Сказки Четырёх

Двенадцать

На глухой лесной поляне, которую невозможно было найти ни конному, ни пешему, ни с самолёта, ни с аэроплана, горел костёр. Его пламя освещало одиннадцать людей, сидевших вокруг него на поваленных брёвнах, но не грело. Впрочем, никто из сидевших не дрожал от холода, хотя иные были закутаны в меховые шубы, иные только накинули на плечи короткие кафтанчики, иные и вовсе были в одних длинных рубашках.

Больших бревна было четыре, на каждом, кроме третьего, сидели по три человека. Самый старший, седой длиннобородый старик с красным носом, державший в руках покрытый инеем посох, и двое самых младших, мальчишки с ноготок и с носами-пуговками, да с щёчками румяными, да с капризно надутыми губами, сидели в окружении снега и льда, и это они оделись теплее всех, нахлобучили на лоб шапки и скрыли руки в шерстяных рукавицах. Яркой противоположностью была смуглая босоногая молодёжь — две девушки и парень — наполовину скрытые высокой и густой зелёной травой, в которой трещали кобылки да щелкуны. Трое детей постарше по правую руку от них окружили себя талым снегом да пробивающимися из-под него первоцветами. А напротив детей сидели уже зрелые мужчина и женщина, поставившие к себе на колени корзины с плодами и грибами, их сапоги были запачканы грязью и приставшим к ней жёлтым листьям.

Это у них не хватало человека.

Разными были люди, сидевшие у костра, разными были отведённые им доли круглой поляны, да только за пределами её всё было одинаковым: мёртвая, прибившаяся к сухой чёрной земле, поседевшая трава, голые ветви древесной паутины, серый-серый тяжёлый воздух. Кое-где лежал снег.

Но вот в тихом, холодном лесу раздались шаги. Принадлежали они ни зверю, ни птице, ни партизанам, ни вражеским разведчикам.

Кто-то шёл к поляне, и не один.

Люди, сидящие у костра, подняли голову и посмотрели в сторону звука. Их лица были спокойны, а у самых младших и вовсе выражали нетерпение.

— Идут? — спросил самый маленький мальчик, смешно выглядящий в своей шубке и больших рукавицах.

— Идут-идут, — закивал ему старый дедушка.

Свет костра выхватил из чёрно-серой чащи двоих: немолодого мужчину в старом тулупчике и ту, что шла впереди него, твёрдо и ровно, точно часовая стрелка.

Она была в длинной юбке с рваным подолом, в полушубке и разношенных сапожках, на голову и плечи накинут узорный плат, на лице костяная маска птицы, а сзади до пят спускалась тёмная девичья коса, на конце которой вместо лент да побрякушек блестело большое лезвие в форме лунного серпа, что при каждом шаге качается из стороны в сторону маятником. Тик-так...

Одиннадцать сидящих без суеты встали с брёвен и отвесили пришедшим поклон до пояса:

— Рады снова видеть вас! Приветствуем первую ласточку, последнего ворона, Птицу Птиц! С возвращением, Ноябрь.

Мужчина тоже поклонился в ответ и прошёл к своим, которые его ждали. Оправил полушубок, похлопал в ладоши и сел на бревно.

Пламя костра вспыхнуло, за поляной засвистел ветер, стало холоднее.

Старый дедушка с кряхтением начал обходить сидящих. От каждого шага его белых валенок по земле и стволам деревьев белыми лучами расползалась изморозь.

Та, что была в маске, протянула старику руку, но тот сам встал рядом с ней.

— Чай не совсем дряхлый, мне ещё тысячи лет по земле ходить, морозами трещать, льдом реки покрывать да на стёклах узоры рисовать.

Маска кивнула ему, её тяжёлая коса закачалась.

— Зови своих пургу да метелицу, укрывай страну снегом, да не перестарайся с морозами: не сидят нынче люди дома в тепле, мне за многими теперь ходить-летать приходится.

Некоторые из сидящих у костра горько вздохнули. Но младший из мальчишек только ещё более заёрзал от нетерпения и любопытства.

— Как не морозить? Как не сидят? Да что там деется такое?

— Придёт твой черёд, Январь, узнаешь, — грустно улыбнулся ему старик.

Мальчишка обиженно надул щёки.

— Не хочу ждать свой черёд! Сейчас интересно! А ну сними маску!

— Янва-а-арь... — осуждающе покачал головой Ноябрь.

— А что такого? — не понял мальчишка.

— Всё верно, ничего такого, — кивнула Птица Птиц с лезвием в косе, поднесла руки к голове и сняла с себя маску.

Мальчишка открыл рот, немолодой мужчина горько поджал губы, прочие люди у костра ахнули.

— Твоё лицо... — медленно произнесла одна из летних девушек.

— Оно стало моложе! — закончил за неё парень.

Птица Птиц смиренно улыбнулась.

— Всё больше людей стали умирать молодыми, всё больше горя растеклось по земле, и вот таким стало лицо человечества.

После этих слов она снова надела маску.

— Нам пора, времена должны идти своим чередом. Да и мне теперь полно работы, не стоит задерживаться.

Декабрь кивнул и, опираясь на посох, пошёл вперёд, прочь с поляны, нести свою власть по белому свету.

Та, что снова была в маске, помахала рукой на прощание.

— До свидания, Месяцы! Скоро увидимся вновь, если Декабрь не задержится.

Одиннадцать рук помахали ей вслед.

— До свидания, Смерть! Тысячи лет мы тебя знаем, тысячи лет тебе лететь по миру!

Смерть шла навстречу мёрзнущим гитлеровцам, засевшим в окопах красноармейцам, осиротевшим детям разных стран. Навстречу вновь громыхающей по миру Войне.

Второй раз за полвека Красный Всадник в своём неистовом бушующем веселье забирал под свой огненный меч миллионы.

Ледяные осколки

Светловолосый мальчик с холодным, точно мёртвым лицом смотрел на ледяные осколки, которые лежали на ледяном же гладком полу.

Это был один из малых залов, однако и в нём узорчатый купол потолка взмывался, казалось, под самое небо.

Во всём дворце — белом и колючем — было пустовато: слуги — ледяные големы, гостей никаких нет, нигде нет ни игорных столов, ни армии стульев, ни множества гостевых комнат с пышными перинами. Хозяйка возвращалась сюда, чтобы быть в одиночестве и покое.

Головоломка никак не складывалась. Вечно не хватало фрагментов, как минимум двух. Можно было бы её бросить и просто смотреть в одно из тысячи окон, за каждым из которых расстилалась бесконечная ледяная пустыня. Но Кай всё же пытался собирать её: других развлечений та, кого звали Снежной Королевой, дать ему не удосужилась. Да её и почти не было дома, чтобы хотя бы с ней поговорить.

А поговорить очень хотелось. Осколки в глазу и в сердце замкнули эмоции, решили возможности радоваться, вот избавленный от субъективности разум со скуки начал работать точно и космически, как машина.

Но вот хлопнули ледяные ворота, тонко и звонко, как часовые ходики, застучали шаги.

— Вернулась, — сказал себе Кай и ровным шагом пошёл навстречу.

Хозяйка шла неторопливо, как будто даже торжественно. Белоснежная мантия, неспособная никого согреть, струилась за ней, точно позёмка. Лицо, как всегда, было больше похоже на маску, отлитую из фарфора, а голову украшал пышный белоснежный же венец со множеством игл и кристаллов, а самые длинные украшавшие его шипы походили на стрелы.

Королева была прекрасна, как белые солнечные лучи зимой, когда небо ясное и пронзительное, отчего на искрящийся снег больно смотреть.

Даже повреждённый осколком глаз Кая не находил в ней никаких кривых линий. Это была совершенная красота безжизненности.

— Нам есть о чём поговорить, — произнёс пленник без лишних церемоний, однако с достоинством и без повышения тона.

Прозрачные льдинки глаз снисходительно прищурились.

— Я устала.

Хозяйка очень хотела пройти мимо него, но Кай сделал шаг в сторону.

— Разве усталость — это не человеческий недостаток?

Королева слегка улыбнулась.

— Хорошо, ты поймал меня. На данный момент мне не хочется говорить с тобой.

Кай не хотел снова ждать неопределённое количество времени.

— Вы говорили, что вся эта история с зеркалом — проделка Белого Всадника, которого величают Мором. Он хотел заразить человечество стужей, а вы были его верной слугой? Вы помогали ему приблизить конец света?

Королева немного помолчала, однако ответила:

— Да, это сделал Белый Всадник. Но это была только проверка: сумеют ли люди сохранить человечность, несмотря на осколки.

Кай впервые за долгое время улыбнулся, но это была горькая улыбка.

— И я её не прошёл...

Зато хозяйка улыбнулась довольно.

— Бывает.

Лицо Кая снова стало холодным.

— Но дело не только во мне. Вы хотели проверить её, мою подругу. Вы хотели проверить, будет ли она искать по всему свету того, кто причинил их столько боли. Не так ли?

Но хозяйка шла дальше, не отвечая, и Каю пришлось последовать за ней.

— Столько усилий ради двух детей? Я думал, что вы совершенны, и вы действительно совершенны внешне, однако вместо разума я вижу в вас лишь гордыню.

Уже у входа в одну из своих комнат Королева соизволила ответить:

— Как только соберёшь мою головоломку, получишь ответы на все свои вопросы.

Кай снова смотрел на детальки. Ничего не складывалось. Они были как жизнь — никак нельзя сложить ничего путного.

Не хватает. Что ни делай — нет двух маленьких, но важных кусочков.

Нет двух льдинок...

Двух...

Кай медленно поднёс одну руку к глазу, из-за которого перестал видеть простую красоту настоящий человеческой жизни, а другую к сердцу. Без любви, без привязанностей, без горя и без радости жизнь — как ледяной купол. Красиво, но мёртво и в сути своей бессмысленно.

Холод пробрал до костей, зубы застучали, пальцы перестали шевелиться. Кай только-только осознал, как сильно он замёрз, зато его щёки горели, а сердце бешено колотилось.

Королева стояла перед ним, белая и неосязаемая, и с любопытством разглядывала сложенное из льдинок слово "ВЕЧНОСТЬ".

Кай смотрел на неё во все глаза. А потом вскочил на ноги.

— Теперь я вижу! Белый цвет, венец и стрелы в нём. Это вы Белый Всадник! Это вы Мор, что сеет по земле болезни и порчу! Но... зачем?

Опять хозяйка улыбалась.

— Видишь, ты сам со всем справился и обо всём догадался. Мне почти нечего тебе сказать.

Неожиданно Кай почувствовал на своих плечах белую пушистую шубку. Настоящую! Холод в теле начал отступать.

Он гордо поднял подбородок.

— Вот увидите — Герда придёт сюда! Не стереть вам нас, мы смелые и умные, время людей не прошло! Однажды мы покорим и эту ледяную пустыню, и небеса, и все океаны! Пока наши сердца горят, нам ничего не страшно!

В этот момент в ворота начали стучать. Отчаянно и неудержимо.

Казалось, ледяной дворец начинает таять.

***

Белый Всадник провожал взглядом две фигуры верхом на олене.

— Интересно, как бы изменились ваши лица, узнай вы, что никогда не были людьми? — Сказал он сам себе. — Да разве для вас было это испытание? Нет, вы лишь помогли обнажить людские души... В любом случае — Конец Всего будет явно не скоро.

Он задумчиво провёл жёсткими, вымерзшими пальцами по оконной раме.

— Мне нечего дарить Смерти, вот дела... Надеюсь, она, как обычно, нисколько не обидится.

_____________________

Первоисточник: Г. Х. Андерсен "Снежная Королева"

Под сосенкой

Небо было ясным, синим — что ленты в девичьих косах. Ни единого облачка. Снегу за прошлые ночки навалило — гора. Укрыл он и посевы, и леса пуховым одеялом. Добрая зима нынче выдалась, не чета прошлым, малоснежным, когда земля вымерзла и хлеб скудно взошёл по весне.

Стоял трескучий мороз. Выйди на улицу без шапки али платка — враз за уши защипает. А коли долго стоять, так и совсем окоченеть немудрено. В такой мороз всем бы по домам сидеть да печь топить, ан нет — вон санки едут, вон правит кобылой мужик, вон везёт он свою старшую дочь Марфу, в белое одетую да с коробейкой. К жениху везёт.

Печальна Марфа, печален её отец. Пора была Марфу замуж выдавать, да мачеха — баба сварливая да жадная — взяла с Марфушкиного отца обещание: самой жениха выбрать. Дал мужик слово пред богами. Вот и выбрала та в женихи падчерице самого Морозко.

Страшное дело это, да отступиться нельзя — боги жестоки и милости не знают, кару нашлют и на отца, и на весь род вплоть до седьмого колена. Понимал это мужик. Понимала и Марфа. Горько плакала, да только мачеха велела слёзы утереть да садиться ехать поскорее со всем приданым.

Долго ли, коротко ли — доехала кобыла с санками до бора, поворотил мужик налево, а там, по тропке да по насту, доехал до старой большой сосны, что на пригорке стояла.

— Ну, Марфушенька, слово держать надо — коли пал на тебя жребий, так тому и быть должно. Вылезай да садись под сосенку, жди жениха своего, да смотри — принимай ласковее.

Повернул лошадь — и к дому. По насту, по тропке, от бора к деревне.

А дочь под сосенкой осталась. Одна-одинёшенька на морозе.

Стоит Марфа возле своей коробейки, с ноги на ногу переступает, на пальцы озябшие дышит, а сама думает: вот придёт Морозко, вот примет её, и застынет кровь в жилах, заледенеет тело её, трудом вскормленное, нуждой вспоенное, и не глядеть ей больше на синее небо, не ходить по рыхлому снегу, зато боги смилостивятся к людям и не погубят озимые и не занесут дороги пургой.

Обидно было уходить, радости в жизни не вкусивши, одни лишь невзгоды. Да уж такова доля: только безумец станет спорить с тем, что никакому смертному одолеть не под силу.

Слышит — треск у соседних сосенок. Явился: снежнобородый, студёный, как ветер холодный и быстрый. Застучал, заморозил, а потом спросил:

— Тепло ли тебе, девица? Тепло ли тебе, красная?

Марфа ответила, шевеля посиневшими губами:

— Тепло, Морозушка! Тепло, родименький!

Божеству перечить — невинных калечить. Ещё дважды Морозко студил Марфу и дважды спрашивал, тепло ли ей, но девица не сдалась, не воспротивилась, покорилась несокрушимой страшной воле. Не смерти боялась, но кары для рода своего и деревни всей.

Довольно покачал головой Морозко.

— По нраву мне речи твои пришлись! Хотел я тебя заморозить, да жалко стало. За верность и послушание дарую тебе шубки — обогреться, да ларец непростой, с крышкой сусальной — то приданное тебе.

Наутро приехал мужик и, счастливый, забрал свою одарённую богом дочь, женихам на радость, соседям на зависть, мачехе на чёрную злобу.

***

— Хорошая работа, Мор.

Снежнобородый Морозко обернулся на чёрную птицу, что прилетела к нему.

Спали с птицы перья, спал снег с Морозко, и остались под большой сосной два Всадника: Бледный с лезвием в форме луны и Белый с венцом из стрел.

— Я её к тебе хотел отправить, — ответил Мор. — Как самый красивый цветок с поляны.

— Ко мне все приходят, просто в разное время, — сказала Смерть. — Следующие две, скорее всего, не пройдут твоё испытание.

Мор устремил льдинки глаз в синее небо.

— Боятся нас люди, боятся и уважают, тысячу наших лиц в тысяче их проявлений. И тебя, и меня, и Голод, и Войну.

Смерть помотала головой, от чего лунное лезвие в её длинной — до пят — косе закачалось точно маятник.

— Из этой тысячи больше половины лиц — человеческие. Ты лишь спас Марфу, а убила бы её мачеха.

Мор усмехнулся, насколько это было возможно для хтонического существа.

— А за это поблагодари друга нашего Голода: не застращай он этот край за пару предыдущих лет, люди бы не спешили так задобрить то, что им понять пока неведомо.

— Пока? — уточнила Смерть.

— Да. Однажды они найдут способ победить меня, Войну и Голод. А может, в конечном итоге одолеют и тебя.

Смерть легко и весело засмеялась, превращаясь обратно в птицу.

— С нетерпением буду ждать этого момента!

И улетела во множество направлений разом.

Мор, он же пока и не навечно Морозко, снова забрался на сосенку. Мачехе ведь охота ещё на богах нажиться. Будет видно, насколько учтивы её родные дочери.

Игрушки и мыши

— Ах, бедный Щелкунчик! — Семилетняя Мари Штальбаум выхватила пострадавшую игрушку у младшего брата Фрица. Нижняя челюсть орехокола отвисла, а на передней выпали три зуба. Нарядный, красный, раскрашенный под гусара, Щелкунчик не продержался и часа.

— Что за дурак! Берётся орехи щёлкать, а сам никуда не годится! — возмутился брат. — А ну отдай его сюда! Пусть щёлкает мне орехи! Не беда, если и остальные зубы обломает, нечего с ним, лентяем, церемониться!

Мари плакала, но не уступала.

— Ты злой, Фриц! Ты бьёшь своих лошадок, заставляешь солдатиков воевать друг с другом! Не отдам я тебе Щелкунчика на растерзание, ты и его драться заставишь!

— Отдай! Он не только твой, но и мой тоже!

— Не отдам!

На шум в гостиной пришли взрослые — родители и крёстный.

Выслушав объяснение ситуации, отец пожурил сына:

— Я нарочно отдал Щелкунчика на попечение Мари, и, похоже, теперь он действительно нуждается в её заботе. Вообще меня удивляет, что ты требуешь дальнейшей службы от пострадавшего: как настоящий военный, ты должен знать, что раненых никогда не оставляют в строю.

Фриц скорчил обиженную рожицу, но оставил в покое орехи и Щелкунчика и вернулся к своим гусарам, которых уже расставил на посту. Мари меж тем принялась ухаживать за сломавшейся игрушкой, нянча её, точно малыша.

Уже была пора спать, и новые игрушки убрали в прекрасный стеклянный шкаф, специально для них сделанный, однако девочка всё не оставляла Щелкунчика: забинтовала ему челюсть, уложила в коляску, позаботилась о том, чтобы другие игрушки ему не мешали.

— Ещё минуточку, мамочка!

Мама покачала головой и, как обычно, погасила все свечи в гостиной, оставив только одну маленькую лампу. Возле ёлки воцарился приятный полумрак, в котором не было видно, как что-то чёрное шевелится в углах.

А когда часы пробили двенадцать ударов, случилось чудо — и не только оно.

***

Многочисленное мышиное войско было разбито, и серые тела захватчиков устлали пол гостиной, точно ковёр. Ах, как здорово они умирали, издавая на прощание пронзительный короткий писк! Как легко было давить их, злых и мягких! Как забавно дёргались в предсмертных судорогах их тонкие хвостики!

Стойкие солдатики Фрица выполнили свой долг и теперь сгрудились у стеклянного шкафа. Сам Фриц, сильно измотанный нелёгкой командирской службой, уснул прямо на полу.

Мари прикорнула рядом, приобняв Щелкунчика. Тот был ранен, однако сумел убить семиголового Мышиного Короля, чей труп лежал у дальней стены.

Удивительным и невероятным было это зрелище. Если бы взрослые вошли сюда не позднее трёх часов ночи, то у них не осталось бы сомнений, что здесь происходило что-то страшное.

Однако никто не вошёл в гостиную. Никто не видел, как умирали живые мыши от оживших игрушек.

А между тем следы великой битвы стали исчезать: солдатики Фрица вернулись в шкаф, мышиное войско рассыпалось сотнями мелких жучков, которые мгновенно исчезли в щелях.

Остались только Щелкунчик и поверженный им Король.

Щелкунчик вновь ожил, аккуратно выбрался из полуобьятий Мари и, бодро и неслышно маршируя, оказался возле своего противника. Тот тоже очнулся и поправил на себя все семь корон, которые слились в единый венец, украшенный наконечниками стрел. Старомодно, но всё ещё красиво.

— Спасибо за мышей, Мор! — торжественно произнёс Щелкунчик, улыбнувшись, насколько это было возможно для деревянной игрушки.

Мышиный Король, стоявший с зияющей дырой на месте сердца, хмуро и холодно поглядел на него.

— Ты хочешь сделать кое-что ещё. Не так ли, Война?

Щелкунчик еле слышно лязгнул зубами.

— Меньше десятилетия назад миллионы людей жили мной, приносили мне в жертву свои пылающие сердца и лживые языки, напоили меня кровью — о да, давно меня не поили таким количеством крови!

— Мне тоже тогда удалось забрать многих, — кивнул семью головами Мор. — Но, похоже, люди устали от нас. Это была очень большая война. О ней будут долго помнить. Не всегда твои проказы забывают, едва слышат звон денег.

— Кто-то не устал и слышит звон денег, — Щелкунчик показал рукой на спящего Фрица. — Все устают от тебя, а меня им всегда мало! Страсть ломать, кромсать и убивать изначально заложена в людях, Мор!

— Не во всех, — Король мотнул частью своих голов в сторону Мари. — Будь это так, людей бы не осталось ещё до первых цивилизаций. И я не думаю, что это повод вести детей в поддельное королевство игрушек, чтобы они вновь сразились с мышами и пережили то, что переживали друзья их родителей. Просто признай, что тебе снова стало скучно.

Щелкунчик закатил круглые блестящие глаза.

— Всего лишь немного веселья! Кому это вредит?

Король усмехнулся:

— Объясни это потом Смерти. Иные миры — это её талант, а она ревнива, как и все мы.

— Ну хорошо, твоя правда. Это действительно слишком мелко для меня, всего лишь игрушки и мыши! — Щелкунчик развернулся и пошёл обратно к Мари, чтобы стать наконец обыкновенной деревянной игрушкой.

Напоследок он сказал ненастоящему неживому Королю, который начал превращаться в кучку мусора:

— Если люди мастерят такие игрушки, то и оружие они смастерят не хуже, а это значит, что в будущем я повеселюсь ещё больше!

"Красный Всадник воистину самый безответственный", — подумал Мор прежде, чем снова стать безликой силой.

***

— Мама, папа, мы не врём! Щелкунчик действительно ожил, и мыши хотели его убить! Мы дрались с мышами, их была целая армия! Это в гостиной было, мама!

Но Мари и Фрицу никто не верил. А скоро они и сами поверили, что это был всего лишь сон.

Мари вскоре перестала нянчиться с Щелкунчиком и вернулась к своим куклам, а Фриц, сам не зная почему, охладел к масштабным баталиям.

За окном продолжался мирный 1817 год.

______________________

Первоисточник: Э. Т. А. Гофман "Щелкунчик и Мышиный король"

Про Рукавичку

Давно ли то было али недавно, но как-то раз по осени обронил один путник на перекрёстке дорог рукавичку. Хватился он её, когда уж поздно было поворачивать, потому и махнул рукой — пусть лежит себе.

Бежала полем мышка, выбежала на дорожку, глядь — рукавичка лежит. Да какая большая и тёплая! Забежала в неё мышка и сказала:

— Ладная рукавичка, просторная, останусь-ка жить в ней, зимою уютно будет.

Только обустроилась, зерна натаскала, соломки подстелила, как прискакала лягушка.

— Кто-кто в рукавичке живёт?

— Я мышка-поскребушка, а ты кто?

— А я лягушка-попрыгушка! Давай вместе жить, зимой теплее будет, а места в рукавичке хватит!

Недолго думала мышка, согласилась. Стали они вдвоём жить. Мышка зерно запасает, лягушка мух сушит. Непривычно вместе, да привыкнуть можно. Только недолго вдвоём жили, нашёл их заяц.

— Кто-кто в рукавичке живёт?

— Я мышка-поскребушка!

— Я лягушка-попрыгушка, а ты кто?

— А я зайчик-побегайчик! Пустите к себе в рукавичку жить, а то скоро зима придёт, посеребрит поля, укроет снегом белым. Как я, серый, прятаться буду?

Недолго думали мышка с лягушкой, пустили зайца. Недолго втроём коротали тёмные дни поздней осени: нагрянул к ним кабан.

— Я кабан-клыкан, пустите к себе в рукавичку! Промёрзла земля в лесу, не вспахать мне её своими клычищами!

Делать нечего, пустили. Вслед за кабаном попросились в рукавичку и лисичка-сестричка, и волчок-серый бочок. А зима уж наступила, снег за пятки щиплет, голодно воет вьюга.

Сидят звери вшестером в рукавичке. Темно им, зато в тепле и мороз не страшен.

Но вот снаружи захрустело, запрещало, вышел кто-то огромный, страшный.

— Кто-кто в рукавичке живёт?! — спросил раскатистым басом.

— Мышка-поскребушка, лягушка-попрыгушка, зайчик-побегайчик, кабан-клыкан, лисичка-сестричка и волчок-серый бочок. А ты кто будешь?

— А я медведюшко-батюшко, лесной гнёт! — И ударил со всей силы по рукавичке когтистой лапищей.

Скакали по сугробам буран да вьюга, заметали следы, присыпали снежком рваные раны.

***

Красный и Чёрный Всадники, невидимые для человеческого глаза, смотрели с холма на пылающую деревню Рукавичку, что выросла на перекрёстке торговых путей и вместила в себя людей шести разных народностей. И всё было у них ладно, пока одной зимой не налетел на деревню, точно медведь-шатун, неприятель.

Горели дома, лежали на снегу мёртвые люди, отчаянные вопли пронзали звонкий холодный воздух. Налётчики грабили, насиловали и убивали. То, что держалось годами на уступках, притирках и душевной теплоте, было разрушено в один миг.

— Славная выдалась у кого-то охота, — вдумчиво произнёс тихим голосом Голод, втягивая ноздрями дым.

— Сколько крови пролито! — осклабилась стальнозубая Война.

— Сколько съестного украдено, пожрано, а то и вовсе уничтожено... — Голод тяжело вздохнул и прикинул на своих весах, как много еды пропало зря. — Беда-беда...

— А так всё было мирно, спокойно, скучно... Не-не-не, гори-гори ясно, чтобы не погасло! — Война взмахнула своим огненным мечом, и пожар заполыхал ещё пуще.

Всадники — точнее, часть их необъятной сути — смотрели на погром всю ночь.

На следующее утро ничего не осталось от большой деревни.

А днём пробиравшихся через лес нагруженных отнятым имуществом налётчиков задрал пробудившийся от шума огромный медведь.

— Гоняли его деревенские, не нагулял он жира, вот и проснулся, — заметил Голод.

— Один медведь — это не весело! — фыркнула Война. — Вот если бы волчок-серый бочок со стаей да кабан-клыкан с сородичами пришли, тогда бы была потеха!

— А если бы явился рой мышек-поскребушек, то вышло бы отрадное Мору зрелище... — Голод посмотрел на свои весы и обнаружил, что чаши начали колебаться.

Всадники взглянули на небо: две стаи воронов кружили над лесом и над погибшей деревней.

— А вот и наша Птица Птиц явилась, — Война убрала меч, которым до этого жонглировала, в ножны. — Нам здесь более делать нечего, дальше одна смертная скука.

По божьему благословению

Жил-был в граде столичном один бедный мужичок. Сколько ни работал, сколько ни трудился, да только понапрасну — всё нет ничего.

"Эх! — подумал горемыка, — тружусь от зари до зари, да всё в нищете прозябаю. Вон сосед мой всю жизнь лежит себе на боку, а вон — хозяйство большое, барыши сами в карман плывут. А вроде и царь-батюшка есть у нас, что же не поможет сирым да убогим? Может, это господь на меня рассержен? Надо бы помолиться да попоститься, авось отпустит грехи мне".

Стал мужичок не есть, не спать, всё время в молитве проводить, так у него совсем ничего не осталось. А наступил к тому времени светлый праздник — Рождество Христово. Задумался бедняк:

"К заутрене ударили, вот начнёт народ говеть, а у меня дома хоть шаром покати. Схожу-ка к колодцу воды набрать, вместо щей похлебаю, что уж делать".

Сказано — сделано. Взял бедняк ведёрко, вышел на морозную улицу и пошёл к колодцу.

Опустил, поднял, глядь — в ведре щука, да большая!

Обрадовался мужичок:

— Домой принесу, ухи наварю, хоть раз мне сытно будет!

И тут щука голову из ведра высунула, посмотрела на бедняка в упор и сказала человечьим голосом:

— Тяжкая жизнь у тебя, голяк, но хочу подарить тебе утешенье: отпусти меня подобру-поздорову, за то дело я тебя счастливым сделаю. Чего душа твоя пожелает, всё у тебя будет, только скажи: по щучьему веленью, по божьему благословенью явись то-то и то-то — сейчас же и явится!

Мужичок похлопал глазами, пораскинул умишком — но щуку отпустил.

Пришёл домой, сел за стол и, скорее для того чтобы увериться, что всё то ему померещилось, сказал:

— По щучьему веленью, по божьему благословенью — будь стол накрыт и обед готов!

И — вот чудеса! — появилась на столе скатерть кипенная, а на ней кушанья всякие.

— Ай да щука! — просиял бедняк. — Не обманула!

Наконец-то досыта наевшись, он довольно погладил себя по туго набитому брюху и стал думу думать, как теперь быть ему, раз в Рождество с ним такое чудо божье случилось.

"А дай ещё раз проверю", — решил он.

Пожелал себе одёжи новой — сбылось. Пожелал дыры в доме залатать — опять сбылось.

"Да с такими словами волшебными не быть мне больше бедным! Видать, услышал мои молитвы Господь. Вот только негоже божий дар на себя одного тратить, наверняка Он хотел бы, чтобы я как человек, изведавший нужду, помог бы другим от нужды избавиться!"

Вышел мужичок на улицу, оглядел дома вокруг. Старенькие, худые, где крыша проломлена, где забор покосился.

— По щучьему веленью, по божьему благословенью — стань улица стройной да нарядной, с воротами дубовыми, с теремами высокими, с крышами ладными да стенами крепкими!

***

Чёрный Всадник, слегка дрожа от мнимой своей слабости, нагнулся над колодцем и неуловимым движением вытащил за хвост щуку. Большая рыба сморщилась в его руке, стала маленькая-маленькая и сухая, точно старая береста. Всадник убрал её за пазуху и обратил свой взор через ряд улиц — на площадь перед дворцом.

Через миг он был уже там и оглядывал произошедшее.

Тело бедного мужичка, которого объявили колдуном, горело на костре, привязанное к столбу. Новые городские улицы, ворохи шуб и кафтанов, целые обозы с хлебом и рыбой, столы с изысканными кушаньями, накрытые для всех в честь Рождества, башенки и терема, невиданные звери и птицы, нарядные сани, запряжённые тройками лошадей, сундуки с драгоценными каменьями — всё, что он пожелал, превращалось вместе с ним в пепел и золу.

Толпа людей, богатых и бедных, в шубах и тулупах, из теремов и из избёнок, заполонила площадь: кто-то был всё ещё сильно испуган, кто-то очень рад, а кто-то искренне горевал и ломал руки. На последних строго смотрела царская стража, а сам царь, посчитавший, что кто-то посмел пойти супротив него, стоял на широком крыльце в окружении бояр и с удовлетворением жмурился, глядя на дым.

Возможно, бедняку удалось бы пожелать у щуки, чтобы царь и стража его обратились в птиц небесных и улетели восвояси, но кто-то хитрый и льстивый заметил, что слова надо сперва произнести, а потому надо вдарить мужичку в челюсть, а потом отсечь ему язык, чтобы не мог он более ворожить да народ смущать.

— А ловко ты придумал умы да желудки людские проверить, Голод! Мне было очень весело, такая драка началась! — Красный Всадник похлопал огненной рукой в железной перчатке своего хтонического собрата. — Жаль только, что попался тебе голяк богобоязливый да сердобольный, пожелал людям крыши над головой да еды вдоволь, а мог бы на себя царскую корону нацепить и все земли окрестные власти своей подчинить, вот тогда потеха была бы славная, сколько бы крови пролилось!

— Я рад, что ты не вмешалась, Война, — ответил Чёрный Всадник, пристально глядя на свои весы, которые заканчивали колебаться. — Очень рад...

Вскоре ничего уже не напоминало о переполохе, омрачившим светлый праздник, люди спокойно отстояли вечернюю и разошлись по домам. Царь спокойно лёг почивать, не беспокоясь более ни о каком колдуне.

За лесным козликом

Дарёнка обещала деду Коковане, что в балагане — лёгкой деревянной избёнке, что строили на время — ей с кошкой Мурёнкой страшно и скучно не будет. Очень ей всё-таки хотелось поглядеть на Серебряное копытце. Много Кокованя о нём рассказывал: что есть у него на передней правой ножке серебряное копытце, и коль стукнет он им раз, на месте том камень-самоцвет появится, а если много раз стучать начнёт, так целая гора самоцветов будет. И что пахнет он лесом, и что шкурка у него серая, и рожки свои, о пяти веточках, он зимой не сбрасывает, и потому по ним опознать его можно. Вот только видеть его видели, а поймать никому не доводилось. Потому и грезила о нём Дарёнка и думала, что удастся ей Серебряное копытце приманить, что подойдёт он к балагану.

А Мурёнка притом ещё и мурчала: "Пр-р-равильно! Пр-р-равильно!"

Потому и отправился Кокованя на завод за лошадью один.

Осталась девчонка шести лет отроду в избёнке посередь леса, да кошчонка, верная подруга, при ней. День прошёл, нет Коковани. Тихо-тихо вокруг, и не страшно пока. Только чудится Дарёнке, что она в окошке видала козлика лесного с шёрсткой серой и с пятью веточками в рогах. Да Мурёнка странно щурится.

Другой день прошёл, опять нет Коковани. Грустновато становится Дарёнке, всё страшнее кажется снаружи. Слышала она, что прыгнул кто-то на крышу, от одной стены до другой походил, да и пропал. Но сидит Мурёнка рядом, только белым кончиком хвоста по сторонам мотает медленно, точно маятник.

Третий день проходит, нет Коковани. Дарёнка совсем пала духом. Ищет Мурёнку — так нет её!

— Где ты, дедо? — слезливо спрашивает девчонка у грубовато сработанной, но прочной двери. — Где твоя лошадь, чтобы солонину отвозить? Где ты, Мурёнка, почто меня оставила?

Прислушивается — и слышит будто, как в лесу снежок под копытами хрустит. Открывает Дарёнка дверь, выбегает из балагана и видит: вот её Мурёнка, близко на покосном ложке сидит, а перед ней...

***

Давно ходил Мор в одном из своих воплощений возле Уральских гор. Много раз видел он, как жадность людей одолевала, как охотились они за камешками драгоценными, как губили себя непосильным трудом на рудниках, как кашляли кровью от каменной пыли, как мёрли от недоедания и воды в кишках, как запарывали их на конюшнях приказчики, как засыпало неосторожных снегом, как задирали в лесах звери. Тяжко здесь было, много здесь летало птиц Смерти, много взвешивал на своих весах Голод, немало искр разжигала Война. Везде, где люди по своей воле али неволе терпели нужду, Мать-земля призывала детей своих из костей людских — Всадников.

И всё придумывали себе люди легенды, и оттого, что сказывали их друг другу, воплощались легенды в реальность. И много кто на те легенды уповал, и много кто надеялся счастье себе сыскать.

Вот и новая легенда родилась, о козлике лесном с копытом серебряным. Что ходит он здесь, по ложкам и тропкам. И каменья оставляет.

А был до того в этих лесах Великий Лось, что на своих рогах небо с солнцем нёс, а земли касаться ногами не хотел, вот и стелили ему шаманы дорожку из блюд серебряных да золотых, да клали в те блюда монеты да каменья дорогие.

Вот, наверное, эти-то каменья, хризолитами именуемые, и рассыпал лесной козлик, обитавший в чаще людских толков.

Появились на одном из ликов Мора рожки о пяти веточках вместе венца, вот и стал он ходить в лесах, охочих до лёгкого богатства людей на погибель заманивать. Но если кто много себя земле отдал, тому земля возвращала его труды камешком дорогим. Много было их на покосных ложках Полдневской стороны.

Там и заметил его Кокованя.

***

Не узнал старик своего балагана: взобрался на крышу Серебряное копытце да стал ножкой бить, всё бьёт и бьёт, и кошка Мурёнка недалеко сидит, головой в такт ударам качает.

— Вот он, дедо! — крикнула ему Дарёнка. — Живой! Какой красивый!

Тут Мурёнка вскочила к козлику, мяукнула — и пропали оба.

Кокованя начал каменья в шапку загребать, а потом Дарёнка его остановила: завтра в утреннем свете надо на диво это поглядеть. Да только выпал потом снег и ничего не осталось от тех камешков. Искали, рыли, всю крышу снесли — без толку.

Но старику с сироткой и этого хватило, только кошчонку им было жаль. Привыкли они к ней, но более она к ним не приходила. Видать, ушла в глухие чащи с Серебряным копытцем.

***

Белый Всадник стоял напротив Бледного, одно из воплощений которого притворялось сероватой кошкой с белым кончиком хвоста и подобием маски на мордочке.

— Потешил ты народ, погулял в лесах с косулями, с тебя станется. Вцепились люди жизнями в эту землю, уж не согнать их, смирись.

— Не хотел я их жизни унести, — воспротивился Белый Всадник. — Не было в их головах алчности, иначе бы давно копытца коснулись и окаменели. А вот чего тебе, Смерть, вздумалось под боком у них сидеть?

— Надо было защитить их от Голода, у которого чаши не уравновесились оттого, что бросились люди искать лесного козлика, — развёл руками Бледный Всадник. — У существования нашего точка конечная общая, да пути разные, но беда станет, когда мы не вместе, а друг против друга будем. Все ко мне придут, но не хотелось бы, чтобы раньше срока.

Белый Всадник оглядел запорошенные снежком ветви.

— Весной вернусь с болотной лихорадкой, летом с гнусом, осенью с хворями, а зимой опять с морозами. Не так просто уйти отсюда.

С той поры больше никто не слышал о Серебряном копытце. Хотя хризолиты люди до сих пор находят и называют их учёно — демантоидами.

_____________________

Первоисточник: П. П. Бажов "Серебряное копытце"

Огнём и солью

В незапамятные времена в долине, которую много позже назовут Иорданской, помимо сотни мелких поселений находилось пять крупных городов. В один из них пришли вечером два странника.

Лот, человек честный, добрый и, к счастью своему и других людей, не бедный, был одним из тех, кто поклонялся новому богу — так же, как и его дядя, Авраам, которого он сейчас ждал у ворот. Тот в последнее время всё говорил, что чувствует дурные предзнаменования: на небе слишком ярко горела незнакомая звезда, Солёное море ходило большими волнами, а земля дрожала, точно по ней шли многочисленные стада исполинских животных. Потому Авраам ушёл, как он сказал своей семье, договариваться с Господом, и его не было уже несколько дней.

Два странника обратились к Лоту:

— Добрый человек, мы долгое время шли через пустыню и наконец вышли к долине. Нынче у нас нет сил далее продолжать путь, так не подскажешь, у кого нам остановиться восполнить силы и скоротать ночку?

У одного странника плащ ранее был красного цвета, в то время как у другого белого, но жаркие лучи солнца, пустынные ветры и песок превратили разные яркие ткани в одинаковое серо-рыжее тряпьё. Лица же странников были скрыты капюшонами. Тем не менее Лот, нисколько не задумываясь, решил радушно принять их у себя:

— Мой дядя достаточно богатый и праведный человек, а потому и я не беден, и наша семья с удовольствием накормит и напоит вас и приютит на ночь. Вы наверняка многое претерпели в дороге, а наш бог проповедует милосердие и помощь нуждающимся.

Лот привёл странников в свой дом, где находились его жена и две взрослые дочери.

Семья приветливо приняла чужеземцев, но за стеной большой комнаты жена шепнула мужу:

— Нехорошо, что странники пришли в наш город: нынче жители стали недобрые и вряд ли обрадуются чужакам. Как бы не стало нам худо.

Но Лот утешил её:

— Наш бог не оставит нас. Раз пришли к нам эти странники, значит, мы сможем спастись в случае беды, о который говорил мой дядя.

Но слова жены сбылись раньше: к ночи у дома Лота собралась целая толпа озлобленных людей:

— В нашем городе не место всякому сброду, особенно не поклоняющемуся нашим святыням! Выдай нам их, Лот, иначе тебе и твоим женщинам будет хуже! Мы знаем, ты с твоей семьёй приняли иную веру!

Лот пытался уговорить их более не безумствовать, но его не слушали. Однако хозяин был непреклонен: знал, что странников попросту растерзают, если он их выдаст.

Тут тот, что был в когда-то белом плаще, сказал Лоту.

— Поверишь ли ты нам, если мы скажем, что вам всем вместе нужно немедленно собирать вещи и уходить из города? Оставишь ли ты дом и родные улицы, поверив тем, кого так защищаешь?

Лот посмотрел на странников, на побледневшую жену и испуганных дочерей, затем на толпу, которая была готова выламывать двери.

— Вам я верю, а им более нет. Выходит, мой дядя не ошибался, и эти люди сами себя обрекли.

— Но как мы уйдём? — всплеснула руками жена. — Нам просто не дадут пройти!

— Не стоит ломать голову! — весело заметил тот из странников, что был в красном. — Просто соберите свои вещи и уходите ножками, а ещё лучше бегите!

Лот не понял, как так случилось, что на улице началась потасовка и странники пропали. Но задерживаться не стал: земля под ногами и вправду дрожала. Странники велели идти не останавливаясь прямиком в гору и оставаться там, а ещё просили не оглядываться.

Лот упрямо шёл вперёд, за ним спешили дочери, последней ковыляла стенающая о потерянном имуществе жена.

А за их спинами точно гроза разверзлась: послышался гром, почувствовался жар, и море вышло из берегов.

Тут у жены выпал один тюк, который она тащила, и покатился вниз со склона.

— Погодите, я сейчас его заберу! — и женщина развернулась, чтобы догнать его.

— Стой, брось его! — окликнул её Лот, но было поздно: сплошное солёное облако накрыло его супругу.

— Быстрее! — кликнул Лот дочерям, и они успели взбежать на вершину.

Долина превратилась в колоссальный кипящий котёл: вода в море расплескалась и выпарилась, всё горело. Оба города были разрушены.

Жители погибли, только немногие успели спастись на возвышениях.

Взрыв тела небесного привёл к падению раскалённых осколков на долину и в море, вот и были уничтожены города упавшим огнём.

Так свершилась погибель Содома и Гоморры.

***

Белый и Красный Всадники тоже стояли на горной вершине.

— Эх, жалость! — вздохнул Красный. — Так отрадно было устраивать здесь драки, так злы были люди на всё незнакомое! Ничего они не замечали вокруг, как это забавно! И надо было упасть сюда этому камню...

— Камень из звёздных глубин не в моей власти, — отговорился Белый. — То тело небесное, а мы несём волю земли.

— Земли... — Красный Всадник очень хотел хоть на что-то повлиять, очень хотел себя развлечь. — Так вот она, воля земли! Я огонь, а ты соль, значит, это наших влияний дело!

Белый Всадник хотел было переубедить Красного, но вспомнил, что за предыдущие тысячелетия это ему так и не удалось.

"Да ну тебя, Война", — решил он и взмылся вверх саранчовой тучей.

Плясовая

В селе, что нынче находилось недалеко от линии западного фронта, был праздник. Солдаты — сыновья, мужья, братья — вернулись домой на побывку, потому на небольшом круге утоптанной серой земли меж домов, который гордо называли площадью, собрался весь оставшийся народ в количестве нескольких десятков человек, среди которых были и люди в частично выцветшей, частично латанной форме — хлопчатобумажной, защитного цвета, одной и красоты, что фуражка с кокардой да поясной ремень с бляхой.

Была ранняя осень, и все надеялись, что к зиме война закончится.

Музыканты — тоже не негодяи какие, а свои, побывавшие в окопах — опробовали свои потрёпанные инструменты. Девки да молодухи, нацепившие на себя всё самое красивое, что было у них, встали в кружок и приготовились танцевать ковырялочку.

Маленький праздник для маленького села, которого, быть может, скоро и сметёт вражья сила.

Всадники — все четверо, стоявшие на холме неподалёку — думали именно об этом.

— Кажется, они всё-таки успели заскучать! — прицокнул Красный Всадник. — Уж до чего быстро идут действия, до чего громко гремят орудия, а людям всё скучно, а люди всё выдумают, чем себя ещё занять!

— И не то придумается, коли живот сводит... — меланхолично произнёс Чёрный Всадник.

— Всё равно недолго им плясать, — сказал Белый Всадник. — Ветер дует в нашу сторону прямо с линии фронта, а там отряды с баллонами уже выпустили целое облако хлора, которое медленно, но верно дойдёт и сюда, и эти люди помрут как крысы.

Только Бледный Всадник ничего не сказал. Всё смотрел прямо на круг, где половина из имеющих при себе пока что обе ноги уж пустилась в пляс.

— Смерть, — окликнул Белый Всадник. — Раз твоё воплощение и здесь, значит, что-то тебе нужно.

Бледный Всадник вздохнул, что было с ним в последнее время довольно часто.

— Как прелестна и жива эта несуразная визжащая мелодия... Кажется, я слышу её от Днепра до Уральских гор уже не одно десятилетие. Либо разные её куски, либо бесконечные вариации одного и того же. Как же интересно люди придумали стучать ногами под звон неживых предметов...

— Раз так хороша песенка, почему бы тебе не сплясать под неё, это же будет так весело! — хохотнул Красный Всадник. — Ведь песенка скоро оборвётся, как обрывает всё твоя коса с полумесяцем!

— Сплясать? — Бледный Всадник, казалось, серьёзно призадумался. — Отчего бы и нет... Меж окопов мне только и приходится, что вальсировать.

Красный Всадник легко и весело усмехнулся, Белый опустил голову, отчего трава под ним пожухла, а Чёрный достал свои вечные весы и, поглядев на чаши, пробормотал:

— Ой, беда, беда здесь случилась...

***

Некоторые из находившихся на площади от чего-то стали покашливать, у других заслезились глаза. Наступил вечер, но расходиться не спешили. Хотя бы раз наплясаться вволю, как в старые добрые довоенные времена!

Неожиданно в круг танцующих женщин вошла новая, худая и бледная, в сером платье с порванным подолом да с цветастым платом на голове. До чего хилой и бессильной она оказалась, а как начала кружиться да ножкой бить, так все диву дались — до чего ж быстро!

Расступился народ, чей кашель всё усиливался, пустил её в середину. А та женщина всё танцует, всё кружится, как юла.

Неожиданно её запавшие глаза с тёмными кругами встретились с глазами одного кучерявого молодца из тех, что в форме были. Рядом с солдатиком стояла жена. Но посмотрела на него незнакомка, и молодца аж потом ледяным прошибло. Отступил он на шаг, загородил рукой жену.

— Что такое, что случилось? — спросила та, но муж в ответ только головой странно покачал.

Незнакомка всё кружилась как ни в чём ни бывало, а селянам всё тяжелее становилось дышать, всё мутнее становились их взоры. Музыканты уж не играли, да только инструменты сами звуки издавать начали. Никого уж нет в круге, одна незнакомка танцует и кружится. Съехал с её головы цветастый плат, показалась коса, тёмная да длинная, до пят достаёт. А музыка всё быстрее и быстрее становится, вот уж пик грядёт, на котором самое то свою удаль показать. Да никто не может: кашель из лёгких вырывается, слёзы из глаз льются, дышать не дышится.

Сорвала незнакомка плат со своей шеи, дала косе волю. Кружится она, и коса вместе с нею. А на косе-то блестит что-то большое, серебряное...

И вот дошла музыка до пика, и подскочила танцующая в развороте, и коса её с лезвием острым да тонким круг огромадный описала — да и вернулась к хозяйке, обмотав её, точно канат бухту.

И все, вокруг кого лезвие круг описало, в тот же миг на землю и упали.

Так все жители села в одночасье и почти мгновенно умерли от удушения хлором.

А в центре круга осталась Смерть, скрывшаяся под чужим лицом.

***

—Пощадила ты их, Смерть, — сказал Мор, качая увенчанной головой. — Тяжело люди от ядовитых газов умирают, хотя иные мёртвыми сражаться бегут.

— Знаю, знаю. Весёлое было контрнаступление, как сказала бы Война.

Война от таких слов расхохоталась.

— А что за солдатик тот был, что тебя испугался? Единственный из всех смертушку почуял?

Смерть улыбнулась под своей птичьей маской.

— То лицо чужое было, девушки из этого села, что умерла ещё до войны. Парень её этот и прибил со злобы, а до того жениться обещал, да нарушил обещание.

Голод удовлетворительно кивнул, когда чаши его весов уравновесились.

— Как звали-то её? — полюбопытствовал Мор.

Смерть некоторое время вспоминала.

— Танюша. Вот как её звали.

______________________________

Не первоисточник, но очевидная отсылка: Сергей Есенин "Хороша была Танюша..."

Проклятье рыжего

Ван Страатен, капитан с приметными рыжими волосами и бородой, вспыльчивым характером и склонностью решать все разборки на корабле с помощью плети со свинцовым наконечником, считался одним из самых удачливых и жадных до денег моряков Голландии. В его команде было полно тех, кого иные назвали бы опасным сбродом, чья судьба гнить в тюрьме или болтаться на рее, однако даже отпетые головорезы беспрекословно слушались Вана Страатена. Ещё бы — он платил хорошие деньги, а хорошие деньги приходили ему с разных концов Голландской Ост-Индии вместе с золотыми изделиями, пряностями, шёлком, драгоценными камнями и — что не было из ряда вон выходящим, а довольно-таки частым явлением — рабами.

Но капитан любил не только прибыль, но и байки о себе любимым. Он не упускал случая рассказать и моряку, и рыбаку, и стару, и младу, о своих приключениях, где нельзя было обойтись без роковых течений, без спрятанных пиратами сокровищах на островах, что нет на картах, без певучих и опасных морских девах, без брошенных командой кораблях, идущих по волнам в никуда, без прятавшихся в пучинах дьяволах. Всякий, кто слышал эти истории, безмерно боялся и уважал Страатена, считая его бесстрашным любимчиком всех морей и океанов.

В этот вечер в трактире голландского портового города также не обошлось без истории от рыжего капитана.

— В тот раз, желая погрузить на борт специи и фарфор из Малайи, мы решили повторить путь, найденный капитаном Браувером — чёрт бы его побрал, этого выскочку! Мы с лёгкостью обогнули мыс Доброй Надежды и двинулись на восток прямиком через Индийский океан. Ох, это было непростое, очень непростое плавание! По пути мы столкнулись с настоящим косяком русалок — этих опаснейших морских тварей, которые, так меня разэтак, хотели нас убить! Но в моей команде нет сопляков, которые ведут на сладкие бабьи голоса — ведь известно, что этим чёртовым бабам, морским или сухопутным, верить нельзя!

Слушатели — местные жители, приезжие вольнорабочие, скучающие без дела моряки, девицы, что продавали себя на час или одну ночь — все слушали капитана Страатена, затаив дыхание. А тот, резко жестикулируя и приправляя рассказ бранью и невнятными клятвами, продолжал:

— Наконец задул западный ветер, и мы спаслись от морских чудовищ. В это время началась ужасная буря, чертовски ужасная! Наш корабль мотало как шлюху в трюме, и мы потеряли все ориентиры. Главное было вовремя повернуть на север, иначе мы непременно бы разбились о западный берег Австралии, и дьявол прибрал бы наши души...

Слушатели переживали так сильно, будто у истории должен был случиться плохой конец, и когда Ван Страатен наконец завершил свою историю обогащением себя и команды за счёт продажи специй, фарфора и редкой древесины, все громко кричали и аплодировали ему.

— Благодарю! Чёрт возьми, благодарю вас! — Рыжий капитан раскланялся, точно уличный артист. Доброе слово ведь и кошке приятно, не то что самому удачливому капитану Голландской Ост-Индии.

Только один из слушавших даже бровью не повёл. Спокойно он допил свой эль из кружки, с шумом поставил её на стол, напугав пробегавшего мимо трактирщика, развернулся к Страатену, скрипя табуретом, и насмешливо спросил:

— И сколько слов из твоей пламенной речи действительно описывают ваше путешествие, расходы на которое превысили доходы?

Эта речь была точно гром тихим вечером. Все испуганно замолчали, а краснеющий от гнева Ван Страатен повернулся к говорившему.

Если капитан был рыж, точно кот, то этот молодой человек, похожий не то на английского солдата, не то на французского моряка — сам чёрт не поймёт, откуда его могло сюда принести — был не просто рыжим, а огненным. Его волосы были почти красного цвета, как пламя пожара, а черты лица расплывались из-за крупных конопушек.

— Ну парень, — зашептались слушатели, — всем рыжим рыжий! Даже капитана Страатена перерыжил.

Тем временем капитан Страатен вплотную притопал к неверующему и грозно навис над ним.

— Значит, ты, сукин сын, считаешь... что я брешу тут аки сивый мерин?!

Всем рыжим рыжий только ещё шире улыбнулся.

— Ты сам это признал, капитан свинцовый шарик. Я тоже могу о многом рассказать, ведь я знаю о морях столько, сколько о них знает человечество. Например, однажды мне удалось пересечь мыс Горн.

Это было сказано спокойно, но народ а трактире зашумел.

— Это невозможно!

— Никому не удавалось обогнуть мыс Горн! Там сходятся воды трёх океанов, там всем заправляет морской дьявол! Он сидит там, на дне, прикованный цепями, и беснуется, когда над ним проплывает корабль. Только договором с ним можно избежать вечных ветров, но это погубит нашу бессмертную душу!

— Говорят, в этих водах больше всего кораблей, на которых не выжило ни единого человека...

— Вздор! Все корабли разбиваются о скалы!

— Это невозможно! — Ван Страатен тоже кричал со всеми. — Ты наглый лжец, обыкновенный хвастливый мальчишка, которого следует выпороть линём, дабы он научился уважать старших!

В ответ на это рыжий моряк встал с места.

— Может, моим словами сложно поверить, потому что я не самый известный удачливый капитан. Но ты-то, капитан Страатен, слава о котором дошла и до меня — ты-то способен повторить мой подвиг, как повторил подвиг Браувера?

Ван Страатен побагровел пуще прежнего, заскрипел зубами, волосы и борода у него встопорщились. Затем он резко выпрямился и топнул ногой.

— Для меня нет ничего невозможного! Я легко обогну мыс Горн, мне не впервой ходить против течения и против ветра! И, в отличие от тебя, брехуна, я расскажу, что делается на той стороне Южной Америки! И, более того, я привезу сюда самых настоящих южноамериканских индейцев, чтобы они разносили всем эль и ром!

Минуту все сидели либо стояли в оцепенении. А затем трактир снова наполнился шумом, только теперь люди старались отговорить Страатена рисковать собой, командой и кораблём ради спора, который является пустой провокацией.

Но капитан не хотел никого слушать.

— Я заново оснащу корабль! У меня будет новая команда, из самых лучших и отважных сукиных детей! Этот мелкий ублюдок пожалеет, что раскрыл рот, когда я докажу ему, что любые мечты могу воплотить на деле!

Всем рыжим рыжий задорно фыркнул:

— С доказательствами многих усилий не потребуется, ведь я не могу отказать себе в веселье и потому плыву с тобой, хочешь ли ты того или нет.

Он опять улыбнулся, но на этот раз его прежде весёлая и хвастливая улыбка превратилась в оскал:

— Но я знаю, что ты хочешь, Ван Страатен. Тебя нравится ставить людей на место словами либо же плетью. Что же, против меня ты можешь обратить и то и другое, но прежде тебе стоит обогнуть мыс!

Ван Страатен снова заскрипел зубами, а затем рванулся к этому неизвестному моряку и крепко, до хруста костей, пожал ему руку в знак того, что пари заключено.

— Как только мы снова сюда вернёмся, я при всех этих людях своей плетью со свинцовым шариком вышибу из тебя дух, и так, дьявол меня дери, будет с каждым сучьим наглецом, что осмелился мне перечить...

***

На этот раз Вану Страатену не везло: с большим трудом ему удалось хотя бы добраться до мыса Горн, пересекая Атлантику. Он набрал значительные запасы продовольствия, однако они скоро стали кончаться. Шторма потрепали паруса и такелаж, команда требовала причалить к берегу, чтобы отдохнуть. Но по палубе, нахально улыбаясь, разгуливал неверящий рыжий моряк, которого капитан и его люди за глаза прозвали Рыжим Чёртом. И пока Рыжий Чёрт потрунивал Страатена, тому очень не хотелось делать хоть один шаг назад. Он упорно продолжал путь, чтобы по завершении разделаться с этим наглецом.

Но чем дольше корабль пытался обогнуть мыс Горн, тем сложнее давалась каждая попытка: поднимался страшный ветер, гигантские волны едва не смывали людей за борт, мачты ломались, паруса срывало. Команда начинала роптать, и капитан всё чаще применял свою плеть. Из раза в раз они отплывали в спокойную бухту, ремонтировали судно и вновь бросались в бой с двумя стихиями. Капитан всё больше злился, всё больше терял терпение и человечность. Нескольких матросов он забил до смерти, штурмана и вовсе убил и бросил тело за борт, когда тот конец довёл Страатена своими просьбами сдаться. Паре человек удалось попросту сбежать во время одной из стоянок. А Рыжий Чёрт ходил себе по палубе хоть в штиль, хоть в шторм, и только посмеивался.

Настал день, когда Вану Страатену всё надоело.

— Э-э-эй! — заорал он сквозь бурю, находясь недалеко от мыса. — Ты, морской дьявол! Угомонись уже, ублюдок ты сучий! Пропусти меня мимо мыса, а я уж с тобой договорюсь!

И тут ветер стих. И волны спали. И небо из чёрного стало ясным. Точно корабль попал в какой-то другой мир.

Но это всё ещё были воды Южной Америки. Просто уже на запад от мыса Горн.

— Получилось? — изумлённо спросил себя и белый свет капитан Страатен. А потом обрадовался, запрыгал, засвистел. — Получилось! Чёрт меня побери, получилось! Ну и где этот Рыжий Чёрт?

А Рыжего Чёрта не было.

— Куда он, сукин сын, делся? Уж не в воду ли сиганул? Эх, да плывись он буем, ищем бухту и празднуем!

Команда безумно обрадовалась и, несмотря на долгие мучения, с усердием начала ползать по вантам. Капитан Страатен хотел пристать к берегу...

Но ему это не удалось.

И вновь не удалось.

И опять не удалось.

Корабль точно был заколдован: он не мог пристать к суше. А потом Ван Страатен обнаружил, что не может покинуть южные воды и вернуться в Голландию.

— Проклятие... — зашипел он, бледный и прозрачный, точно утренний туман, и такими же прозрачными были и его команда, и корабль. — Этот рыжий ублюдок, этот сучий мальчишка... Он обрёк нас! Он специально заманил нас сюда, чтобы мы продали души дьяволу! Никогда нам теперь не коснуться ногами земли!

И вот с той поры так и носится по волнам, пугая моряков и жителей побережья, "Летучий голландец".

А Рыжий Чёрт, он же Красный Всадник, он же Война, своей шуткой остался очень доволен. Долго он сидел, свесив вниз ножки, на краю мыса Горн, и хохотал над капитаном, так рьяно желавшим доказать, что он самый лучший, и погубивший при этом стольких людей.

____________________________________

Вариантов этой легенды много, но мне история Вана Страатена нравится больше.

1. В 1611 году голландский моряк Хенрик Браувер открыл маршрут, позднее названный как Путь Браувера: отплыл на двух судах от мыса Доброй Надежды (это в Африке) на восток по 36-й параллели, поймал западный ветер, добрался до меридиана Зондского пролива и круто повернул на север. В середине августа корабли благополучно прибыли на остров Ява. ©Ясень

Когда звучит лебединая песня

Старый герцог Брабанта умирал. Он умирал в своей постели на высоких перинах, повернув голову в сторону открытого окна, за которым простирались его владения. Поля, густые зелёные леса, пестрота черепичных крыш, крестовины ветряных мельниц, яркие блики стягов... Была видна и красивая река Шельда, на берегу которой и находился замок Анвер, в котором эти долгие годы жили герцог с дочерью. Но теперь она, его милая прекрасная Эльза, остаётся одна. К ней уже сватались многие: наместники, богатые бароны, именитые рыцари. Было много хороших партий. Особенно выделялся приобретший большую известность Фридрих Тельрамунд, который участвовал во многих рыцарских турнирах и всегда выходил победителем. Он был силён и хорош собой, и прекрасно знал это. Он мог бы стать достойным хозяином больших владений...

Но герцог Брабанта хотел видеть свою дочь замужем за человеком, которого она выберет сама.

Печальная Эльза сидела рядом. Герцог отвернулся от окна и слабо улыбнулся дочери. Та утёрла слёзы и улыбнулась в ответ.

Дзы-ы-ынь...

Ниточка жизни разрезана.

Герцога Брабанта больше не стало, и теперь наследницей его владений и замка Анвер на берегу Шельды была Эльза.

Скоро большой зал вновь будет заполнен желающими предложить одинокой Эльзе руку и сердце.

***

— Вы напрасно стараетесь, господа! — Тельрамунд выступил вперёд, его надменное хвастливое лицо сияло. — Да будет вам известно, что покойный герцог Брабанта, да смилуется Господь над ним, давно обещал мне, самому сильному латнику королевства, сжалиться над его одинокой несчастной дочерью и взять её в жёны? Тот договор был секретен, потому неудивительно, что вам, господам, это был неизвестно.

Собравшиеся в замке Анвер рыцари и бароны, разумеется, не поверили хвастуну Тельрамунду. Поднялся шум, на который из своих покоев вышла Эльза.

Тогда Тельрамунд опустился на колено, положил меч перед собой и произнёс:

— Я клянусь честью на мече своём, что слова мои истинная правда, и что нет у меня цели иной, кроме как выполнить последнюю волю герцога и стать благодетелем прекрасной Эльзы!

Собравшиеся благоговейно зашептались:

— Он поклялся на мече! Клятва на мече священна!

— Значит, Тельрамунд не лжёт?

— А знает ли об этом госпожа Эльза? Что она скажет?

Госпоже Эльзе Браманта нашлось что сказать.

— Славный рыцарь Тельрамунд лжёт! Я была рядом с отцом в его последние минуты запятая и он никогда не говорил мне о том, что согласен на мой брак с ним. Не могли Тельрамунд и герцог Брабанта заключить секретный договор, не спросив о том меня!

Собравшиеся рыцари и бароны были в замешательстве.

— Как так? И Тельрамунд, человек чести, клянётся, что не лжёт, и благовоспитанная Эльза не стала бы лгать. Что делать?

— Всевышний, да кто же из этих достойных прав?

— Это Тельрамунд, истину говорю! Госпожа Эльза всего лишь женщина!

— Госпожа Эльза — достойная дочь своего отца, она не осквернила бы себя ложью!

— Такую задачу так просто не решить... Нужно королевское слово, господа!

— Клянусь именем Господа нашего, вы правы! Надо пригласить сюда короля Генриха Птицелова, пусть рассудит нас!

***

Эльза воспалёнными от слёз и бессонницы глазами глядела, как текут бесконечные воды Шельды, подсвеченные лучами восходящего солнца. Весь вечер она рыдала, всю ночь молилась, а на рассвете пришла сюда. Быть может, это последний рассвет её свободной жизни.

Король постановил, что спор нельзя решить иначе как поединком: Тельрамунд должен сразиться за правду с тем, кто будет защищать честь Эльзы. На защитника не нашлось. Все бароны и рыцари, что совсем недавно были готовы многое отдать ради красавицы Эльзы, струсили, отступили, опустили головы. Никто не хотел сражаться с тем, кто ни разу не проиграл.

Эльзе Тельрамунд был противен. Хвастливый, жестокий, решающий всё лишь через силу, а теперь ещё давший ложную клятву — как жить с таким, как доверить ему то, что оберегал и приумножал её отец? Как возлечь с ним в одну постель, родить от него и растить дитя в любви — дитя того, кто ради чужого добра поступил столь бесчестно...

Если сегодня днём никто не заступится за Эльзу, она будет несчастна всю свою жизнь. Возможно, не сильно долгую.

Что такое? Точно плещется что-то?

Эльза прищурилась: из-за поворота реки показалась лодочка. Совсем маленькая, без весёл, без паруса, а вёз её лебедь. Не белый, не чёрный, а точно бледный, светло-серый.

В лодочке с символом полумесяца стоял человек. Сам худой да бледный, волоса тёмные, из доспехов на нём одна серая кольчужная рубаха. Вот только меч его, на эфесе которого красовались луна со звёздами, казался тяжёлым и острым.

Незнакомец, завидев Эльзу, слабо улыбнулся и приветливо махнул ей рукой. Когда лебедь довёз его до берега, он сошёл с лодочки и подошёл к наследнице герцога.

— Приветствую юную госпожу, что в столь ранний час уже на ногах.

— Приветствую вас! Кто вы, как ваше имя?

Незнакомец медленно поводил из стороны в сторону тёмными глазами.

— Можете предоставлять меня другим и звать самой Рыцарем Лебедя. Вы всю ночь просили о помощи, и вот я здесь. Сделаю я то, что от меня вам будет угодно, в остальном вы будете хозяйкой судьбы своей и замка Анвер, но есть у меня одна-единственная просьба.

Эльза, не верящая в то, что видит, поинтересовалась, какая.

— Никто не спрашивайте моё настоящее имя. Едва вы его узнаете, назад пути не будет.

Глаза Эльзы заблестели от слёз.

— Рыцарь Лебедя, в моём положении мне не приходится выбирать. Я не спрошу у вас ваше имя, но попрошу вас: помогите мне защитить мою честь — сразитесь с Фридрихом Тельрамундом!

Загадочный человек кивнул. Эльза, улыбаясь, взяла его за руку и повела к поляне, где должен был состояться поединок. Рыцарь Лебедя не пытался вырвать руку или куда-нибудь отойти. Он был странным — холодным и как будто не вполне живым, но у Эльзы действительно не было выбора иного кроме как довериться тому, кто прибыл из ниоткуда и отказался называть имя. Но что-то глубоко внутри шептало ей: этот незнакомец по крайней мере не таит никаких злых намерений против неё. Что ему точно вообще ничего не нужно на этом свете, как не нужно ничего реке, как не нуждается ни в чём солнце, как всё равно на людские беды и радости небу.

***

— Хо, не смешите меня, добрые люди! Эльза, неужели никто не верит в вашу добродетель? Во всём королевстве я не видел столь жалкого и слабого противника! — Тельрамунд ликовал: казалось, у безвестного Рыцаря Лебедя нет и шансов против высокого и широкоплечего победителя всех турниров.

Король дал команду начинать, и мечи скрестились.

Эльза, её незадачливые женихи и многочисленные гости, пришедшие поглазеть на битву за честь наследницы герцога, затаили дыхание. Никогда не видели они такого поединка, тем паче с участием Тельрамунда. Всегда он сражал своих соперников, а теперь, сколько ни замахивался, сколько ни бил, не удавалось ему хотя бы с места согнать Рыцаря Лебедя, а ведь тот казался моложе его и слабее. Но неожиданный защитник отбивал все удары, а когда Тельрамунд вконец разозлился и начал серьёзно наступать, то свершилось нечто очень неожиданное: всего один дар лунного меча — так прозвала про себя Эльза это оружие — свалил сильнейшего из рыцарей на землю. После чего Рыцарь Лебедя приставил лезвие к горлу Тельрамунда.

Над поляной повисла тишина, только слышался плеск Шельды да листва шелестела на ветвях дубов.

Всем стало ясно, что наступил момент истины.

— Я солгал, — прохрипел Тельрамунд. — Моя клятва была ложной, Не было между мной и герцогом никакого договора!

Эльза не выдержала и подбежала к своему защитнику.

— Видит Господь, король и все добрые люди: я не лгала! Рыцарь Лебедя вступился за меня, и небо помогло ему! А Тельрамунд оказался клятвопреступником, так может ли он просить меня отдать ему своё сердце?

***

Лгуна изгнали из королевства, а король предложил Эльзе стать женой Рыцаря Лебедя, несмотря на то, что у последнего не было ни земли, ни имени, а род был "от той, что носит на себе всех людей и всех в себя принимает". Эльза, сияя от радости, спросила у своего защитника, согласен ли тот, однако ответ был расплывчатым:

— Я сделаю всё, что угодно юной госпоже, но при условии, что она помнит о своём обещании.

У Эльзы началась новая жизнь: она стала женой и полноправной хозяйкой, и никто не мог сомневаться в её добродетели. Однако, несмотря на то, что узы Эльзы и Рыцаря Лебедя были благословлены, того почти не было с нею. Никогда не спали они на одном ложе — Эльза вообще не видела, чтобы он спал. Редко он был в замке Анвер, но никто не видел, как он его покидал. А когда Эльза спрашивала, куда же он, её защитник и муж, пропадает, тот отвечал, что много у него дел по всей земле.

Вот так и жила Эльза — замужем, но без мужа. Сама управляла наследством, сама принимала гостей, сама выезжала в люди. Свободная, но одинокая.

И вот однажды лопнуло её терпение.

— Ты заступился за меня, ты отдал мне своё сердце, а я отдала тебе своё, так почему ты не со мной?

Рыцарь Лебедя улыбнулся горько и грустно.

— Я не мог отдать тебе своё сердце, потому что у меня его нет.

У Эльзы перехватило дыхание, руки сжались в кулаки, в глазах блеснули слёзы. Молила она бога, чтобы не дал ей стать женой жестокого человека, так тот сделал её женой не иначе как ветра, что в непогоду гонит воды Шельды против течения.

— Нет сил моих быть одинокой, быть женой никого! Тогда скажи мне своё имя! Я хочу знать, чьей женой я стала!

В ответ безвестный рыцарь, приплывший на лодочке, ведомой лебедем, вздохнул тяжко и сказал:

— Знаешь ли ты, юная госпожа, когда лебедь поёт свою самую красивую песню?

Сердце Эльзы тревожно забилось.

— П-перед смертью, не иначе? Но к чему эти загадки?

Рыцарь Лебедя улыбнулся, и тонкие губы его совсем истончились, обнажая зубы без дёсен, глаза провалились в глазницы, а вместо кожи явились голые бледные кости. Перед Эльзой оказался живой мертвец, который начал покрываться перьями.

— К тому, что я Четвёртый Всадник. Я — Смерть.

***

Красив замок Анвер, что стоит на берегу реки Шельды. Жила в нём когда-то госпожа Эльза Браманта с мужем и слугами, и были в том замке пиры, а теперь только ветер гуляет по пустым залам да вороны каркают на дубах. Люди поговаривают, что в один несчастливый день налетел тёмный вихрь и унёс с собой всех, кто был в замке. И с той поры более никто не слышал ни о Рыцаре Лебедя, ни об Эльзе, а про клятвопреступника Тельрамунда все и подавно забыли.

Только королю Генриху Птицелову всё не давал покоя тот лебедь, который, по словам Эльзы, привёз её мужа к замку. Долго он пытался его найти, да без толку. Видать, улетел тот вслед за вихрем и спел где-то далеко-далеко свою лебединую песню.

Крысиное дело

Удивительное существо — крыса! Вроде бы размером поболе мыши, вроде есть у него внутри кости, однако, подобно воде, крысы умудряются просачиваться даже в малюсенькие щели, даже в узенькие щёлочки между тяжёлыми дубовыми брёвнами либо же непробиваемым кирпичом.

Мала крыса, да только нескольких десятков таких малышек уже не всякая кошка одолеет, не говоря о собаке или же медлительнейшем из всех теплокровных созданий — человеке.

И пусть не так смертоносны их зубы, как волчьи, но тысячи пар таких зубов обрекают на голодную смерть целые семьи, когда они обнаруживают, что в погребах-то у них пусто.

Нет у крысы огромных когтей, а унесла она жизней больше, чем львы да тигры, далёкие и могущественные, которых лишь клетка и голод усмиряют. Скакали по крысе блошки, кусали они людей, пошли на телах бубоны, так и начали вымирать целые города.

Но даже и без блох — опасна крыса, хоть и маленькая. И вроде глупее она человека, а человек по её вине помереть может.

Примерно так думали жители города Гамельна, что стоял на реке Везер, когда нежданно-негаданно объявилось на улицах бесчисленное множество крыс. Иные говорили, что это кара божья за грехи, другие — что то происки врага, третьи — что так оно завсегда и бывает, коли в лесах и полях крысам жрать становится нечего.

Но в одном все сходились: крыс было много и уменьшить их количество никак было нельзя. Ни кошки, ни отрава, ни хитроумные ловушки — ничего не помогало.

Бургомистр был человеком неглупым. Он понимал, что этаким манером вверенный ему город помрёт от голода, ежели не нагрянет какая-нибудь чума. А если в городе есть нечего, то и в самом городе делать нечего. А потому не покинуть жителям Гамельна свои дома, чтобы от голоду помирали не люди, а крысы, и спустя время, когда крысы помрут от голода, потому что всё съели, жители могут вернуться.

Но тогда вставал вопрос, а что есть жителям вне города, и возникали подозрения, что крысы поймут логику бургомистра и тоже не останутся в городе, где есть нечего.

Возможно, бургомистр всё-таки сумел бы решить эту задачу самостоятельно до того, как люди померли бы с голоду, а до того обеспечили бургомистру возможность насладиться городскими пейзажами при помощи виселицы либо достаточно крепкого кола, однако в Гамельн из ниоткуда и совершенно неожиданно пришёл человек в грязно-белых одеждах, отдалённо похожий на шута, только вместо колпака на его башке был какой-то странный венок. С собой у него был пустой колчан для стрел и заткнутая за пояс дудочка.

Вскоре выяснилось, что у пришельца с бургомистром много общего: оба они умели давать обещания сделать то, что обоим сделать было бы сложно: странный человек обещал избавить город от крыс, а бургомистр обещал дать ему по завершении дела столько, сколько попросит.

Вот только пришелец своё обещание выполнил и при помощи дудочки благополучно утопил крыс. После чего попросил бургомистра наполнить золотом его пустой колчан для стрел.

Парадокс был в том, что колчан не был дырявым, однако, когда в него сыпали золото, создавалось ощущение, что он дырявый, и дыра эта уходит прямиком в реку Везер, где и утонули крысы.

Тогда бургомистр принял разумное и экономичное разрешение проблемы — послал дудочника куда подальше.

Пришелец был понятливый малый и потому действительно пошёл куда подальше. Однако вскоре жители заметили, что вместе с дудочником куда подальше пошли и их дети.

И поскольку никто не знал, где находится это куда подальше, то и детей никто найти не смог.

***

— Где дети, Мор? — спросила Смерть, когда все Четверо наконец собрались на берегу Рейна, где до того случайно утонула прекрасная девушка по имени Лореляй. — Они не пришли ко мне, так где они?

— Спроси Войну, — отмахнулся Мор, высыпая в Рейн золото из своего колчана.

— Где дети, Война? — спросила Смерть у Войны, которая что-то чертила на берегу, но поскольку берег был каменным, ничего из начерченного видно не было.

— В чудесной стране, которой пока нет названия! — весело ответила она. — А ты хотела, что Мор их всех... — она громко щёлкнула стальными пальцами, — ...уморил?

После чего расхохоталась.

Смерть внимательно посмотрела на Мора и на Войну.

— Вы явно что-то задумали с этими крысами.

— Я не думаю, люди сами всё напридумывают, а потом жалуются небу, за что оно ниспослало им такие мучения! — отмахнулась Война.

Мор просто отмолчался.

Голод обречённо глядел на чашу, которая резко ухнула вниз.

— Да ну вас, — неожиданно буркнул он и убрал весы. — Только выровняется, а потом опять...

Смерть обречённо вздохнула.

— И почему вы всегда прибавляете мне работы?

Когда наступит Конец Всего

Это было ещё одно прекрасное место.

Нет, в этом месте не случалось никаких великих исторических событий, здесь не строились легендарные сооружения, здесь не заключали перемирия, нигде под этими деревьями не было братских могил или языческих капищ, никто не проводил ритуалы, никто не признавался в большой любви, никто не совершал страшных убийств, никто не проливал крови... Словом, ничего.

Это была обыкновенная берёзовая роща возле обыкновенного оврага, на дне которого тёк обыкновенный ручей.

Четверо собрались здесь. Конечно, они могли собраться в любом другом месте, да хоть в тысяче мест, причём одновременно. Но были в том числе здесь.

Дети земли, дети страстей человечества, которое кровью проливалось тысячелетия по всему земному шару. Не имеющие собственных лиц, зависимые от фантазий, генерируемых сотнями испещрёнными извилинами мозгов. Ни одно другое живое существо на этой планете не могло их создать. Потому что ни одно другое живое существо не способно убивать себя так изощрённо, так мучительно и так воодушевлённо, при этом борясь, отчаянно борясь каждую секунду своего бытия. Борясь с природой, с другими людьми и с собой.

Если смерть неизбежна по самой своей сути, то мор и голод были явлениями весьма частыми, но не являлись необходимыми. А вот война в природе в чистом виде встречалась куда реже и без тотального выжигания территорий.

Жизнь не задумывалась изначально и потому была сложной и противоречивой вещью. Особенно у таких сложных и противоречивых существ, как люди.

— Смерть? — окликнула Война, медленно собирая себе букет из сухих стеблей диких злаков.

— Что такое? — обернулась Смерть, до того задумчиво держащая в руках неподвижную зеленушку, перевёрнутую вверх лапками.

— А когда мы уже закончим?

Мор, оторвавший от ствола берёзы трутовик, спросил:

— Что закончим?

— Этот мир! — Война раскинула руки. — В один момент весело и безумно закончим историю в десятки тысячелетий!

— Зачем же?.. — тихо спросил Голод, взяв щепотку сухой серой почвы и развеяв её по воздуху.

— Затем, что сами люди так решили! Они же написали об этом и столетия пересказывали друг другу: наступит день, когда моря выйдут из берегов, когда земля развернется и всё поглотит огонь. — Пучок травы в её руках вспыхнул и сгорел. Остался лишь пепел. — Поскачут по земле Мор, Голод, Война и Смерть, и наступит Конец света. Иначе Конец Всего.

Над оврагом звенела стрекотом кузнечиков бледно-зелёная тишина.

— Беда... — вздохнул Голод, после чего, как всегда, вынул свои весы. Они были слегка не уравновешены. — Нет, не такая уж и большая беда...

— Столько стараться, столько выдумывать, тосковать во время своих побед и удовлетворяться поражениями, чтобы всё закончилось так просто? Какое разочарование... — протянул Мор, оторвав ещё один трутовик.

Смерть осторожно подбросила зеленушку, и птица, перевернувшись, взмахнула крыльями и стремительно полетела на ту сторону оврага.

— Закончить всё не так сложно. Просто нужно, чтобы как можно больше людей это захотело.

— Захотело что? — не поняла Война.

— Что мир кончился и можно было бы больше не жить.

— А-а-а... — удовлетворённо кивнула Война. — Это можно устроить, это очень весело устраивать!

Мор усмехнулся, отчего с берёзы осыпалась старая кора.

— Мы пытались: с крысами, с морозами, со штормами, с вулканами, с саранчой, вот только почему-то не срабатывало. А сейчас, мне кажется, мы и стараемся меньше.

— Я все лишь ответила, что мне неведомо, когда именно всё закончится, — добавила Смерть. — Начало и середина— не моя область деятельности, я отвечаю лишь за конец, когда он наступает.

А Мор начал рассуждать.

— С другой стороны: когда всё закончится, мы и вовсе не будем работать. Потому что нас не будет, мы же не сможем собственно быть, нам не от кого будет, так сказать, быть.

— Ежели нас одолеют, мы тоже не будем быть, — добавила Война. — Так люди и скажут: у нас нет войны уже тысячу лет, и голода нет, и мора не бывает. Скукота!

— Тогда есть ли весомая разница, в каком случае нам не быть? — неожиданно подал голос Голод.

— Никакой, — Мор вновь оторвал трутовик. — Потому и стремиться нам не к чему.

Смерть прислушалась к щебету в ветвях.

— Возможно, я единственная, кому может быть воистину всё равно, ибо всё рано или поздно кончается... Однако мне хотелось бы поменьше работать, вот и всё, но совсем не работать я тоже не хочу. Такой вот личный парадокс у той, у которой не может быть личного.

В овраге тихо и мирно журчал ручей.

— Откуда у нас разум, чтобы вести размышления и приходить к парадоксам? Мы же всего лишь абстрактные явления, — заметил Мор.

— И то верно... — согласился Голод.

— Скучные вы все, — зевнула Война. — Со мной не думать не выйдет, нужна ведь стратегия!

— Но ты всё равно только явление, — возразил Мор.

— Эх... — Война тоскливо кинула со склона камень. — Твоя невесёлая правда...

В обыкновенной берёзовой роще возле обыкновенного оврага, на дне которого тёк обыкновенный ручей, никого не было.