как я яблочным пюре весь дом испачкал! Хотите?

Конец двадцать пятой сказки

ВАРЕНЬЕ, ПЮРЕ И ВЗРЫВ

(Дед Иван сидит за столом, на этот раз он выглядит особенно уютно и довольно. Перед ним — тарелка с румяными яблоками, нарезанными дольками, и кружка горячего чая с мёдом. Он с наслаждением вдыхает аромат, откусывает кусочек и жуёт, прикрыв глаза от удовольствия. Внуки сидят напротив, глядя на него с любопытством и нетерпением. В комнате пахнет печёными яблоками и корицей.)

(кашляет в кулак, улыбается)

Ну что, касатики… Двадцать шестая сказка. Сегодня я вам расскажу про то, как однажды мы чуть не утонули в яблоках. А точнее — как мы их спасали, консервировали, варили, толкли и даже взрывали. Слушайте, будет и вкусно, и смешно, хе-хе!

(откусывает яблоко, жуёт, потом говорит медленно, с наслаждением)

Осень — она, знаете, какая? Добрая, щедрая, золотая. И пахнет она по-особенному. Не так, как весна — сыростью и первой зеленью. И не так, как лето — жарой и пылью. Осень пахнет яблоками, мёдом, печёным хлебом и лёгким дымком. А в тот год она пахла особенно — яблоками. Потому что их было столько, что, казалось, даже воздух стал густым и сладким.

(отхлёбывает чай, ставит кружку)

Представьте себе, детки: конец октября. Утро уже не такое, как летом — прохладное, с лёгким морозцем, который щиплет щёки. Солнце встаёт поздно, и его лучи, косые и бледные, едва пробиваются сквозь туман. А в саду — ни одного листочка на ветках, голые деревья, только яблоки висят, как налитые золотом фонарики. Тяжелые, сочные, пахучие.

Дедов сад в тот год уродил на славу. Мы с Иваном Андреевичем ухаживали за деревьями всё лето: поливали, обрезали сухие ветки, опрыскивали от вредителей. И они отблагодарили нас — они просто ломились от плодов! Яблоки висели гроздьями, ветки гнулись под их тяжестью, иной раз слышалось — тресь! — ломалась ветка, и дед вздыхал:

— Эх, перебор! Сейчас ещё и привязывать придётся.

А те, что падали, — стучали по земле с таким глухим звуком, будто кто-то стрелял. Мы собирали их вёдрами, корзинами, тележками — всего не унести. За один день мы наполнили три большие корзины, а это — ведёр двадцать, не меньше!

(дед разводит руками)

И вот стоим мы у дома, смотрим на это яблочное богатство. На столе, на лавках, на подоконниках — везде яблоки. И запах! Густой, медовый, чуть с кислинкой — такой, что в животе сладко отзывается. Яблоки лежат горой: зелёные, как «антоновка», с лёгким восковым налётом; жёлтые, почти прозрачные, «белый налив»; краснобокие, налитые солнцем. И все они такие красивые, такие вкусные... И проблема: как их сохранить?

— Съесть всё сразу невозможно — живот лопнет, — сказал я.

— А лежать они долго не будут, — вздохнула Хима Максимовна. — Особенно те, что упали на землю. Опад называется. Они ударились, у них начали появляться тёмные пятнышки, и они начинают гнить. Жалко добро пропадать.

Мы стояли и смотрели на эту гору, и каждый из нас понимал: яблоки надо спасать. Иначе они просто сгниют, и весь наш летний труд — пропадом.

Часть первая. Осенний урожай и совет Химы

Это было в самом конце октября. Листья уже почти облетели, по утрам лежал иней, и трава была белой и хрустящей под ногами. Солнце днём ещё пригревало, но тени становились длинными и холодными.

Мы с Иваном Андреевичем собирали последние яблоки в саду. Дед стоял на лестнице, я держал её, а он осторожно снимал самые верхние плоды — те, что на солнышке налились румянцем и пахли так, что у меня слюнки текли. Когда он протягивал мне яблоко, я брал его двумя руками, потому что оно было тяжёлое и тёплое — оно ещё хранило тепло последнего осеннего солнца. Я аккуратно опускал его в корзину, и оно звонко стукалось о другие яблоки.

Хима Максимовна ходила внизу, собирала упавшие яблоки — те, что лежали на мокрой траве, уже сбитые ветром. Она поднимала их, рассматривала, вздыхала и приговаривала:

— Ой, батюшки! Сколько добра пропадает! Вон, под этой яблоней уже половина урожая в землю ушла. А это же витамины, это же еда на зиму! Их же надо сохранить, а не то всё сгниёт!

— А что ты предлагаешь? — спросил дед, спускаясь с лестницы и вытирая пот со лба. — Съесть? Так мы лопнем уже от этих яблок! Варенье сварить? Так у нас прошлогоднего ещё целый погреб!

— Вот, — сказала Хима, вытирая руки о передник. — Значит, будем консервировать. В банки закатывать. И варенье, и пюре, и просто дольки в собственном соку. Так они и зиму простоят, и мы всегда будем с яблоками. И внуку на зиму витамины.

— А что, — сказал дед, почесав затылок, — идея. Хима, ты умница. Ваня, ты как? Поможешь?

— Конечно! — закричал я, подпрыгивая на месте. — Я люблю помогать! Особенно если потом варенье пробовать!

Хима Максимовна посмотрела на меня, в глазах у неё зажглась теплая искра, и она улыбнулась:

— Ну, тогда за дело! Сейчас я вам покажу, как яблоки в банки закатывать. Это тебе не игрушки, но, если делать с умом — и полезно, и вкусно.

Часть вторая. Секреты консервирования

Мы занесли в дом все яблоки. Это было целое событие. Столы — оба, большой и маленький, — были заставлены вёдрами и корзинами. Яблоки лежали везде: на столе, на лавках, на подоконнике, даже на полу. Мы расстелили на полу чистую простыню и высыпали на неё часть урожая — чтобы они не лежали слоями, не мялись и не подгнивали.

И повсюду стоял тот самый яблочный запах — густой, настойчивый, сладкий с кислинкой. Я вдыхал его, и казалось, что я не в комнате, а внутри огромного яблока. Даже дышать стало сладко.

Хима Максимовна разложила перед собой чистые банки — двадцать пять штук, не меньше! — и крышки, и закаточную машинку. Она была похожа на полководца перед сражением. В глазах у неё горел боевой огонь.

— Ну, ребята, — сказала она, одёргивая передник и поправляя платок, — слушайте план. Мы будем делать четыре вида закаток.

Она загнула первый палец:

— Во-первых — варенье. Яблочное, густое, янтарное, с дольками, которые так и светятся на солнце.

Она загнула второй палец:

— Во-вторых — пюре. Без сахара, для детей и для тех, у кого зубы не держат. Ну и для тебя, Ваня, чтоб ты зимой витаминки получал.

Она загнула третий палец:

— В-третьих — дольки в собственном соку. Просто яблоки, нарезанные, с минимумом сахара. Они будут пахнуть летом даже в феврале.

И четвёртый палец:

— И в-четвёртых — пюре из ранеток с сахаром. Чтоб было и сладкое, и полезное. Ранетки — они же маленькие, ароматные, как будто всё лето в одной ягодке собрано.

— А рецепт какой? — спросил я, уже держа в руках огрызок карандаша и листочек бумаги, который вырвал из тетрадки.

— Рецепт простой, — сказала Хима, наклоняясь к столу. — На шесть килограммов яблок — полкило сахара. Не больше, не меньше. Яблоки сами по себе сладкие, особенно антоновка. И никакой воды! Только дно смочить грамм 100 и все! Яблоки пустят сок сами. Главное — долго варить на медленном огне и хорошо мешать, чтобы не пригорело. Иначе у тебя будет не варенье, а карамель на дне кастрюли.

Я кивал, записывал каждое слово и чувствовал себя настоящим помощником. А дед уже принялся мыть банки. Они звенели о раковину, и этот звон был как музыка — предвестник большого дела.

Часть третья. Алгоритм: чистим, режем, варим

И началось самое интересное. Мы разобрали атаку на яблоки.

Хима Максимовна встала у стола как командир. На ней был старый передник в цветочек, на голове — белый платок, повязанный на затылке. Она взяла в руки нож, блеснула лезвием и начала командовать:

— Первое дело, Ваня, — сказала она мне. — Чистим яблоки. От сердцевины. Кожурку оставим. Смотри, как я делаю.

Она взяла яблоко — круглое, тяжёлое, с румяным бочком — и одним ловким движением разрезала его пополам. Потом она ловко вырезала сердцевину, и семечки, как маленькие тёмные камешки, выпали в миску. И нарезала яблоко на аккуратные дольки — каждая была ровной, толщиной в палец.

— Понял?

— Понял! — сказал я и взял второе яблоко.

Сначала у меня получалось криво. Куски были неровные, сердцевина вырезалась не до конца, и я оставлял там семечки. Но Хима подходила, поправляла мои руки, показывала, как держать нож под правильным углом, и к концу ведра я уже почти освоился. Пальцы у меня были липкими от сока, руки пахли яблоками, и я чувствовал, как устают плечи и спина, но мне было приятно.

— Так, — сказала Хима, оглядывая гору нарезанных яблок. — Теперь самое главное. Берём большую кастрюлю — вон ту, медную, на пять вёдер. Засыпаем яблоки, засыпаем сахар — полкило на шесть килограммов. И ставим на медленный огонь. Мешать постоянно, деревянной ложкой, чтобы не пригорело. Неотрывно!

Я встал у плиты. Кастрюля была тяжёлая, почти не поднять. Я засыпал в неё гору яблок, потом сверху высыпал сахар. Он был белый, мелкий, будто песок. Я залил всё это взглядом — и это было красиво: золотистые дольки яблок, поверх которых лежит белая сахарная гора. Потом зажег огонь — медленный, почти незаметный — и взял в руки большую деревянную ложку, которую Хима называла «весёлкой».

— Мешай, мешай, — говорила она, стоя рядом. — Не отставай, а то пригорит!

Я начал мешать. Деревянная ложка утопала в яблоках, и они сначала казались твёрдыми, не податливыми. Но постепенно, минуты через десять, яблоки начали пускать сок — прозрачный, золотистый, сладкий. Сахар стал плавиться, превращаться в сироп, и по всей кухне разносился невероятный аромат. Пахло так, что кружилась голова — яблоки, сахар, лёгкая карамель, и ещё что-то неуловимое, домашнее, тёплое. Мне казалось, что мы варим не просто варенье, а какое-то волшебное зелье.

— А пюре как делать? — спросил я, когда вторая кастрюля уже стояла на плите.

— Очень просто, — сказала Хима. — Когда яблоки сварятся до мягкости, берёшь толкушку и мнёшь их прямо в кастрюле. Вот так, — и она показала движение: широкое, круговое, как будто месила тесто. — И получается пюре. Нежное, воздушное, как облачко.

Часть четвёртая. Яблочный взрыв!

Вторая кастрюля была для пюре. Мы засыпали туда яблоки — уже без сахара, «чистые», как говорила Хима. Они варились, становились мягкими, почти разваливались на волокна. Воздух на кухне стал ещё более густым, ещё более сладким. Пахло не просто яблоками — пахло детством, пахло летом, которое мы сохраняли в этой кастрюле.

Я стоял у плиты, помешивая вторую кастрюлю, когда Хима сказала:

— Всё, Ваня, теперь бери толкушку. Мни!

Я взял толкушку — тяжёлую, деревянную, со следами от моркови на ручке. Я опустил её в кастрюлю с яблоками. Они были такие мягкие, что сразу поддались. Я начал толочь — медленно, со вкусом, наслаждаясь тем, как горячая масса превращается в гладкое, однородное пюре.

И вдруг —

Бульк!

Я замахнулся слишком сильно. Кастрюля качнулась на плите, и часть горячего пюре взлетела вверх! Я увидел, как оранжево-золотая волна, похожая на лаву, вырвалась из кастрюли, взметнулась к потолку, на секунду застыла там, а потом разлетелась во все стороны — веером, каплями, брызгами!

Я замер.

Хима замерла.

Дед, который мыл банки у раковины, остановился на пол-оборота и медленно обернулся.

— Ой, — сказал я.

Пюре было везде. На стенах — коричневые, сладкие пятна, похожие на карту неизведанной земли. На потолке — капли, которые медленно, как дождь, начали падать обратно вниз. На полках — они покрыли банки, кружки, чайник. На полу — лужица, которая ширилась и подбиралась к моим ногам. На занавесках — яблочные звёздочки. Даже на люстре, старой керосиновой, висела одна длинная капля пюре, как сосулька, и дрожала на свету.

Я сам был покрыт им с головы до ног. Рубашка — в яблочных пятнах, штаны — тоже, волосы на голове слиплись от сладкой массы. Я даже чувствовал вкус на губах — он был кисло-сладким и нежным. Я невольно облизнулся.

А кот, который мирно дремал на печке, вдруг открыл один глаз, сел, осмотрел себя — на его спине было огромное яблочное пятно, похожее на остров — и уставился на меня с таким выражением, будто говорил: «Вы тут с ума сошли?»

На секунду воцарилась абсолютная тишина. Только капли падали с потолка: кап... кап... кап...

А потом я не выдержал.

— Ха-ха-ха! — засмеялся я, показывая на потолок, на стены, на кота. — Смотрите! Яблочная комната!

— Ой, батюшки! — всплеснула руками Хима, глядя на стены. — Это ж надо было так!

Дед поставил банку на стол, вытер мокрые руки о штаны, подошёл к кастрюле, заглянул в неё, потом перевёл взгляд на потолок, на меня, и сказал:

— Ну, Ваня! Вот это ты развернулся! Яблочная комната, мать её! Не дом, а кондитерская!

Мы все засмеялись. Сначала я, потом Хима, потом дед, а потом даже кот, кажется, издал какое-то мурлыканье, похожее на смех. Потом мы взяли тряпки, ведра и начали оттирать эту сладкую катастрофу. Пюре было липким, оно лезло всюду, и, казалось, мы убирались целую вечность. Но настроение было весёлое. Мы шутили, смеялись, и даже уставшие, мы чувствовали тепло друг от друга.

— Зато теперь наша кухня самая сладкая в деревне! — сказал дед, когда мы закончили и вытерли со лба пот.

— И самая липкая! — добавила Хима, выжимая тряпку.

— Но самая вкусная! — сказал я, облизывая руку, на которой ещё оставались следы пюре.

Часть пятая. Закатываем банки

После того как мы убрались, мы продолжили работу, но уже аккуратнее. Оставшиеся яблоки мы всё же доварили без происшествий. Варенье кипело на плите, густое, янтарное, с дольками, которые плавали в прозрачном сиропе, как кораблики. Пюре из «антоновки» мы протёрли через сито, чтобы оно стало нежным, как шёлк. Дольки в собственном соку мы просто залили лёгким сиропом и поставили стерилизоваться.

А варенье из ранеток мы варили отдельно. Ранетки — это маленькие, ароматные яблочки, величиной с помидор. Мы не чистили их и не резали — оставили целыми. Они плавали в сиропе, как золотые шарики, и пахли так, что у меня кружилась голова.

Каждую банку мы стерилизовали над паром. Стекло нагревалось, становилось горячим, и на нём оседали капли воды. Я держал банки прихваткой, а Хима наполняла их вареньем — осторожно, чтобы не обжечься. Потом я закрывал крышкой, и дед крутил закаточную машинку. Она издавала такой металлический звук — скрип-скрип, — который означал, что всё герметично, всё готово.

Потом мы переворачивали банки вверх дном и укутывали их старым одеялом. Они стояли на столе, как маленькие армии, готовые к зимнему бою. Я смотрел на них и чувствовал гордость.

— Сколько же у нас получилось? — спросил я, когда всё было готово.

— Двадцать пять банок, — сказала Хима. — И это только начало. Ещё вторая партия будет.

— Двадцать пять! — повторил я, и мне стало тепло на душе. Мы сделали это. Мы спасли яблоки.

Часть шестая. Самая вкусная награда

Когда все банки были закатаны и погреб закрыт, и на полке выстроились ровные ряды — варенье, пюре, дольки, ранетки, — Хима загадочно улыбнулась и сказала:

— Ну что, устали? А теперь — самое вкусное!

Она подошла к печке и достала противень, который, оказывается, стоял там всё это время. На противне лежали нарезанные яблоки, щедро политые мёдом. Они уже запеклись — стали мягкими, румяными, с хрустящей карамельной корочкой и золотистыми краями.

— Ой! — сказал я. — Это что?

— Запечённые яблоки с мёдом, — сказала Хима, ставя противень на стол. — Пока мы закатывали, они томились в печи. Вот она, наша награда.

От яблок шёл аромат — густой, сладкий, медовый. Пахло так, что казалось, мы не на кухне, а в раю. Я закрыл глаза и вдохнул полной грудью, и мне показалось, что я чувствую каждый запах отдельно: мёд — тягучий и тёплый; яблоки — сочные и чуть кислые; и печь — сухое, родное тепло, которое идёт из самого сердца дома.

Мы сели за стол. Я взял кусочек яблока на вилку, подул на него, чтобы не обжечься, и откусил. Мякоть таяла во рту, она была мягкой, как облако, и одновременно хрустящей — от карамельной корочки. Мёд обволакивал язык, оставляя на губах липкий след.

— Ой, — сказал я, жуя, и закатил глаза от удовольствия. — Это самое вкусное яблоко в моей жизни! Вкуснее, чем варенье, вкуснее, чем пюре, вкуснее, чем свежее!

— Самое вкусное, — сказал дед, тоже взяв кусочек и жуя с наслаждением, — потому что заслуженное. Мы его заработали. Работали, старались, убирались, а теперь — награда. И вкус у него совсем другой, когда знаешь, что ты его заслужил.

Мы сидели за столом, ели запечённые яблоки, пили горячий чай, который Хима заварила с мятой и мелиссой. За окном уже смеркалось, и небо было розовым от заката. А на кухне было тепло, светло и пахло счастьем. Кот, который тоже получил кусочек запечённого яблока, сидел на печке, довольно умывался и мурлыкал в такт нашим разговорам.

Часть седьмая. Мораль

(дед ставит кружку, обводит внуков взглядом)

Ну а теперь, касатики, мораль. Она у этой истории — как всегда, простая, но важная.

(поднимает палец)

Первое. Не бойтесь работы. Даже если она большая, тяжёлая, и кажется, что конца ей не будет. Сделаешь — и потом приятно будет смотреть на результат. Банки на полке, запас на зиму — это же радость. Это уверенность, что зима будет сытной и сладкой.

(стучит пальцем по столу)

Второе. Не бойтесь ошибаться. Даже если пюре взорвётся и разлетится по всей кухне. Смех и хорошее настроение важнее идеальной чистоты. Мы потом долго вспоминали тот взрыв и смеялись. И теперь, когда видим яблочное пюре, всегда улыбаемся и вспоминаем ту осень.

(дед улыбается)

И третье, самое главное. Самое вкусное — то, что ты сделал своими руками, вместе с теми, кого любишь. Запечённые яблоки с мёдом — они такие вкусные не потому, что Хима особенный рецепт знает. А потому что мы их заслужили работой, потом, любовью и временем, проведённым вместе.

(дед подмигивает)

Так что, детки, если у вас будет много яблок — не огорчайтесь. Варите варенье, делайте пюре, закатывайте дольки. И обязательно запекайте яблоки с мёдом. Это вкус осени. Это вкус дома. Это вкус любви.

(дед встаёт, кряхтит, поправляет подтяжки)

Всё. Двадцать шестая сказка — конец. Чай допивайте, яблоки не забывайте, и помните: даже взорвавшееся пюре может стать самым смешным воспоминанием в вашей жизни.

(уже из сеней слышно:)

А завтра я вам расскажу, как мы семейных архив собирали! Или как я фотографии подписывал! Хотите?

Конец двадцать шестой сказки

СЕМЕЙНОЕ ДЕРЕВО

(Дед Иван сидит за столом. Перед ним — старый, потёртый конверт, из которого аккуратно выглядывают уголки пожелтевших фотографий. Он смотрит на них с теплотой и грустью, перебирает пальцами, будто прикасается к тем, кого уже нет. Внуки сидят напротив, затаив дыхание.)

(кашляет в кулак, голос его звучит тише, чем обычно, но в нём слышна та самая дедовская теплота)

Ну что, касатики… Двадцать седьмая сказка. Сегодня я вам расскажу историю не весёлую, а важную. Про то, как я однажды нашёл старый конверт с фотографиями. И как через эти фотографии я познакомился со своей семьёй — с теми, кого уже нет, но кто всё равно живёт в моём сердце. Слушайте внимательно, это важно.

(он медленно отхлёбывает чай, ставит кружку и поглаживает конверт)

Всё началось с обычного дня. Хима Максимовна попросила меня помочь ей убраться в доме. Мы перебирали старые вещи, вытирали пыль, раскладывали всё по местам. Я открывал шкафы, заглядывал в ящики, и вдруг в одном из них, на самом дне, под стопкой старых газет, я наткнулся на бумажный конверт. Он был толстоватый, пожелтевший от времени, с потёртыми уголками. Когда я взял его в руки, он показался мне тяжёлым — не от веса, а от того, что внутри него было что-то важное.

Часть первая. Находка

Я открыл конверт. Внутри лежала стопка фотографий — старых, чёрно-белых, с неровными краями. Они были разного размера: одни поменьше, другие побольше. Некоторые были наклеены на плотный картон, другие — просто на тонкой бумаге, которая уже начала желтеть по краям.

Я сел за стол и начал их перебирать. На первой фотографии был мужчина в военной шинели. Он стоял прямо, смотрел в объектив серьёзно, даже сурово. На груди у него что-то блестело — может, медаль, а может, просто пуговица. Но глаза у него были добрые, даже на этой строгой фотографии.

Я положил её рядом и взял следующую. Тот же мужчина, только уже без шинели — в картузе и простом свитере. Он улыбался, и улыбка делала его лицо моложе и светлее. Я перевернул фотографию, надеясь найти надпись, но на обороте было пусто.

Дальше — мужчина в рубашке. Фотография была мятая, как будто её долго носили в кармане или прятали от дождя. Но лицо было видно хорошо — молодое, открытое, с чуть заметной улыбкой. Потом — женщина в тёмном пальто, с чёрными волосами, собранными в пучок. Потом — две женщины, стоящие у столика, одна чуть старше, другая помоложе. И так — одна фотография за другой. Их было около тридцати пяти. Тридцать пять лиц, тридцать пять судеб, застывших на бумаге.

(он перебирает фотографии, показывая их внукам)

Я сидел и смотрел на них, пытаясь угадать, кто есть кто. Некоторые лица казались мне смутно знакомыми, но я не мог вспомнить, где я их видел. Это было странное чувство — смотреть на людей, которых ты не знаешь, но которые, возможно, когда-то держали тебя на руках, когда ты был совсем маленьким.

И тут я услышал шаги. Это был Иван Андреевич. Он зашёл в комнату, увидел меня с фотографиями и, чуть прищурившись, спросил:

— Ого! Решил фотографии пересмотреть? Давно мы их не доставали.

— Деда, — сказал я, поднимая на него глаза. — А кто все эти люди? Я почти никого не узнаю. Только вот ваше фото с бабой Химой есть — две отдельные фотокарточки. А остальные — не знаю.

Дед подошёл ближе, сел рядом со мной на лавку и положил руку на стол. Он посмотрел на разложенные фотографии, и его лицо изменилось. Оно стало мягче, печальнее, и в глазах появилась та самая глубокая грусть, которую я видел у него только по вечерам, когда он смотрел в окно и о чём-то думал.

— Давай посмотрим, — сказал он тихо. — Вместе.

Часть вторая. Голоса из прошлого

Дед взял первую фотографию — ту, где мужчина в шинели. Он долго смотрел на неё, провёл пальцем по лицу, будто пытался стереть с него время, и сказал:

— Вот, смотри. Это мой сын. Твой дядя. Владимир Иванович. Вот он стоит в военной форме — уже на фронте. А вот, — он взял следующую фотографию, — он же, но уже в свитере. Это ещё до войны, когда он был молодой, только-только жениться собрался. Не успел. Погиб на войне, в сорок втором. Да ты малой ещё был, не помнишь его, наверное.

Я молчал. Смотрел на фотографию, пытаясь запомнить это лицо. Мне стало грустно от того, что я никогда его не видел, никогда не слышал его голоса, никогда не знал, каким он был.

Дед взял другую фотографию — ту, где две женщины стояли у столика. Он вздохнул, и его голос стал ещё тише:

— А это две мои дочери. Твои тёти. Вот эта, — он показал на ту, что чуть старше, — Настя, Анастасия Ивановна. Красивая была, добрая. Но в 1918 году тяжело заболела. Ей было всего двадцать лет. Умерла. А рядом с ней, — он перевёл палец на другую женщину, — это Лиза, Елизавета. Она вышла замуж ещё перед войной, переехала с мужем в Ростовскую губернию. С тех пор — ни слуху ни духу. Никто не знает, жива ли она, как она там... Я уже и не надеюсь увидеть её.

(дед замолкает на мгновение, и в тишине слышно только его тяжёлое дыхание)

— Ещё есть у тебя тётя Ольга, — продолжил он, беря следующую фотографию. — Самая младшая. Вот она, на этой фотокарточке. Она тоже вышла замуж, уехала, но не так далеко — в соседнюю область. Надо бы ей письмо написать. Давно не виделись. В гости бы вызвать или самим съездить — давно ничего о ней не слышно.

Я смотрел на лица своих родственников и чувствовал, как внутри меня нарастает странное волнение. Я никогда не знал этих людей, но сейчас, глядя на их фотографии, я ощущал, что они — часть меня. Часть моей истории. И я хотел узнать о них больше.

Дед взял ещё одну фотографию — ту самую, мятый снимок мужчины в рубашке. Он задержал на ней взгляд, и я заметил, как у него дрогнули руки.

— А вот этого узнаешь, внук? — спросил он, поворачивая фотографию ко мне.

Я присмотрелся. Молодой мужчина, открытое лицо, лёгкая улыбка. Что-то было в нём знакомое, но я не мог понять, что именно. Это было похоже на тень — она есть, но её не поймаешь.

— Нет, деда, — сказал я, покачав головой. — Не помню.

— Ох, — вздохнул дед, и его голос дрогнул. — Это Иван Федорович. Твой отец. Отличный был парень, ветеринар. Любил животных, всех лечил, всех спасал. Соседи его уважали. Тоже погиб на войне. Светлая ему память, Ваня.

(он вытирает глаза рукавом)

У меня перехватило дыхание. Мой отец. Я смотрел на фотографию, и мне казалось, что я вижу его впервые. Но в то же время было что-то родное, неуловимое, что я не мог объяснить словами. Может быть, мои глаза? Или улыбка? Я не знал. Но я почувствовал, как по телу пробежал холодок.

— А это, — дед взял последнюю фотографию, на которой была женщина в тёмном пальто с чёрными волосами, — это Мария Ивановна. Твоя мама. Её ты помнишь?

Я взял фотографию в руки. Смотрел на неё долго, вглядываясь в каждую черту. Но в памяти не было ничего. Только смутное ощущение тепла, которое я не мог привязать ни к лицу, ни к голосу.

— Нет, деда, — сказал я, чувствуя, как к горлу подступает комок. — Прости, не помню совсем.

Дед положил руку мне на плечо, сжал его:

— Ничего страшного, Ваня. Ты был слишком маленький. Война, проклятая... сколько она у нас отняла. Маша тоже на войне погибла. Получила ранение, а врачи не смогли её спасти. По врачебной ошибке. Так и не вернулась.

Я сидел и молчал. В комнате было тихо, только слышно, как за окном ветер шевелит листья. Дед тоже молчал, но я чувствовал, как на него нахлынули воспоминания. Он смотрел на фотографии, и в его глазах читалась вся боль, которую он пережил за свою жизнь. Потеря сына, дочерей... Он прошёл через это. И всё это время молчал.

Потом он потрепал меня по голове своей большой, шершавой рукой, и я почувствовал, как его тепло передаётся мне.

— Ну, ничего, — сказал он, и в голосе его появилась та самая дедовская бодрость. — Всё хорошо, Ваня. Главное, что мы есть. Мы — твоя семья. И они, — он обвёл рукой фотографии, — они тоже. Они живут здесь, в нашем доме, в нашей памяти. Пока мы их помним — они живы.

Часть третья. Подписываем фотографии

Я посмотрел на разложенные фотографии, на лица, которые теперь имели имена, и понял, что не хочу забывать их. Я хочу, чтобы они всегда были рядом, чтобы я мог рассказывать о них своим детям, а потом — внукам. И тогда я сказал:

— Деда, а давай мы их подпишем? На каждой фотографии напишем, кто это и когда это было. Ну, или хотя бы год. А то если бы не ты, я бы никогда не узнал, кто есть кто. И мои дети тоже не узнают.

Дед посмотрел на меня, и в его глазах зажглась тёплая искра:

— Хорошая идея, Ваня. Очень хорошая. Давай.

Мы сели рядом. Я взял карандаш, а дед — фотографии одну за другой. Он называл имя, я записывал на обороте. Не все даты он помнил — годы стирались из памяти, смешивались в одно. Но он старался, вспоминал, прикидывал.

— Владимир Иванович. 1940 год. Это до войны. А это — 1942-й, уже на фронте.

Я аккуратно писал на обороте.

— Анастасия Ивановна. 1918 год.

— Елизавета Ивановна. 1917 год.

— Ольга Ивановна. 1920 год.

— Иван Федорович. 1941 год.

Я писал, и каждое слово ложилось на бумагу, как камень в фундамент. Я строил свою историю — строил её из имён, дат и судеб.

— Мария Ивановна. 1940 год.

Я дописал последнюю подпись, положил карандаш и посмотрел на стопку фотографий. Теперь каждая из них имела имя. Они перестали быть просто лицами — они стали людьми. Они стали моей историей.

Часть четвёртая. Семейное дерево

— А знаешь, — сказал я, глядя на подписанные фотографии. — Я хочу нарисовать наше семейное дерево. Чтобы было понятно, кто кому, кто. Чтобы не запутаться.

— Давай, — сказал дед, и в его голосе слышалась гордость. — Это будет правильно.

Я взял чистый лист бумаги, положил его на стол и начал рисовать. Внизу я написал: «Иван Андреевич» и «Хима Максимовна». От них пошли вверх линии к их детям. Рядом с каждым именем я написал, кем они были: сын, дочь, зять, невестка.

Вот Владимир Иванович — мой дядя, погиб на войне. Вот Анастасия Ивановна — моя тётя, умерла в 1918 году. Вот Елизавета Ивановна — моя тётя, вышла замуж и уехала. Вот Ольга Ивановна — моя тётя, младшая. Вот Иван Федорович — мой отец, ветеринар, погиб на войне. Вот Мария Ивановна — моя мама, погибла на войне. И в самом верху, над всеми — я, Иван Иванович.

Я закончил рисовать и посмотрел на дерево. На первый взгляд, это был просто лист бумаги с именами. Но для меня это было нечто большее. Это была карта моей жизни. Это были мои корни.

— Дед, — сказал я. — Проверь, всё ли я правильно написал.

Дед взял листок, долго смотрел на него, водя пальцем по линиям. Потом кивнул:

— Всё верно, внук. Всё правильно. Ты молодец. Теперь эта память не потеряется. Ты сохранил её.

Часть пятая. Что было потом

Я сложил листок вместе с фотографиями и положил всё обратно в конверт. Но с тех пор я доставал его много раз. Я показывал его своим друзьям, когда они приходили в гости. Я рассказывал им про каждого человека на фотографиях. Я дополнял дерево — когда находил новую информацию, когда узнавал новые имена, когда кто-то из родственников находился.

Со временем это стало семейной реликвией. Я передал её своим детям, а они передадут своим. И теперь, когда я открываю этот конверт, я вижу не просто старые фотографии. Я вижу свою семью. Я вижу людей, которые меня любили, которые ждали меня, которые верили в меня. И я знаю, что они всегда со мной — в моём сердце, в моей памяти, на этих пожелтевших снимках.

(дед смотрит на конверт, и в его глазах стоит тёплая влага)

Часть шестая. Мораль

(дед ставит кружку, обводит внуков взглядом)

Ну а теперь, касатики, мораль. Она у этой истории — простая, но очень важная.

(поднимает палец)

Первое. Не бойтесь смотреть в прошлое. Даже если оно грустное. Даже если оно приносит боль. В прошлом — наши корни, наши истоки. И если не знать их, то и в будущем можно потеряться.

(стучит пальцем по столу)

Второе. Записывайте имена, подписывайте фотографии. Память не вечна. Мы забываем лица, голоса, даты. А фотографии — они остаются. И если на них есть подписи, они могут рассказать о нас нашим детям и внукам. Это — наша жизнь, застывшая на бумаге.

(дед улыбается)

И третье, самое главное. Семья — это не только те, кто сейчас рядом. Это и те, кто ушёл. Они живут в нас, в наших поступках, в нашей памяти. И пока мы их помним — они живы.

(дед подмигивает)

Так что, детки, если у вас есть старые фотографии — не выбрасывайте их. Посмотрите на них, спросите у родителей, кто на них. Запишите имена. Составьте своё семейное дерево. Это не просто имена и даты. Это ваша история. Это ваше наследство. И оно бесценно.

(дед встаёт, кряхтит, поправляет подтяжки)

Всё. Двадцать седьмая сказка — конец. Чай допивайте, фотографии берегите, и помните: каждый человек на старом снимке когда-то любил, мечтал, верил. И это стоит того, чтобы помнить.

(уже из сеней слышно:)

А завтра я вам расскажу, как мы деды проводили! Или как я в первый раз причащался! Хотите?

Конец двадцать седьмой сказки