СКАЗКИ

Добрая сказка на ночь

Утром в понедельник над деревней появились знаки. Первым их увидел кузнец. Накануне ночью ничего такого не было, потому что как раз в это время кузнец начал ковать новый меч вождю и, желая узнать, расположены ли к его работе многочисленные боги и духи стихий, несколько часов просидел на камне перед кузней, задрав голову вверх.

- Задницу вот только застудил, - жаловался кузнец всякому, кто приходил к нему, - и шея теперь болит. А только зазря пострадал, потому как не было мне никаких знамений. И знаков этих тоже не было. - Не было, - категорично заявлял оскорблённый мастер. - Во, гляди, - показывал он любопытствующим соплеменникам откованный клинок и проводил грязным ногтем по не отточенному еще краю, - видишь, всю ночь работал, глаз не сомкнул, устал. - Ты сам посуди, - рассуждал кузнец, - вроде как бы про себя, рассматривая придирчиво меч, - посуди сам, подмастерья у меня нет, забрали у меня парнишку к вождю в дружину. Ну и что ты скажешь? Парнишка был дурак, скажем прямо, но мехи раздувал. А теперь? Мехи приходиться самому раздувать и молотом махать. Вождю ведь что надо? Вождю нужен меч, крепкий меч и чтоб не сломался после первого удара. А тут как назло, нет знамения. Нет, и всё тут. Сижу, сижу и ни одна сволочь на меня внимания не обращает. Пришлось так, без всяких знамений и ковать, потому как наш вождь человек серьёзный и задержек всяких не потерпит. Вот так, значит. Ну что, стал работать меч, да-а-а, несколько раз выходил на улицу, отдохнуть и свежим воздухом подышать и знаков не было. А что было? - спросил кузнец, загнув указательный палец. - Звезды были, много, сияние было, огненные колеса были, комета пролетела, хвост вот такой, камень небесный за лесом упал, упыри выли и вождь прежний прошел. Сам черный, глаза красным горят, клыки изо рта торчат, слюна течёт и хрипит на каждом шагу. Верёвка вокруг шеи замотана, значит задушили нашего защитника, опору и надежу. Нынешний вождь и задушил, погань этакая. Вот это всё, что я видел.

Кузнец неопределённо вздыхал и уходил вглубь кузни, жалуясь на бессердечие богов и отсутствие помощников. Соплеменники долго топтались у входа, ожидая продолжения разговора, но так и не дождавшись, уходили. Выбравшись из продымлённых недр кузни, они поднимали головы и долго смотрели на огромные знаки, нагло расположившиеся прямо над их домами и не желавшие никуда исчезать. Бессмысленность этого явления раздражала поселян, а невозможность пресечь мешавший привычной жизни феномен вызывал у них приступы необъяснимой злобы. Поселяне яростно плевались и расходились по домам, надвинув на глаза широкополые шляпы. До сего момента каждый из них знал, что любое событие для чего — нибудь да предназначено. Например, появление прежних вождей. Всякий, увидевший мертвого вождя, мог теперь точно сказать, по какой причине тот отправился в мир иной. Для народа такое знание было жизненно важным. Исходя из способа умерщвления, народ решал, стоит ли ему полностью полагаться на нечеловеческую прозорливость нового начальника или следует сразу восстать. В процессе смены власти народом особо ценились наиболее изощрённо-подлые методы ликвидации конкурентов. Честный поединок не вызывал у народа симпатий. Отравления, наёмные убийцы, заговоры, интриги, убийства детьми отцов, женами мужей, колдовство, проклятья, - вот что ценилось народом. И появление не отомщенного умертвия было своего рода подтверждением соответствия новой власти сокровенным чаяниям коллективного менталитета.

Огненные колеса также никого не раздражали. Их видели и о них рассказывали отцы, отцы отцов, отцы отцов отцов и так до седьмого колена. Время от времени одно из таких колес приземлялось за околицей и оказывалось, что на самом деле это вовсе даже и не колесо, а две большие тарелки, сложенные вместе. Из этих тарелок выходили существа неописуемого вида (деревенские звали их неместными) и бесцельно бродили по деревне, распугивая собак и маленьких детишек. Однажды троица неместных забралась в сарай Кривоглазого Штоха (прозвище своё он получил за то, что был без одного глаза и «что же» произносил примерно таким вот образом: «Штох получается, земеля...») и найдя там большую бутыль самогона, надежно спрятанную от натренированного до пронзительности взгляда сборщика налогов, нарезалась до бесчувствия. Провалявшись несколько суток без движения, неместные выползли на белый свет и ещё неделю окрестные леса оглашались их нечеловеческими воплями, непристойными песнями на неизвестном языке и требованиями ста грамм на опохмелку. Нужно ли говорить, что оскорблённый в лучших чувствах мытарь, взял беднягу Штоха за жабры, устроил жестокий обыск хозяйства одноногого и взыскал с него недоимки реальные и несуществующие. Кривоглазый Штох потом долго плакался всякому встречному и поперечному и сетовал на судьбу-злодейку, устроившую ему такую горькую подлянку. Когда же сердобольные слушатели предлагали несправедливо пострадавшему пойти и разобраться с виновниками его бед, просто, жестко и конкретно, он только вздыхал, качал головой и говорил:

- Жалко мне их. Бутыль первача прикончили, причем без закуски. Им и так тяжко. Пусть себе живут.

И собеседники с ним соглашались. Ясно же, что Кривоглазого на мякине не проведешь. Припасена у него заначка на чёрный день, он человек ушлый и пронырливый. Вот и плачется и причитает он не зря, показывает, будто с него больше нечего взять.

[(Писано рукой неизвестного охальника) А еще неместные регулярно крали девок.

- Мало нам своих кобелей, - ворчали люди, - так нет и эти повадились на дармовщинку.

Что делала с девками нелюдь, никто не знал. Предполагали всякое, каждый в меру своего воображения. Сами девушки, когда их прямо об этом спрашивали, закатывали глаза, глупо хихикали и стыдливо прикрывали рты ладошками].

Кроме неместных, мир за деревней населяла разнообразная нечисть. Упыри, оборотни, русалки, валькирии, Маленький Народец, Добрые карлики, Двор Дождя и Двор Ветра, единороги, василиски, мантикоры, буки и корриганы. Каждую осень над деревней пролетали на запад стаи грифонов, роняя золотые монеты, золотой песок и золотые самородки. Огромные гады из заморских стран приползали и селились в затхлых болотах, бродяги лепреконсы смущали умы поселян заманчивой возможностью получения денег и магической силы. Кривоногие искусители, облаченные в изумрудные кафтаны, подражая базарным зазывалам, обещали счастливчикам, нашедшим заветные горшочки, полные волшебных талеров, исполнение любых желаний. И пока жертвы их назойливой рекламы носились с выпученными глазами по округе или превращались в завзятых землекопов-кладоискателей, лепреконсы отправлялись в придорожный кабак и там пьянствовали, не просыхая неделями, задирали проезжающих, дрались между собой, подъезжали к официанткам, суля им беззаботную житуху, и, панибратски называя хозяина «земелей», жаловались ему на судьбу, «в корень поломатую», на отсутствие родимого гнезда, куда бы они могли вернуться после долгих странствий. Хозяин, мрачный коренастый мужичина, с лицом, заросшим до ушей черной, похожей на клубок проволоки бородой, зыркал пронзительными глазами и гудел в ответ что-то неразборчивое. Много разных посетителей он перевидал на своем веку, много разговоров переслушал и если что и интересовало его, то только деньги. Лепреконсы платили исправно монетами, хоть и заколдованными, но честно остающимися в кошельке кабатчика. Зная о хитрых качествах гномьих денег, он сначала не очень доверял лепреконсовой вольнице, но лживые во всем недомерки его не обманывали. Кабатчику такое поведение гномов понравилось и он их зауважал. Хотя большого и неожиданного богатства не приобрел. Однажды, осмелев, он задал вопрос о неполученном сокровище одному из старшин лепреконсовой братии. На миг протрезвев, гном отер рот засаленным рукавом кафтана и недобро прищурившись, произнес:

- Разве мало тебе того, что ты получаешь?

И кабатчик, сообразив, зауважал постоянных посетителей ещё больше.

Если лепреконсы вносили в размеренный быт деревни хаос, разрушение и болезни (все, поверившие их обещаниям, завершали свой жизненный цикл одинаково — скрученные черной немочью, умирали мучительно долго, надоедая семье и соседям жуткими воплями до тех пор, пока какая-нибудь сердобольная душа не прерывала насильственно их затянувшуюся агонию), то остальные твари, помимо творимых ими пакостей, приносили хоть малую, да пользу. Гады предсказывали наводнения, волки-оборотни выли перед сильными морозами, переселения Доброго Народца и Двора Дождя свидетельствовали о скором наступлении весны либо осени, упыри появлялись к покойнику, грифоны — к золоту, встреча с единорогом — к счастью, с русалкой — к удачной рыбалке, с василиском — к потере жениха. Добрые карлики способствовали хорошему урожаю. Были еще Неясыть и Нетопырь, но их существование относили к разряду мифов и легенд по той причине, что никогда не видели. Правда находились свидетели, утверждавшие, что сталкивались с ними на узких лесных тропинках, однако, сломленные градом настойчивых вопросов, путались в показаниях, терялись окончательно и, не выдержав допроса с пристрастием, признавались в зловредных выдумках. Недоказанность бытия этих реликтов нежити приводила к ожесточенным спорам о воздействии, оказываемом ими на природу. Отсюда и берет начало известная поговорка: «Дружат как Неясыть с Нетопырью».

Знаки же, в отличие от древних бестий, никуда не прятались. Ветер им был нипочем, облака их не прикрывали, грозовые тучи перед ними расступались, ночью от них исходило ровное молочно-белое сияние. Мягкий свет растекался в пространстве, окутывая зыбкой дымкой деревню, непостижимым образом проникал сквозь наглухо закрытые ставни, сделанные из самых твердых пород дерева, бередил души спящих жителей непостижимыми снами и вызывал приступы необъяснимой печали. Многие стали страдать бессонницей, наиболее слабые вдруг начинали беспричинно рыдать, жены больше не желали терпеть постоянные побои и попреки, дети забывали о своих обычных забавах (драках, мелких и не очень мелких кражах, игре на деньги, курении, употреблении слабых и крепких спиртных напитков, изготовлении, хранении и ношении холодного оружия, выращивании и употреблении грибов-галлюциногенов и т.д.), увлекались рисованием, сочинением стихов и музыки, помогали родителям по хозяйству, заступались за младших, переставали врать и больше не оскорбляли стариков. Дело дошло до того, что богатые принялись раздавать свое имущество и землю.

Оставшиеся в трезвом уме и здравой памяти собирались на тайные сходки в заброшенных домах. Мрачные и злые, они вспоминали прежние денёчки, последними словами кляня власти, как всегда не обращающие внимания на беды и заботы простого народа. Пытаясь открыть правду на происходящее, защитники древлего порядка сочиняли обстоятельные письма и выбрав гонца, отправляли его к вождю. Кроме этого, они вели наступательную пропаганду среди населения, призывая последнее не отбрасывать все то хорошее, что было накоплено в прежней жизни, отправляемой теперь слишком быстро и решительно на слом. Некоторые из идейных борцов за привычное прошлое не выдерживали, срывались и принимались бить всех подряд. Таких изымали и отправляли к Кривоглазому Штоху на лечение.

Пожалуй, только его не коснулись судьбоносные перемены, происходящие вокруг. Кривоглазый Штох процветал. Неместные, неосторожно опорожнившие бутыль первосортного штохова самогона, оказались парнями честными, привыкшими отдавать долги. Через неделю после того, как перепившихся неместных отловили прибывшие на помощь спасатели, на лужайку за домом Штоха приземлилось огненное колесо и из него вышли двое неместных, тащивших за ручки внушительную серую емкость. Протиснувшись через калитку, неместные нашли Кривоглазого, забившегося в самый дальний, темный и набитый старой паутиной угол погреба и растолковали мало что понимающему от страха хозяину, что в счет выпитого у него самогона известные ему лица шлют небольшой подарок. Приободрившийся Штох выполз на свет божий и принялся осматривать присланную тару. Неместные любезно показали одноногому как открывается бочка и отбыли на родину. Не теряя времени даром, Кривоглазый зачерпнул из сосуда соблазна и узрел сомнительного вида сине-зеленую жидкость. Первым его желанием было выплеснуть из черпака попахивающую гнилью отраву, но он героически преодолел искушение и, поднеся черпак к губам, отхлебнул неместную субстанцию. Минут через пять, придя в себя, одноногий созвал насквозь проверенных собутыльников и загудел. Приятным открытием для теплой компании стало то, что потребляющий «синюю гадость», причем в любых количествах, был вообще избавлен от похмельного страдания, в отличие от принимающего местные алкогольные напитки. Опорожнив емкость халявщики загрустили, но не надолго. Вскоре в гости к одноногому нагрянули виновники торжества, приведя корабль, доверху нагруженный огненной водой. С тех пор двор Кривоглазого никогда не оставался пустым.

Патриоты, изнемогающие в неравной борьбе с разлагающим влиянием невесть откуда взявшихся знаков быстро оценили целительное воздействие неместного пойла. Поверженные бойцы проходили ускоренный курс лечения, заключавшийся в доведении пострадавшего до состояния полного бесчувствия с последующим отрезвлением. Излеченные таким способом люди отличались ясностью ума, твердостью воли и умением четко аргументировать свои мысли. Осознав бесперспективность традиционных методов убеждения, они решили добиваться победы на путях прогрессивного реформирования. «Действовать, а не болтать», - был их лозунг.

Изменения не заставили себя ждать. Если раньше кулачное вразумление было последним аргументом отчаявшихся одиночек, то теперь рукоприкладство стало основным воспитательным приемом. Вколачивание собственных идей в головы думающих инаково с помощью кулаков оказалась чрезвычайно эффективным и не требующим больших затрат способом приобретения единомышленников.

- Пусть не верят, пусть боятся, - заявляли вожди непримиримых. И действительно, определенную часть жителей удалось вернуть в русло привычной, испокон веку присущей народу жизни. Непримиримые, воспрянув духом, принялись с еще большим рвением восстанавливать поруганные святыни и оболганные идеалы, пока не заметили, что возвращенная в общее стадо паства начинает незаметно разбредаться. Борясь со следствиями, они забыли о причинах. И тогда патриоты вспомнили о власти.

Следует заметить, что канцелярия вождя исправно получала пространные ходатайства от возмущенных представителей народа и согласно бюрократическому протоколу направляла жалобы для рассмотрения и принятия соответствующих мер органам муниципальной власти. То есть деревенскому старосте. Староста, поднаторевший во всякого рода управленческих хитростях, сажал за стол своего знающего грамоту внука и вместе с ним сочинял обстоятельный ответ. Процедура отписки заключалась в следующем: староста извлекал из сундука завернутые в кусок чистой холстины образцы деловой переписки, проданные ему одним пройдохой лепреконсом, и внук, выбрав из вороха бумаг подходящий образец, переписывал его, старательно выводя на бумаге мятым гусиным пером кривые буквы. Ответ отсылался в канцелярию и довольный староста шел отметить сей подвиг в кабак. Через некоторый промежуток времени канцелярия опять получала гневное письмо, в котором сообщалось о том, что существующие недостатки не устранены и проблема остается. Повторная жалоба отправлялась по известному маршруту и цикл повторялся. Таким образом между приказными и старостой осуществлялась постоянная бюрократическая связь, позволявшая заинтересованным сторонам создавать видимость активной работы и не отвлекать вождя по пустякам. Патриоты же были вынуждены сражаться с распространяющейся повсеместно заразой малыми силами.

Когда стало ясно, что выигрывая (условно) битвы, проигрывается война, они решили обратиться к вождю напрямую, минуя все промежуточные инстанции. Делегация, состоящая из трёх человек, отправилась в дорогу на рассвете, провожаемая рыдающими женами и цепляющимися за рубахи сопливыми детьми.

Вождь жил на холме за деревней. Сам холм появился вместе с первым вождём. Живы были ещё старики, которые помнили, что раньше деревню окружали прекрасные луга, изобильные сочной травой, по которым лениво бродили многочисленные стада коров. Вечерами девушки отправлялись к реке и до самого утра сердца скованных цепями брака мужей будоражили их звонкие голоса, переливчатый смех и берущие за душу песни. Мужья тоскливо вздыхали, вспоминая беззаботную молодость, ночные купания, хороводы, прыжки через костёр, пьянящий запах сена и принимались нервно ворочаться с боку на бок, будя жён. Жёны, злые спросонья, поднимались и с грохотом закрывали окна, не забывая при этом легкой бранью возвращать мужчин в страну безысходной реальности. Кроткие мужья отправлялись на кухню и там, с оглядкой приняв по стаканчику самогона из припрятанной заначки, продолжали грезить о безвозвратно утраченной юности.

С появление холма луга превратились в болота, коровы передохли от неведомой моровой язвы, река обмелела.

Холм этот не стоял на одном месте. Он любил путешествовать. Иногда он удалялся от деревни настолько, что исчезал вообще из виду, а иногда обосновывался за деревенской околицей. Когда холм располагался совсем близко к деревне, для жителей наступали совсем черные дни. Налоги драли в три шкуры, взыскивали недоимки, начисляли пени, выписывали штрафы, придумывали всяческие реформы и нововведения. Деревенские ахали, охали, но терпели. Когда же холм удалялся от деревни, население отходило от реформенного лихолетья и начинало обрастать жирком, плодиться и богатеть. Чем дальше уходил холм от деревни, тем лучше жилось деревенским. Особо счастливые времена наступали, когда холм располагался на пределе видимости.

Сейчас резиденция вождя находилась на середине пути между деревней и горизонтом. Обнесенная высокими стенами из вкопанных в землю заостренных кверху бревен, она угрюмо нависала над окрестностями, отбрасывая тень во все стороны. Такова была природа власти, идущая наперекор установленному порядку вещей и здравому смыслу.

На башнях по углам стены торчали мрачные воины, опираясь на короткие копья. Злобные псы за стеной гулко лаяли и звенели цепями. Депутаты поднялись на холм по извилистой пыльной дороге и робко постучали в ворота. Тишина. Тогда они постучали громче, а когда на их стук никто не вышел, принялись колотить в толстые не струганые доски ворот что было сил. Наконец ворота со скрипом раскрылись и перед депутатами появился мажордом вождя, толстый небритый детина, облаченный в засаленный халат, затканый весьма искусно райскими птицами.

Детина оглядел исподлобья депутатов и спросил басом: «Чего надо-то?»

- Батюшка спаситель ты наш, - отвечали ему депутаты, - пришли мы до заступника главного, до защитника и блюстителя порядка и…

- Короче, мужики, - перебил их мажордом, - говорите, зачем пришли, и валите отсюда по-быстрому, а не то я собак спущу.

- Так ведь, сладкий ты наш, - отвечали оробевшие депутаты, - знаки нас замучили, погибает народец, на нет сходит сила богатырская, единства более нет, и главное вера, вера исконная пропадает.

- Какие, на хрен знаки, сиволапые, - мажордом аж покраснел от возмущения, - чего вы, на хрен приперлись ни свет, ни заря, жрать нормально не даете…

- Так ведь, - депутаты ткнули пальцами в небо, - вот они, знаки то, заступник, уже месяца два, почитай над нами висят.

Мажордом задрал голову, смотря мутным взглядом в указанном депутатами направлении.

- Ладно, ждите, - проворчал он после длительного созерцания причудливых линий, висящих над деревней. Отсутствовал он недолго. Вернувшись, еще раз оглядел депутатов с ног до головы и сказал: «Валите-ка отсюда, по-быстрому, мужики. Некогда вождю разбираться с вашими знаками. Висят и пусть себе висят. Вождю они не мешают. А вам, на будущее, вождь просил передать: еще раз припретесь сюда с такими глупостями, сидеть вам на колах. И еще вождь велел напомнить, недоимка по налогам за три последних года у вас образовалась, надо заплатить. Иначе, как холм до деревни доберется, сдерет вождь с вас, пейзан, по три шкуры, а с четвертой себе зипун пошьет. А теперь пшли отсюда».

Депутаты вернулись в деревню ни с чем. С этого времени борьба хоть и продолжалась, но как-то вяло и непоследовательно. Ряды патриотов редели. Ренегаты становились постоянными клиентами Кривоглазого Штоха, заливая неместным пойлом горечь поражения.

Ближе к осени вождь затосковал. Промаявшись дней десять, он собрал дружину и отправился на завоевание соседней деревни. С тех пор ни вождя, ни дружины больше никто не видел, видно сгинули где-то в пути.

Деревня после исчезновения старого вождя недолго оставалась вольной. Зимой в опустевшей резиденции обосновался новый вождь и холм резво двинулся к деревне. Власти срочно понадобились деньги.

Знаки провисели над деревней до осенних заморозков и тихо исчезли с первым снегом, оставив после себя необъяснимую тоску и светлую печаль.

Собиратель гусениц

История необычная, как и любая другая история, с чего-нибудь да начинается. История Александра Гусарова началась с увольнения. Наверняка, она могла бы начаться с чего-либо другого. Увольнение — достаточно избитый приём, он не требует особого напряжения мысли, мучительного выдумывания автором в меру достоверной и занимающей читателя с первых же строк причины, кардинальным образом меняющей накатанное течение жизни главного героя. История могла бы начаться с чего-либо другого, однако началась она, как бы это не выглядело скучно, примитивно и банально, с увольнения. А началась она с увольнения потому, что Александр Гусаров, на свою беду, выражаясь языком казённых формулировок, работал в негосударственном секторе российской экономики. Проще говоря, на оптово-розничной базе, принадлежащей обществу с ограниченной ответственностью под звучным названием «Северная Горгона».

Гусаров был тихим и затюканным интеллигентом, скромно и незаметно трудившемся на персональном компьютере, подключённом к разветвленной внутрискладской локальной вычислительной сети. Он работал с базами данных: учитывал, сортировал, переносил, списывал, резервировал поступающие и хранящиеся на базе товары. Работа на складе Гусарову не нравилась, но альтернатива складу его не устраивала совсем. По крайней мере, здесь, на складе, ему платили больше, чем могли бы платить, вернись он работать по основной специальности. А по своей основной специальности Гусаров был учителем истории. Ему с детства нравилась история как наука и не нравились школа, дети и преподавание. Ещё ему не нравилась директрисса, Морошкина Калерия Степановна, «Степанутая Калерия», стервозная, мелочная и мстительная особа, награждённая знаком «Заслуженный учитель Российской Федерации». Морошкина изводила подчинённых по всякому мало-мальски подходящему для её иезуитских забав поводу, либо вовсе без всякого повода, смотря по настроению. Гусарову в этой бесконечной войне с характером и здравым смыслом доставалось поболе всех остальных. Как-то не заладились нормальные рабочие отношения между Гусаровым и директриссой. С самого начала, когда Гусаров переступил директорский кабинет, робко опустился на стул и протянул Калерии Степановне свои документы. Был он, видимо, настолько тих и жалок, что директрисса невзлюбила будущего коллегу с первого, брошенного на тощую фигуру историка, взгляда. Презрение, сожаление и превосходство читалось в том откровенно-оценивающем взгляде, что Гусарову, будь он в иной ситуации, ничего не оставалось бы, как забрать документы и удалиться, молча откланявшись. Однако, Гусаров продолжал сидеть на стуле, терпеливо ожидая вердикта высокого суда.

- Тэк-с, значит, выпускник, - пренебрежительно констатировала Калерия Степановна, - исторического факультета С-ского университета?

- С-ского, - подтвердил скромный Гусаров, обливаясь под рубашкой холодным потом. Бюрократы всех степеней и рангов неизменно вызывали у него учащённое сердцебиение и повышенное потоотделение.

- Молодой специалист, - произнесла Морошкина таким тоном, словно обвиняла Гусарова в инцесте, педофилии, гомосексуализме и извращённом самоудовлетворении разом.

- Молодой, - согласился Гусаров, изнывая от неопределённости.

- Хорошист? - спросила Морошкина, беря в руки диплом.

- Есть тройка, - быстро признался Гусаров.

- Тэк-с, - повторила директрисса, разглядывая вкладыш. - Удовлетворительно...

- По психологии, - подсказал Гусаров.

- Как вы считаете, Александр.., - Морошкина, отложив в сторону вкладыш, раскрыла синюю корочку диплома, - Александр... Дмитриевич, - нужна ли психология учителю в практической работе? Или ему достаточно знаний по своему, так сказать, основному предмету?

- Нужна, - сказал Гусаров, и, неожиданно для себя, уточнил, - В принципе...

Калерия Степановна выразительно хмыкнула и повела плечом.

Оставьте документы, Александр Дмитриевич и подождите, пожалуйста, в коридоре. Мы вас берём. В принципе...

Выходя, Гусаров услышал, как директрисса сказала секретарше:

- Ну, этот у нас долго не задержится.

И не ошиблась. Гусаров проработал в школе учебный год и уволился по собственному желанию. Хотя мог бы остаться, и тем посрамить уверенную в своём даре предсказателя директриссу, но не остался, а написал заявление и гордо покинул школьные стены, классы и коридоры, провожаемый десятками пар глаз — торжествующими Калерии Степановны, и завистливыми учительскими. Завистливыми потому, что Гусарову, в отличие от них, удалось найти выгодное место, да ещё и с перспективой карьерного роста. На самом деле, никто, никакими взглядами Гусарова не провожал: ни завистливыми, ни торжествующими, и никто никогда никакого мало-мальски реального карьерного роста ему не обещал. А что ему в действительности пообещали, и пообещали железно, так это зарплату в два раза выше той, что он получал в школе. Точнее, пообещал. Бес-искуситель, принявший облик знакомого, бывшего одноклассника. Одноклассники, в отличие от ментов и чекистов, бывают очень даже бывшими, если проявляются в роли беса-искусителя. Школьный приятель, а в отдалённом детско-юношеском прошлом они с Гусаровым приятельствовали, возник на пути нежданно-негаданно. Выскочил, как чёртик из табакерки, и закружил, запутал, закидал, завалил Гусарова сугробами слов и междометий, широкими мазками нарисовал ошалевшему от открывающихся возможностей слушателю блистающие дали и радужные перспективы, в которых пребывал и которыми душевно укреплялся сам, благодаря личному напору и полезным знакомствам, своевременно завязанным и которыми, далями и перспективами, прямо-таки жаждал безвозмездно поделиться.

Бес-искуситель пригласил однокашника в ресторан и там, под смирновское столовое вино № 21 и холодные закуски взялся делиться накопленной мудростью.

Бес-искуситель говорил, барственно помавая вилкой с наколотым на изогнутые зубчики кусочком слабопросоленной семужины:

- Чудила ты, брат Гусаров. Ну кто нынче идёт работать в школу? Да и раньше не очень-то рвались в преподаватели. Разве что женщины. Много ты видел в школе мужиков учителей? Правильно. Не много.

Бес-искуситель, манерно отводя мизинец, глотал из гранёной стопочки водку, аппетитно закусывал сёмгой, подцеплял с тарелки следующий кусочек и выразительно поводил глазом, намекая.

Гусаров суетливо хватался за ледяной графинчик и подливал бесу-искусителю водочки. Бес-искуситель благодарно чмокал губами и поднимал стопочку, манерно оттопыривая мизинец.

- Да, да, верно, у нас в школе их было пятеро. Физрук, трудовик, учитель истории, - бес-искуситель погрозил Гусарову вилкой, - помню, помню, твой любимый предмет, между прочим, учитель по вождению автомобиля, или как он там назывался, географ и по-совместительству преподаватель НВП и учитель рисования. Но это было в махровые советские времена, в самый брежневский застой, в семидесятые. И потом, Гусарчик, вспомни, что с ними стало. Художник умотал в столицу, трудовик спился, а физкультурник перешёл тренером в ДЮСШ. Правда, заместо старой директорши прислали из области к нам на усиление мужика. Помнишь, Гусарчик, обязательную утреннюю зарядку под бодренькую музыку по общешкольному радио? Как выгоняли всех, от первоклашек до выпускников в коридоры и заставляли махать руками и ногами. А мы ведь тогда были уже десятиклассниками. А обязательную сменную обувь? И сам директор, каждое утро стоя на входе, проверял её наличие у старшеклассников, невзирая на лица?

Бес-искуситель ностальгически закатывал глаза и по его лицу было видно, как приятно ему вспоминать школьные годы чудесные, быстролетящие и невозвратные.

Гусаров всецело разделял настроение знакомого, однако вспоминалось ему и иное, не столь радостное и приятное. К примеру, вот что: однажды в классе, после уроков, остались он, юный Гусаров, четырнадцатилетний подросток и бес-искуситель, юноша на год старше, и так получилось, что начали они как бы бороться, но не по-настоящему, а понарошку, и незаметно увлеклись. Увлеклись настолько, что разнимать дерущихся пришлось классной руководительнице Марье Петровне. Привлечённая громкой вознёй, раздающейся за закрытыми дверями должного быть пустым кабинета, Марья Петровна узрела картину удручающего разгрома и вопиющего нарушения дисциплины. Гусаров, в порванном пиджаке, с разбитым носом и фингалом под левым глазом, сидел, загнанный бесом-искусителем под парту, отбиваясь руками от ударов, наносимых ему обутыми в зимние сапожки крепкими, тренированными ногами беса-искусителя. Бес-искуситель целился Гусарову в лицо, и пинал со всей силы, на которую был способен. Если бы не учительница, он, скорее всего, забил бы Гусарова до смерти. Во всяком случае, сам Гусаров в таком исходе нисколечко не сомневался. Не сомневался ни тогда, ни сейчас, вспоминая, не ко времени, об этом огорчительном эпизоде из школьной жизни.

- Сколько ты в данный момент получаешь на руки? - спрашивал бес-искуситель.

- Чистыми семь восемьсот, - отвечал Гусаров.

- О! - назидательно восклицал знакомый. - С налоговыми вычетами. Семь восемьсот. У нас ты будешь получать вдвое больше. Четырнадцать, нет, пятнадцать тысяч. Работа, конечно, сидячая и лишённая разнообразия, зато спокойная. Компьютер, ты, надеюсь, знаешь?

- Видел, - позволил робко пошутить Гусаров.

- М-молодец, - одобрил свободолюбивый порыв Гусарова бес-искуситель, - я хотел сказать, разбираешься?

- Вполне, - успокоил беса-искусителя Гусаров.

- На уровне «в клавиши потыкал, открыл, закрыл, запустил», или..?

- Или, - утвердительно кивнул Гусаров. - Разметить диск, установить операционку, настроить, удалить, переустановить...

- А со складскими программами, или, скажем, с бухгалтерскими... Как?

- Думаю, соображу, по ходу...

- Походу, ты мне нравишься, Гусарчик, всё глубже и сильнее. Ну, так что? Договорились?

- Отвечать немедля? Буквально сейчас? Или есть время подумать?

- А чего тянуть, Гусарчик? Решать надо как в омут, с головой.

- С головой не получится, Антипов. Я, может быть, и хотел бы уволиться без лишних разговоров, но никто меня сразу не уволит. Особенно Морошкина.

- Морошкина? «Степанутая»? Она, что, у тебя начальник?

- Директор школы.

- Ты смотри, как поднялась. Дослужилась-таки до директора! Да, брат Гусаров, я тебе не завидую...

- Я тоже, - мрачно сказал Гусаров. - К тому же, до конца учебного года остаётся месяц...

- Месяц? - бес-искуситель изобразил на лице деловую задумчивость. - Пожалуй, месяц я это местечко для тебя, Гусарчик, продержу. По старой дружбе... которая не ржавеет. Заметь, брат, совершенно бескорыстно, от чистого сердца и по доброте душевной. Ежели ты, естественно, не откажешься... А ты, Гусарчик, я уверен, не откажешься...

- Да, - сказал Гусаров, наливая себе стопку до краёв, - ты прав, Антипов. Не откажусь.

И подумал про себя флегматично: «С чего бы этот аттракцион невиданной щедрости?»

Действительно, с чего бы? Чем можно было бы объяснить необъяснимое по сути участие в судьбе не слишком везучего в обустройстве маленького личного счастья бывшего соученика? Вспышкой человеколюбия? Актом раскаяния? Приступом благородства? Точно выверенным расчётом? - на что? на соучастие в махинациях? помощь в сокрытии улик? Похмельным синдромом? Прихотью? Навязчивым желанием алкоголика самооправдаться перед неподкупной совестью: я пью в компании, следовательно, я не законченный пропойца? Тайным желанием загладить то давнее избиение? А что там заглаживать? Да, было. Всё было и быльём поросло. Вдобавок он, Гусаров, в том счастливом детстве, тоже не отличался особо примерным поведением.

Однажды, помниться, он так приложил одного назойливого парнишку из соседнего двора, с такой силой швырнул его деревянный помост крыльца, сделав красивую подсечку и бросок через бедро (неожиданно для самого себя), что грохот падения, казалось, разнёсся по всей улице.

Мальчишка, попавший на гусаровский приём, сильно ударился головой о доски и очень долго не появлялся на улице, и Гусаров каждый раз с замиранием сердца проходил мимо соседского дома, украдкой косясь на окна квартиры, где жила жертва его нападения, и всё ждал, что разозлённые родители мальчишки придут к нему домой и затеют с его родителями грандиозный скандал. Потом Гусарова отведут в РОВД, где поставят на учёт в детскую комнату милиции, а если мальчишка умрёт, то отправят в спецшколу, или разом в детскую колонию.

Как выяснилось позже, сосед уезжал в пионерский лагерь. Отдохнув и окрепнув за смену, он возвратился домой и успел до осени отомстить Гусарову за тот великолепно пропущенный приём. Сосед подкараулил Гусарова в глухом тупичке между сараями, где обычно собирались мальчишки чтобы подымить подобранными «бычками». Он был с другом и вдвоём они знатно отдубасили Гусарова. Несмотря на унижение, Гусаров был доволен уже тем, что сосед оказался на удивление здоровым подростком. Помимо того, это неприятное происшествие самым серьезным образом повлияло на Сашин характер. Мальчик совсем перестал драться и начал много читать. Поэтому неудивительно, что к семнадцати годам он вырос в худого, застенчивого юношу, носящего очки в минус восемь диоптрий, мечтающего стать профессиональным учёным-археологом...

...Впрочем, Гусаров зря опасался. Бес-искуситель в точности исполнил обещанное и ничего не потребовал взамен. Он вообще не замечал Гусарова, и если им приходилось встречаться, всегда обращался к Гусарову подчёркнуто официально: на вы и по имени-отчеству. Знакомый был директором складского комплекса, соучредителем и младшим партнёром хозяина фирмы. Спустя несколько месяцев их дорожки решительно разошлись. Антипов рассорился со старшим партнёром, со скандалом разделил совместный бизнес и уехал в соседнюю область поднимать своё дело. Новый начальник, пришедший на смену Антипову, затеял кадровую оптимизацию, в ходе которой были уволены все неугодные новому начальнику сотрудники. В основном это были заместители Антипова, начальники отделов, старшие менеджеры. Гусаров считал, что ему незачем волноваться, ведь он не числился ни в антиповских приближенных, ни в антиповских любимчиках. Насчёт последнего имелись некоторые сомнения, ведь, справедливости ради следовало признать, что работа досталась Гусарову по блату, но, во-первых, кто мог знать о ресторанных посиделках с низвергнутым властелином, и, во-вторых, не такая уж он значимая фигура, чтобы обращать на него внимание. Оказалось, что новая метла метёт по-новому со всем тщанием, старательно вычищая с подведомственной ей территории всех, сколько-нибудь подозрительных работников. Дошла очередь и до Гусарова.

Начальник был сух и неприветлив. Окинув колючим взглядом застывшего у стола подчинённого, он, брезгливо взяв за край бумажный лист, протянул его Гусарову со словами:

- Берите бумагу, ручки и пишите...

- Что? - спросил Гусаров.

- Я продиктую. Садитесь и пишите. Директору оптово-розничной базы ООО «Северная Горгона» товарищу... Фамилия, имя, отчество. Заявление. Прошу уволить меня по собственному желанию с... Какое сегодня число? Двадцать третье? Уволить меня с 23 мая сего года. Число, подпись. Написали? Давайте его сюда.

- Это... Это несправедливо, - сказал Гусаров, растерянно отодвигая лист. - Это незаконно. По трудовому кодексу, вы обязаны... За два месяца... и две недели отработки...

- Я вам ничего не обязан, - начальник, приподнявшись, забрал лист и начертал в углу размашистым почерком резолюцию: «Уволить в соответствии с законом согласно поданному заявлению». - Мало того, - он помахал листом, - уволились вы добровольно, без всякого давления и принуждения со стороны администрации...

- Отдайте, - глухо попросил Гусаров.

- Ч-е-е-го?! - ошалел от такой наглости начальник.

- Бумагу отдайте, - непоколебимо требовал Гусаров, бледнея от захлёстывающей душу храбрости.

- Тамара! - слабо позвал начальник, стуча пятернёй по коробке внутренней связи.

Гусаров вцепился в предплечье начальника, выдирая из судорожно сжатой ладони смятое заявление.

- Верни бумагу, гнида, - сипел Гусаров, выламывая начальственное предплечье.

Начальник ожесточённо сопротивлялся. Одна рука его била по пульту, в то время как другая отбивала нападение вдруг взбесившегося сотрудника. Заявление было разорвано, меньшая часть оставалась у начальника, большая давно отброшена на пол. Гусарова перемкнуло, он выковыривал из кулака начальника застрявший обрывок, не замечая, что начальственный палец добрался и ткнулся, наконец, в нужную кнопку.

- Тамара, - визгливо возопил начальник, - срочно охрану ко мне в кабинет!

Дальнейшее Гусарову вспоминалось отчасти смазанными обрывками. Воспользовавшись тем, что начальник отвлёкся на Тамару, он сумел добыть спорный клочок заявления и, не останавливаясь, вознамерился было заехать начальнику по морде, для чего широко размахнулся правой, одновременно хватая левой начальника за галстук, чтобы подтянуть поближе... В следующее мгновение он оказывался прижат щекой к столешнице, с заломленными за спину руками. Начальник кричал, что этого он так не оставит и требовал от Тамары немедленно вызвать полицию. В кабинет заглядывали любопытные посетители, Тамара пыталась оттеснить их в приёмную. Затем его рывком приподнимали и выводили в приёмную, больно выкручивая руки в плечевых суставах... Бесцеремонно тащили вниз по служебной лестнице и выпроваживали пинком на улицу... Он проскакивал автоматически открывающиеся двери...

...Гусарова пробкой вышибло из вестибюля. Выскочив на площадку под длинный козырёк, он бойко развернулся и прокричал невидимому за толстыми тонированными стёклами входных дверей обидчику:

- Скотина! Я тебя, гнида, по судам затаскаю! Ты у меня за всё ответишь! С-с-самодур!

На бранных выражениях речь Гусарова отчётливо сбоила, он произносил их запинаясь, с каким-то отчаянно-восхищённым бесстрашием. Любому профану, равно как и не профану, враз становилось ясно, что ненормативная лексика Гусарову чужда и неприятна.

Двери бесшумно раскрылись, в проёме возник мордатый охранник. На поясе у него сиротливо болталась короткая резиновая дубинка. Гусаров благоразумно попятился.

- Чё те надо, огрызок? - лениво поинтересовался охранник.

- Вещи отдайте, - в ультимативном тоне потребовал Гусаров.

- Заходи, бери, - великодушно разрешил охранник.

- Само собой. Я пойду, а ты меня дубинкой...

- Зачем дубинкой? - обиделся охранник. - Дубинкой бить приказа не было.

- А какой был? - как бы невзначай спросил Гусаров.

- К начальству не пускать, - сказал охранник.

- То есть, я могу беспрепятственно войти?

- Войти можешь, - открыто глумился охранник, - выйти — как получится. И во взгляде его простодушно читалась незатейливая мысль: «попадёшься — не выпущу!»

- Ну, и чёрт с вами, - с каким-то бесшабашным облегчением выдохнул Гусаров, - берите, пользуйтесь... Уроды! Крутанулся на каблуках и тот же миг как-то обмяк, сгорбился, стал ниже ростом. Исчез нервный задор, выветрился адреналиновый кураж и мысль о лежащей в сейфе кадровички трудовой книжке внезапно отравила мозг смутными видениями грядущей катастрофы.

«Что со мной произошло? - печально размышлял Гусаров, бредя к автобусной остановке. - Так наброситься на человека...» Он вспомнил, с каким остервенением и ненавистью выдирал из начальственной лапы злосчастный клочок бумаги и ему стало нестерпимо стыдно, но вслед за накатившим валом раскаяния от содеянного перед его внутренним взором возникла перекошенная морда (иначе не назовёшь) директора, тройной подбородок, висящие брыли щек, пронизанные склеротическими прожилками капилляров, толстые губы, выкаченные глаза и угасшая было храбрость на краткий миг ярко полыхнула в его душе. Жалко, не успел врезать этому козлу. Точнёхонько в потную мерзкую харю. Гусаров живо представил картину мести: его кулак, подобно выпущенной стреле, несётся вперёд, со свистом рассекая воздух, удар достигает цели, разлетаются осколки зубов, капли крови, губы разбиты вдрызг, обидчик теряет равновесие и всем своим жирным телом рушится на землю. Тяжёлый грохот сотрясает кабинет. Дребезжат хрустальные вазы в шкафу, в приёмной истерично визжит густо наштукатуренная секретушка. А он, Гусаров, пинком открыв двери, гордо выходит, раздвигая плечом оробевших охранников и сбежавшихся на шум офисных зевак...

Но пламя отваги гаснет окончательно. Гусаров лезет в карман за проездным, режется острым краем пластиковой карточки. Он выдёргивает руку, беспомощно дует на порез, стараясь унять кровотечение. Кровь не унимается и он обматывает палец носовым платком. Похоже, это та самая соломинка, что ломает хребет верблюду. Гусарову становится горько и одиноко. Он прислоняется к железному столбу остановочного павильона. Глаза набухают влагой. По щеке скатывается слеза. Гусаров тихо плачет. День начисто испорчен.

...Газета называлась «Из рук в руки». Гусаров хмуро осведомился: «Сколько?»

- Семьдесят пять, - ответила киоскёрша. - Будете брать?

- Буду, - сказал Гусаров, вытряхивая из бумажника на ладонь монеты. Семьдесят... три... пять. Возьмите. Семьдесят пять. Ровно.

Киоскёрша неторопливо пересчитала деньги.

- Пожалуйста, ваша газета.

- Спасибо, - желчно ответствовал Гусаров.

- Не за что, - сказала вежливая киоскёрша и улыбнулась. Как показалось Гусарову, ободряюще. - Благодарю за покупку.

- Спасибо, - вымолвил он, устыдившись своего раздражительного тона. И добавил, потянувшись непроизвольно рукой к несуществующей шляпе:

- Счастливого вам дня.

- До свиданья, Александр Дмитриевич, - сказала киоскёрша, особо выделив интонацией знание его имени и отчества: «Александр Дмитриевич». Гусаров изумленно вздрогнул, но киоскёрша уже не смотрела на него. Отойдя от киоска, он решил, что ослышался.

Усевшись на скамейку, Гусаров принялся бездумно листать хрустящие страницы. «Из рук в руки» была отпечатана на отличной глянцевой бумаге, строгим чётким шрифтом, с яркими цветными картинками продаваемых вещей, фотографиями вилл, коттеджей, шале, бань, земельных участков и отдельно портретов (обязательно анфас) в рубрике «Желаю познакомиться». «Качественная полиграфия, - машинально отметил про себя Гусаров, - не свойственная для газеты объявлений. Бумага, если не ошибаюсь, финская. Да и печать, скорее всего, производилась за границами нашего богоспасаемого отечества».

Канцеляризмы он специально употреблял для того, чтобы подчеркнуть абсурдность чего-либо увиденного, услышанного или случившегося в родных пенатах (имея в виду Россию в целом). Раздел «Вакансии» пестрел манящими заголовками «Требуются!» Требовались разные: квалифицированные и неквалифицированные, ветераны и новички, специалисты и разнорабочие, до тридцати пяти и после сорока, трактористы, слесари, бульдозеристы вахтовым методом, флористы в международный Дом творчества, аниматоры на побережье Чёрного моря, токари, стропальщики, отделочницы в СМУ-412, маляры-штукатуры, электрики, сантехники, буровые мастера...

Гусаров скользил взглядом по колонкам, отмечая в уме наиболее востребованные нанимателями профессии. Судя по размещённым заявкам, работодатели более всего нуждались в крепких рабочих кадрах, имеющих навык и желание трудится на производстве, а не просиживать штаны в душных офисах за сплетнями и компьютерными мониторами.

Интересующие Гусарова вакансии оговаривали непременным условием характеристику с прежнего места работы и потому отметались им с порога. Он пролистал почти всю газету, пока на предпоследней странице, в самом низу не обнаружил объявление, обрамлённое зеленой рамкой.

Объявление гласило: «Желающие неплохо заработать приглашаются на высокооплачиваемую сезонную работу (с августа по сентябрь месяцы) в сельской местности с предоставлением временного благоустроенного жилья и трёхразового питания. Образование значения не имеет. Возрастные ограничения: от 18 до 55 лет (связаны со спецификой деятельности). Медицинское освидетельствование за счёт приглашающей стороны. Зарплата пять тысяч рублей в день без вычета налогов и обязательных платежей (по результатам работы возможны выплаты бонусов и премий). Резюме и реноме не требуется (зачисление в штат по итогам собеседования). При заключении контракта соискателям выплачиваются подъёмные (безвозвратные) в размере ста тысяч рублей, из которых безусловно возмещаются работодателю расходы на приобретение служебного инвентаря, оплату питания и содержание жилых помещений, выделяемых организацией для проживания нанятых сотрудников. Обращаться по адресу: улица Октябрьской Революции, 12, строение 2, кабинет № 91».

Условия были нереально, неправдоподобно, фантастически привлекательными. «Аферисты, - категорично заключил Гусаров, прочитав текст в зелёной рамке, - разводят лохов на бабки. Либо преступники. Однозначно. Завлекают большими деньгами, а потом продают в рабство. Или режут на органы. Пять тысяч в сутки и сто тысяч подъёмных. Интересно, что надо делать за такие деньги? - Он инстинктивно подсчитал сумму месячного заработка. - Сто пятьдесят пять тысяч за тридцать один день. Плюс остаток от подъёмных. С остатком, спору нет, сложнее. Неизвестно, какую часть придётся отдать. Пусть это будет тысяч сорок. Ладно, шестьдесят. Всё равно, получить сорок тысяч сразу, на руки. В том случае, конечно, если тебя примут. Взять эти деньги, к примеру, и свалить. Пусть непорядочно, зато в высшей степени разумно. Чёрт его знает, чем они там промышляют. Надеюсь, искать меня не станут. Если только они не аферисты, и не преступники. Тогда будет плохо. Нет, тогда будет хреново, потому что плохо мне сейчас. И выхода я не вижу, вот ведь какая пакость...» Гусаров свернул газету в трубочку, повертел головой, выбирая направление и неспешным шагом отправился на улицу Октябрьской Революции.

За скромной вывеской «строение 2» скрывалась башня высотного комплекса «Центр деловой активности». Точнее, правая башня, сорокаэтажная кукурузина из зеркального стекла и сверхпрочного бетона, соединённая с близняшкой тремя прозрачными тоннелями-переходами, отчего весь комплекс был прозван городскими остряками «лестницей в небо». В левой части «центра» располагалась штаб-квартира заказчика небоскребов, некоей корпорации, связанной с добычей и транспортировкой полезных ископаемых, правая была отдана под бизнес-инкубатор. Футуристический дизайн этой половины комплекса был явно испорчен множеством табличек, навешанных на стену, из-за чего фасад здания, на взгляд Гусарова, имел вид сугубо провинциальный, резко контрастировавший со всем этим зеркальным стеклобетонным великолепием.

Пройдя обширным безлюдным вестибюлем, обдуваемый прохладными кондиционированными потоками, он был остановлен у турникета сакраментальным вопросом охранника (куда в наше время без охранников?): «вы к кому?»

- По объявлению, - сказал Гусаров, разворачивая газету. Кабинет девяносто один.

- Второй этаж, - учтиво подсказал охранник. - Документики у вас при себе?

- Паспорт.

- Не откажите в любезности, - охранник открыл журнал посещений, - для отчетности. Записав данные, предупредительно сообщил, - Лифт на обслуживании, поднимайтесь по лестнице.

- Благодарю. А лестница где?

- Туда, - указал ручкой охранник.

В приёмной стены были окрашены светлой серой краской и горели лампы дневного света. Серьёзная девушка окинула Гусарова изучающим взором, сняла телефонную трубку и, выслушав ответ, вежливо просила обождать пять минут.

- Можете сесть на стул, - сказала девушка.

Неудобные офисные стулья были расставлены вдоль стены. Гусаров торопливо опустился, почти упал, на ближайшее к нему сиденье, вызвав у девушки едва заметную ироническую улыбку. Гусаров, к которому вернулось прежнее смятение и неуверенность, попытался придать своему внешнему облику выражение более мужественное. Его скромной фантазии хватило ровно на то, чтобы неестественным образом выпрямиться, крепко сцепить зубы и зверски выпятить подбородок. Всё это, по тайному замыслу, должно было демонстрировать внутреннюю силу и независимость характера, а кроме того, волю и непреклонность. К сожалению, девушка не оценила артистические таланты визитёра, потому как была занята раскладыванием сложного пасьянса. В тишине сухо отстукивали секунды настенные часы. У Гусарова затекла поясница, но он продолжал стоически переносить устроенные им самим тяготы и лишения. Минутная стрелка сползла к половине двенадцатого. Мелодичный перезвон сигнала вызова оторвал девушку от пасьянса.

- Дарья Сергеевна, посетитель на месте?

- Ждёт, Игорь Владиславович.

- Приглашайте.

- Входите, - сказала секретарша тем особенным голосом, при звуках которого у гостя, помимо его желания, возникает стойкое убеждение в собственной никчёмности, - Игорь Владиславович вас примет.

Гусаров открыл дверь и вошёл. Кабинет Игоря Владиславовича был оформлен в той же аскетической манере: ничего лишнего. Жалюзи опущены, свет включен. Ряд стульев у стены. Отличий от приёмной не много, отсутствие цветов в пластиковых горшках, приставной столик, сифон с газированной водой и стакан, расписанный хризантемами, на подносе. Игорь Владиславович, мужчина лет тридцати-тридцати двух, одетый в белую рубашку с открытым воротником, бежевые брюки и кремовые летние туфли, поднялся навстречу посетителю.

- Берите стул, располагайтесь, - гостеприимно предложил он, убирая поднос со столика.

«И.В. Дубровин, координатор социально значимых проектов с правом набора персонала», - прочёл Гусаров текст, выгравированный на настольной информационной табличке.

- Вы по объявлению, - сказал Дубровин, ставя поднос на сейф.

- Да, по объявлению. В газете «Из рук в руки».

- Всё правильно. На предпоследней странице, снизу, в зелёной рамочке, набрано петитом. Шрифт не слишком маленький?

- Да вроде бы нет. Удобочитаемый.

-Уже неплохо, - обрадовался Дубровин, - а мне хотелось, чтобы шрифт был побольше.

- Итак, - продолжал он, севши в кресло, - что вам известно о махаонах?

- Махаоны? - Гусаров пожал плечами. - Разве что это бабочки.

- Ответ засчитан, - Дубровин широким жестом выдвинул ящик письменного стола и перекинул Гусарову брошюру в яркой обложке. - Ознакомьтесь.

«Махаон (лат. Papilio machaon) — дневная бабочка из семейства парусников или кавалеров (лат. Papilionidae). Названа так шведским энтомологом Карлом Линнеем в честь врача-хирурга Махаона, сына Асклепия и Эпионы, участника Троянской войны. Основной цвет крыльев бабочки – жёлтый. Передние крылья имеют черные пятна, жилки, широкую чёрную кайму и жёлтые лунообразные пятна у внешних краёв крыльев. На задних крыльях имеются хвостики длиной до 10 мм. Сами крылья окрашены синими и жёлтыми пятнами с двумя красно-бурыми глазками по углам крыльев. Размер крыльев самца 6.4 – 8.1 см, а самки – 7.4 – 9.5 см. Ареал распространения – Европа, Азия и палеарктический регион.. Местами обитания являются степи, особенно разнотравные, горные степи и долины, открытые прогреваемые места в лесостепи и лесной зоне (опушки, поляны, луга, вырубки), полупустыни. На большей части ареала дает 2 поколения в год, а на крайнем севере Палеарктики – 1. Способен образовывать множество экологических рас, в ряде случаев рассматриваемых в качестве подвидов; систематика подвидовых рангов не всегда ясна. Образует 37 подвидов. Лет бабочек в европейской части СССР наблюдается в мае - июне и в июле - августе, на юге Средней Азии - с марта по ноябрь и на севере Евразии - в июне - июле. Бабочка нуждается в питании на цветах. Откладка яиц и питание гусениц происходят на различных растениях из семейств зонтичных рутовых, сложноцветных, губоцветных.

Первое поколение гусениц появляется с мая по июнь, второе – с июля по август. Поначалу гусеницы чёрные с красными «бородавками» и белым пятном на спинке. По мере взросления они становятся зелёными с черными поперечными полосами и оранжево-красными пятнами. Для защиты от хищников у бабочек на голове имеется железа (осметрий), представляющая собой два длинных оранжево-красных рожка. При угрозе гусеница выдвигает осметрий наружу и отпугивает хищника неприятным запахом. Окукливание гусеницы зависит от времени года. «Летние» куколки развиваются в бабочку через две-три недели, «зимние» - до устойчиво-тёплой погоды, т.е. несколько месяцев.

В настоящее время места обитания (особенно в европейской части России) подвергаются значительному антропогенному воздействию: распашке, массовому выпасу скота, широкому применению пестицидов и гербицидов, промышленному строительству и возрастающим рекреационным нагрузкам в густонаселённых местностях. В особо угрожаемом положении находятся подвиды европейской части России – Papilio machaon machaon, Papilio machaon gorganus и Papilio machaon vargaianus».

Гусаров листал брошюру, подолгу рассматривая фото. Красочные фотографии демонстрировали бабочек, гусениц и куколок махаона в различных ракурсах.

- Знакомая бабочка, - сказал он, возвращая брошюру Дубровину. - Я видел её в городе. На клумбах с цветами в парке у драматического театра. Вроде бы...

- Красивая. А главное – внесена в Красную книгу и находится под защитой мировой прогрессивной общественности, неравнодушной к исчезновению животного и растительного многообразия на нашей с вами планете, м-м-м...

- Александр... Дмитриевич.

- Да... Александр Дмитриевич. Что, в свою очередь, делает её, эту бабочку, объектом нашего пристального внимания и непосредственной заботы.

- В каком смысле?

- В самом прямом. Мы...

- Мы... это кто?

- Мы, Александр Дмитриевич, это Мировая экологическая вахта по защите и спасению экосистемы Земли или Корпус спасения природы «Зелёный патруль». - Дубровин воздел вверх правую руку, показывая на плакат, висящий на стене за его головой.

Плакат изображал фантастическую четвёрку излучающих счастье и пышущих здоровьем молодых людей. В центре сверкали ослепительными улыбками парень и девица в оливковых форменных безрукавках, шортах и армейских шнурованных ботинках с тупыми носами и толстой подошвой.

Девица держала детёныша броненосца, а парень – малыша леопарда. По краям спасителей животного мира охраняли двое мрачных типов, внешностью напоминавших вырвавшихся на свободу терминаторов, в солнцезащитных очках, чёрных жилетах на голое тело, черных же спецназовских штанах с многочисленными карманами и кармашками, подпоясанных ремнями, отягощёнными ножнами, кобурами и подсумками.

В руках довольные терминаторы сжимали устрашающе огромные пистолеты-пулемёты или штурмовые винтовки, оснащённые подствольными гранатомётами, прицельной оптикой и сменными магазинами, крепящимися к прикладам. На заднем плане зеленели луга, вырастали леса, пролетали стаи птиц и бродили стада зубров, лосей и бизонов. Картину венчала надпись «Зелёный патруль».

Кроме этого, стержневого постера, были и другие. С откровенно неоднозначными сюжетами. На одном группа чёрноформенных терминаторов расстреливала (как будто) захваченных браконьеров, промышлявших убийством слонов, на другом (может быть) суровый терминатор рубил плотницким топором кисти рук китайскому браконьеру взятому с поличным на переправке через государственную границу тигриных шкур и медвежьих лап. Сцены явно внесудебных расправ сопровождались жизнерадостным призывом: «Вступайте в ряды защитников природы!».

Гусаров перевёл взор на Дубровина.

- И что такого надо делать, чтобы получать пять тысяч в месяц?

- Работа, которую я планирую вам предложить, необычная, трудная и ответственная, поэтому вы вправе отказаться и я пойму ваш отказ.

- Надеюсь, убивать мне не придётся.

Дубровин, хитро прищурившись, спросил:

- А вы готовы?

- К чему?

- Убивать, - и не ожидая ответа, пояснил, - шучу..! Нет, Александр Дмитриевич, убивать вам никого не придётся, а вот спасать – сколько угодно.

- Кого же?

- Гусениц. Я предлагаю вам поработать собирателем гусениц. Через неделю наступает пора миграции личинок махаона. Наступает самая страда, жаркие денёчки. Обещаю, скучно не будет.

- Да уж, - сказал Гусаров.

- Смотрите, - Дубровин, включив планшетник, вывел на экран карту прилегающей к городу местности. Большую опасность для наших подопечных представляют обычные автомобильные дороги. Гусеницы выползают на проезжую часть и массово гибнут под колёсами автомобилей. Наша общая миссия – спасти вымирающий вид от полного вымирания. А ваша частная, конкретная задача – двигаясь по установленному маршруту, оказывать посильную помощь гусеницам в преодолении опасного участка поверхности. Для выполнения этой задачи мы предоставим вам транспорт (велосипед), съёмные емкости для сбора (корзины), питание (трёхразовое), жильё и средства досуга (телевизор, радиоприёмник, ноутбук, подключённый к интернету по безлимитному тарифу).

- То есть я...

- Должны будете ездить с восьми ноль ноль утра до двадцати одного ноль ноль вечера по дороге, собирать гусениц махаона в корзины и банально вытряхивать их в траву по обочинам. Тех, кто ползёт слева-направо по ходу движения – в траву налево, кто справа-налево – соответственно наоборот.

- А если там будут и другие гусеницы? Или и не гусеницы вовсе?

- Мы помогаем всем. Гусеницам, жукам, лягушкам, кротам. Всем, кому надо перебраться через проезжую часть, зелёный патруль придёт на помощь. В том числе и престарелым гражданам.

- Надеюсь, это не шутка, - после недолгого молчания пробормотал ошеломлённый Гусаров. - Здесь нет скрытой видеокамеры? - спросил он с тайной надеждой на то, что всё происходящее чей-то изощрённый розыгрыш.

- Какие тут шутки, - сказал Дубровин, - всё серьёзно, дальше некуда. Ну, так как, согласны?

- У меня трудовая книжка...

- Не проблема, - веско успокоил Дубровин, - тем более, рекомендации с прежнего места работы не имеют абсолютно никакого значения. Давайте адрес, разберёмся.

- Тогда... можно попробовать...

- Я рад. Вы сделали правильный выбор, Александр Дмитриевич. В противном случае нам бы пришлось вас устранить... Шутка!

Дубровин заполнил отрывной бланк, достал из ящика кредитку.

- Вот вам, Александр Дмитриевич, направление на медицинское обследование и кредитная карта с подъёмными. Сто тысяч рублей. Поликлиника на другой стороне улицы, за углом напротив. Вас там ждут, примут без очереди. В регистратуре покажете направление. Паспорт у вас с собой?

- При мне. А если я не подойду по здоровью? Как быть с кредиткой?

- Я полагаю, что со здоровьем у вас полный порядок. А если нет, то кто мешает нам заблокировать ваш счёт?

- Как-то я об этом не подумал, - смутился Гусаров.

- А вы не думайте, Александр Дмитриевич, вы действуйте. В темпе, в темпе. Время не ждёт.

За двенадцать минут до восьми утра Дубровин прибыл к дому Гусарова на могучем трёхосном пикапе-внедорожнике. Откинув задний борт, он сказал:

- Проверяйте.

Гусаров заглянул в объёмный кузов. Всё было аккуратно уложено: велосипед за тридцать тысяч, туристический рюкзак с вещами, разноцветные велосипедные корзинки, сумка с электронными приборами.

- Всё на месте.

- Едем?

- Едем.

Они забрались в оснащённую климатконтролем кабину и поехали. Дубровин включил музыку. Что-то в стиле нью-эдж, расслабляющее и успокаивающее. Индийские мотивы.

- Глядите внимательно, - Дубровин притормозил. - Эта горка – начало отсчёта зоны вашей ответственности. Следующая крайняя точка – развилка дороги. Общая протяжённость участка дороги составляет четыре с половиной километра. В километре отсюда у нас находится заимка. Всего их две, каждая на удалении в тысячу метров от крайних точек. Очень удобно иметь две заимки вместо одной. Маленький домик со всеми удобствами. Колодец с водой. Вода подаётся насосом. Котёл-водонагреватель. Электрический. Душ. Сауна. Биотуалет. Электроплита. Кондиционер. Телевизор. Плазменный. Ультразвуковой генератор, отгоняющий комаров. И всё это богатство в окружении пышной цветущей растительности. Впрочем, вы сами увидите. Кстати, мы приехали. Выгружаемся!

- Ну, и где ваш замечательный домик? - язвительно вопросил Гусаров, сгибаясь под тяжестью рюкзака.

- Минутку, - сказал Дубровин, заговорщицки подмигивая. - Берите, - он протянул Гусарову прямоугольную коробочку. - Жмите на белую.

Стена деревьев плавно раздвинулась, открывая круглую поляну и празднично изукрашенную избушку, напоминающую пряничный домик, в котором жила ведьма из сказки братьев Гримм, колодезь с воротом и спутниковую тарелку, прикреплённую к вкопанной сосновой мачте. От шоссе к избушке, сквозь густую траву, пролегла дорожка из дроблёной кирпичной крошки.

- Крибле, крабле, бумс, - едва слышно проронил Гусаров, стараясь не выдать своего изумления.

- Чудеса науки и техники, - сказал Дубровин, - торсионные силовые поля и технология локальной невидимости. Ваше жильё на ближайший месяц.

- Здесь гостиная вкупе со спальней, кухня, крохотная, но всё же, туалет, душевая, раздельные. На заднем дворе сауна, двухместная и дровяник. Знаете, что такое дровяник? Сарай для дров. Но вы не пугайтесь, Александр Дмитриевич. Кухонная плита и печь в сауне у нас электрические. Дрова исключительно для камина. А камин летом штука бесполезная. Теперь о ваших трудовых обязанностях. Рабочий день начинается с восьми часов утра, заканчивается в двадцать один вечера. Обеденный перерыв – шестьдесят минут, с тринадцати часов дня по четырнадцать часов дня. Обед вам будут подвозить непосредственно на рабочее место. Выходных, как вы сами понимаете, не предусмотрено. В сумке вы найдёте дополнительное оборудование. Там специальный нейтрализатор, чтобы гусеница не относилась к вам, как к врагу, биоакустические отпугиватели птиц и индивидуальный отпугиватель комаров. Отпугиватели птиц – вот эти шарики. Использовать просто – включаете излучатели, слегка сжимая шарики до щелка и разбрасываете по кюветам. Ну, что ещё? Как пользоваться корзинками, я вам объяснил. Гусениц других видов собираете в эти небольшие коробки. Они крепятся на руле. С остальными вопросами разберёмся в процессе. Если возникнут проблемы – звоните. Номер забит в список абонентов. Сейчас вопросов нет? Отлично. Тогда я уехал. Устраивайтесь, отдыхайте. Завтра – с восьми утра!

...Без пяти восемь Гусаров выкатил велосипед на асфальт. День обещал быть знойным. Гусаров одёрнул оранжевую жилетку, карманы которой были набиты БОПами, хлебнул газированной воды из пластиковой баклажки. Он чувствовал себя глупо и выглядел глупо в этой униформе сборщика гусениц: футболке с логотипом «Зелёного патруля», шортах до колен, оранжевой жилетке дорожного рабочего со светоотражающими полосками, кроссовках и бейсболке с длинным козырьком. То малое, что ему нравилось (велосипед за тридцать тысяч, зарплата и двадцать тысяч, оставшиеся от ста тысяч подъёмных) не шло ни в какое сравнение с тем, что ему предстояло.

Гусаров тяжело вздохнул. Если бы не острая нужда в деньгах (кто же в них не нуждается?) и не трудовая книжка, перекочевавшая в сейф координатора социально значимых проектов Дубровина, то кто бы заставил его (жалкая отговорка) заниматься столь унизительным (а почему, собственно? Спасение природы – наша первейшая задача!) делом? Гусаров неловко скакнул, разгоняясь, перекинул ногу и мешковато плюхнулся в седло (давненько он не держал в руках велосипедного руля, обходился своими двумя и общественным транспортом), завертел педалями. Первую гусеницу, выползшую на дорогу, он подобрал метров за триста от заимки. Так началась его служба в «Зелёном патруле».

Неделей позже, когда боль в натруженном теле стала постепенно стихать, Гусарову вздумалось детально исследовать примыкающие к заимке окрестности. Ближние и дальние. Обход ближних особых открытий не принёс, кроме, пожалуй, колодца. Колодезный сруб был собран из толстых брёвен, тёмных от старости и покрытых зеленоватым лишайником. От брёвен веяло древностью и прахом веков. В довершение всего, из глубины колодезной шахты доносились неясные звуки. Шорохи, всплески воды, глухое скрежетанье, как будто нечто огромное кружилось во влажной темноте, устраивалось поудобнее в узкой шахте и никак не могло устроиться.

Гусаров с опаской заглянул в колодец. Внизу кружились вереницей серебряные огоньки, плели непрерывную вязь замысловатых узоров, то угасая, то вспыхивая с новой силой. Гусарову показалось, что он различил силуэт остромордой рыбы, напоминающей внушительных размеров осётра или стерлядь, хотя это могла быть и обыкновенная щука. Ему тотчас вспомнилась древняя слепая щука из «Понедельника...», не умевшая творить радиоприёмники и телевизоры, и оттого полностью бесполезная для современных емель-дураков.

Гусаров весело фыркнул и устремился на изучение дальних окрестностей, попутно дав себе слово разрешить тайну загадочного существа, живущего в колодце. К дальним окрестностям вела крепко утоптанная тропинка. Тропинка пролегала сквозь густые заросли малины, спускалась к лугам, поросшим клевером, огибала опушку соснового бора, бежала дальше, к реке и исчезала в березовой роще, что росла на пологом склоне холма за рекой. Чуть ниже того места на берегу, где тропинка, рассечённая речным потоком надвое, пропадала, чернела уродливая громада плотины, перекрывавшая русло.

-Туда и направлюсь, - определился с выбором цели Гусаров. Включив фонарик, он полез в малинник и в ту же секунду нос к носу столкнулся с медведем, объедающим ягоды.

- Хто-й та? - испуганно встрепенулся медведь, поворачивая морду к Гусарову, - не вижу, ослепил, басурман. Выключи-то светильник.

- Й-а-а-а, - просипел объятый страхом Гусаров.

- Хто я? - рассерженный медведь оскалил жёлтые клыки.

- Живу здесь, гу-гусениц соби-раю...

- Заступник природы, - медведь мотнул башкой, отгоняя роящуюся мошку. - А я вот ягодами балуюсь, жир, значить, накапливаю к зимней спячке. Защитник, ты светильник-то убери, - мирно напомнил он. Глаза медведя прятались за фосфоресцирующими линзами прибора ночного видения. Гусаров поспешно выключил фонарик.

- Куда путь держишь, мил человек? - добродушно спросил медведь, усаживаясь на толстый зад.

- К речке хочу спуститься, - Гусаров осторожно отступил назад.

- Да ты не пужайся, не пужайся, не трону, - медведь шумно выдохнул и зевнул, широко разевая пасть. - А к речке не советую, к-ха, да. Бобры.

- Бобры! - вдохновился Гусаров, - у нас! Ни разу бобров не видел.

- Чего на них смотреть? Склочники и интриганы, - медведь почесал бок. - Зачем идёшь, да почему не вброд, плотину разрушишь, нам после тебя восстанавливать, лимиты мы на этот год выбрали, надобно к лесникам на поклон, лесники нынче злые, потому как им фонды обрубили... Тьфу! А что мне делать, ежели у меня ревматизм и мышцы ночами судорогой сводит? Стар я уже бродами-то шастать... Если бы не корешки сладкие на той стороне, к-ха... Малиной тоже не дают спокойно полакомиться...

- Бобры?

- Какие бобры?! Бабы! Цельными днями по малиннику и шастають, и шастають. Чуть что – визжат, ажно уши закладывает. Однажды наткнулся на такую дуру, так она с перепугу чуть ведром мне в нос не заехала. На счастье, нашлись добрые люди, подарили очки, чтобы в потёмках видеть и пользоваться ими научили. Огромная им за это благодарность.

- Что за люди? - заинтересовался Гусаров.

- Да энти, дырки в земле вертят, воду подземную ищуть.

- А.., гидрогеологи, - сообразил Гусаров.

- Они самые, - сказал медведь. - Бери, говорят, Михайло Потапыч, используй на здоровье и о доброте нашей помни. Дай бог им счастья и лет долгих жизни.

- Так я пойду? - Гусаров махнул фонариком.

- Иди, хто ж тебя держит? К-ха, опасаешься?! Не боись, защитник, не трону! - Медведь попятился, освобождая тропинку. Гусаров (держа медведя в поле зрения) бочком протиснулся мимо (обоняв смрадное дыхание, вырывающееся из медвежьей пасти).

- До скорой встречи! - проурчал вслед ему медведь.

- Всего хорошего, - отвечал медведю Гусаров.

- Бобров, бобров стерегись. Обманут, не дорого возьмут!

- Всенепременно, Михайло, м-м-м, Потапыч!

...Бобёр был один. Из всего многочисленного бобриного племени он единственный встречал Гусарова у плотины.

- Здравствуйте, - уважительно поздоровался Гусаров с типичным представителем отряда грызунов, ведущих полуводный образ жизни.

- Инспектор? - не отвечая на приветствие, задал вопрос подозрительный бобёр.

- Разумеется нет, - с чистым сердцем ответствовал Гусаров. - Я защитник флоры. И отчасти фауны.

- Лесник чё ли? - разом насторожился бобёр. - Новенький?

- Не лесник, - успокоил бобра Гусаров. - Я гусениц собираю.

- Зачем? - удивился бобёр.

- Чтобы они не погибли под колёсами движущегося транспорта. Сохраняю видовое многообразие.

- И много гибнет? - дипломатично спросил бобёр.

- Порядочно, - сказал Гусаров. - Можно мне по вашей плотине перейти на другой берег?

- Отчего же нельзя? Переходите. Для того и строена, чтобы переходили. Невзирая на уровень воды в отдельно взятые сезонные периоды. Лишние объёмы мы сбрасываем, для чего предусмотрен водосброс. Как и желоб для прохода нерестящейся рыбы. Хариус здесь водится изумительных вкусовых качеств. Ходите в любое время, кроме зимы. Зимой реку обычно переходят по льду. Выше плотины. Причём зимой медведи, по обыкновению, впадают в спячку, - значительно добавил бобёр и замолчал.

- А что там, за плотиной? - спросил Гусаров.

- В общем-то, ничего примечательного, преимущественно лес. Смешанный, еловый, с вкраплениями соснового. Некоторый интерес представляет реликтовая кедровая роща за железной дорогой, однако она находится под защитой государства и вырубка кедра в ней запрещена категорически.

...Миновав плотину, Гусаров лёгким шагом взошёл на холм. С вершины взору открывалась дивная панорама окружающих далей. Несколько минут он любовался распрекрасными отеческими просторами, вдыхая полной грудью напоенный вечерней росяной влагой лесной воздух. Опушка берёзовой рощи была намечена Гусаровым крайней точкой в его пешей прогулке, достигнув которой, он намеревался повернуть обратно. И вот, стоя у кромки березняка, он ощутил некую вибрацию воздушных масс, некое напряжение силовых линий и отклонение магнитных полей, притягивающих его вглубь леса не хуже магнита и служащих незримой нитью Ариадны для его обострившихся донельзя чувств.

Гусаров уподобился лесному хищнику, выискивающему жертву по оставленному ею запаху. Он отчетливо видел цель и следовал к ней, пока не упёрся в незримую преграду. Это была энергетическая защита, сходная с той, что окружала его заимку, только в отличие от гусаровских работодателей, установившие её не позаботились о сокрытии своего местопребывания. Она отлично выполняла предназначенную ей роль, не пуская посторонних за границу охраняемого периметра, но позволяла без труда рассмотреть то, что находилось по ту сторону силового заграждения. Гусаров в восхищении замер. Энергетический колпак накрывал астродром, несомненно, инопланетный. На бетонных (или изготовленных из напоминающего бетон материала) плитах выстроились корабли различных форм и размеров, между ними сновали открытые платформы, гружёные контейнерами, ящиками, коробками, тюками, баллонами, клетками и гиалоидическими цилиндрами.

Обслуживающий персонал тянул к распахнутым люкам чёрные толстые кабели и гибкие серебристые шланги с блестящими штуцерами на концах. Инопланетяне наблюдались двух типов: в астродромных командах служили двухметровые серокожие длиннорукие великаны, экипажи кораблей состояли из зелёнокожих карликов, ростом чуть выше десятилетнего земного ребёнка. У тех и других были непропорционально большие головы, вытянутые миндалевидные глаза, лишённые зрачка и радужной оболочки, тонкие безгубые рты и едва заметные носы. Серокожие носили на бёдрах нечто, напоминающее набедренную повязку, «little green mens» («маленькие зелёные человечки») щеголяли нагишом.

Случайного зрителя никто не замечал, часовой (был и часовой, тот же серокожий, облачённый в сиреневую броню с автоматом (лазерным излучателем, плазменным ружьём, ручным дезинтегратором, распылителем материи) на груди, расхаживая по периметру, останавливался аккурат напротив Гусарова и поворачивал вспять. В какой-то момент Гусарову почудилось, будто серокожий караульный ему подмигнул, но это, конечно же, был обман зрения и не более.

Увлечённый зрелищем, он прозевал тот миг, когда сумерки превратились в ночь. Иными словами, на лес пала ночная тьма и Гусаров, оторвавшись от созерцания инопланетных чудес, осознал, что заблудился. Включив фонарик, он направился прочь от астродрома, держась мысленно проложенного курса, должного, по примерному расчёту, вывести его к реке, попутно вспоминая, по каким приметам нужно ориентироваться в лесных чащобах. К стыду своему, он вынужден был признать, что не помнит ни единого способа ориентирования, кроме связанного с Полярной звездой, но как обнаружить эту самую Полярную звезду, он определённо не представляет. Его знания в этой области сводились двум вещам: прежде всего необходимо найти на небе созвездие Большой Медведицы и уж затем от него вести мысленную линию на искомый объект; сама Большая Медведица напоминает ковш.

Размышляя таким образом, Гусаров пришёл к неутешительному выводу, что из леса ему, скорее всего, не выбраться, однако, к своему вящему удовольствию, панике не поддался и продолжал упрямо двигаться по намеченному маршруту. За что и был вскоре случайным образом вознаграждён.

Спасительную нить Ариадны протянули ему, сами того не подозревая, рыжие лесные муравьи. Обходя вывороченное с корнем раскидистое дерево, он заприметил невдалеке россыпь медленно перемещающихся огоньков, освещающих лес тусклым призрачным светом. Здраво рассудив, что терять ему нечего, Гусаров побрёл на это свечение. При ближайшем рассмотрении огоньки оказались светящимися букашками, которых тащили в жвалах муравьи. Муравьи были необычными, как и всё, что увидел и с чем повстречался Гусаров в этом зачарованном краю. От привычных рыжих лесных муравьёв вида Formica rufa их отличала длина тела (около пяти сантиметров навскидку), высота в холке, сиречь груди (клиренс (шутливо определил Гусаров) не меньше двух сантиметров), размеры голов, глаз и жвал.

Жвалы напоминали острые изогнутые серпы, отливающие под лучом фонарика антрацитовой чернотой. Да и букашки, в сущности, были не букашками, а букашенциями, эдакими накачанными стероидными репликами миленьких микроскопических, едва заметных букашечек и светились они ровным неоновым светом и несли их муравьиные голиафы бережно и отчасти даже торжественно, и было удивительно, как муравьи умудряются не проткнуть их мягкие покровы своими прочными серпообразными мандибулами.

Нескончаемый муравьиный поток, шурша и поскрипывая, неспешно тёк мимо Гусарова и исчезал среди деревьев. Гусаров пошёл вдоль потока, гадая, где он иссякнет и куда его, Гусарова, сподобится выбросить течением. Течение вынесло его на поляну, к четырем исполинским муравейникам. Но не муравейники сами по себе (хотя и они тоже) потрясли гусаровское воображение, а то, что находилось в центре поляны, оберегаемое целым легионом муравьёв-солдат. В центре поляны из земли торчал мощный рычаг. Был он похож на массивный черенок лопаты, вкопанный наполовину в грунт, с ухватистым подковообразным навершием. Гусаров сторожкой рысью приблизился к рычагу. Муравьиный караул угрожающе привстал на передних лапах и страшно задвигал челюстями.

- Тише, тише, тише, - ласково заговорил Гусаров, показывая стражникам пустые ладони, - у меня сугубо мирные намерения. Я никому плохого не хочу, никому плохого не сделаю. Мне бы только подойти ближе и посмотреть, что такого интересного вы охраняете. Вы позволите подойти ближе? Обещаю ничего не трогать. Взгляну одним глазком и без промедления домой.

Муравьи слаженно перестроились в фалангу и дисциплинированно отступили к рычагу, обеспечив Гусарова пространством для манёвра. Стараясь не делать резких движений, он отважно последовал за отступившими караульщиками. Муравьи на крайнем рубеже встали прочно, но Гусарову было довольно расстояния, чтобы осмотреть артефакт детально. Рычаг вырастал из квадратного мраморного основания, на сторонах которого тревожно пламенело название раритета. Надпись, выведенная огненными письменами, гласила: «ο μοχλός του Αρχιμήδη, Рычагъ Архимеда. Использовать в полном здравии ума и со всей ответственностью».

- Чёрт, - сказал Гусаров, ибо не нашёлся, что сказать.

Перед ним был тот самый легендарный Рычаг, при помощи которого сиракузский математик и геометр хвалился перевернуть самою Землю. Легендарный, невообразимый, умозрительный, невероятный, мифический, невозможный, ирреальный.

- Give me a place to stand and I will move the earth, - прошептал Гусаров, - Дайте мне точку опоры и я поверну Землю. Da mihi ubi consistam, et movebo terram.

Ему захотелось не мешкая испытать на практике утверждение античного гения. Вопреки доводам рассудка держаться подальше от сомнительного дара всемогущества и злободневному предостережению неведомого создателя артефакта. У Гусарова было всё, что требовалось для осуществления эксперимента: точка опоры (одна) и преобразователь мускульной силы в механическую (один). Рычаг соблазнял его доступностью безграничной власти над бытием и божественными всесилием. Гусаров отбросил прочь сомнения и перестал сопротивляться настойчивому зову Рычага. Он хочет, нет, он попросту обязан взяться за эту растреклятую, магнетически притягивающую рукоять, и рвануть на себя.

Острая боль в лодыжке выбила его из гипнотического транса.

- Ай! - вскрикнул Гусаров, дёргая ногой.

Муравей, покинувший строй, чтобы его укусить, резво попятился задом к застывшим в боевых порядках собратьям.

- Ай! - обиженно повторил Гусаров, растирая укушенную щиколотку.

Муравей вопросительно шевельнул усиками антенн.

- Понял, понял, не дурак, - сказал Гусаров, - отчаливаю. Однако, брат, скажи на милость, как мне выбраться из вашей заколдованной глуши?

Муравей поворотился. От ближайшего к нему муравейника светляками была выложена дорожка, ведущая к лесу, и там, где она обрывалась, брала начало просека. Гусаров, не оглядываясь, кинулся вон с поляны, а когда оглянулся, за его спиной вставала непроходимая чаща, словно и не было никакой просеки в помине. Он выбежал к реке, почти в том самом месте, откуда началось его лесное приключение, и лес позади него сомкнулся, и затвердел колючей непролазной стеной, а впереди была знакомая тропинка, склон холма, плотина, недоверчивый бобр, медведь с подаренным прибором ночного видения, собирающий по ночам малину, пряничный домик со всеми удобствами, колодец с таинственной рыбой в глубине и щедро оплачиваемая служба.

Гусаров расправил плечи и уверенной походкой зашагал по склону вниз, к плотине...

Иван, лесорубов сын

сказочка, значит, для взрослых и детишек от восемнадцати лет

Жил-был Иван, ни трезв, ни пьян, телом крепок, взглядом цепок, ростом не прогадал, не высок, но и не мал, не умён и не глуп, с людьми приветен, с дураками груб, по матери — русский, по отцу — лесоруб. Работал Иван в лесу, видел лису, с медведем на равных бодался, и ничего не боялся. Отец рубил, Иван пилил и на биржу лес продавать отвозил. Шесть дней трудился, на седьмой в бане мылся. После бани отдыхал, пиво пил и лубки читал. Работали вдвоём, чтоб все деньги в дом. Работников не нанимали, денег в долг не давали. Но жадными не были. Кому чем помочь, пожалуйста. То ли сруб поднять, то ли брёвна привезти. Плату брали умеренную, согласно установленным тарифам. Жили, не бедствовали. Дом у них был двухэтажный: снизу каменный, сверху из бруса, участок приусадебный на шесть соток, живность всякая, гуси там, утки, куры, корова дойная, поросята, лошади — битюг для работы, да пара гнедых для конного выезда, телега, бричка расписная, сани розвальни и всего остального всякого-разного по мелочи. Как со всем хозяйством втроём управлялись, неведомо. По всему видно, тайное слово какое знали, или помощника какого невидимого к хозяйству приохотили. Правда ли это, выдумка ли, но у Ивана такой помощник имелся. Тяжело было Ивану пилить одному двуручной пилой и сделал он себе компаньона, чурбана стоеросового. Нашёл подходящее бревно, спилил как ему сподручно было по высоте, ветки обрубил, обстругал, чтобы они, значит, удобно за ручку пилы цеплялись, обрубок сделанный на попа поставил и к делу приспособил. И пошла у них работа, залюбуешься. Чурбан стоеросовый ни ест, ни пьёт, отдыха не просит, тихо напевает, во всём Ивану помогает. Иван на того чурбана не нарадуется.

Увеличилась выработка, увеличились и заработки. Задумался Иван. Почему, скажем, он брёвна пилить должОн, ежели с ентим чурбан стоеросовый играючи справляется? А к чему отцу его стараться, напрягаться, когда тот же чурбан, правильно настроенный, рубить-валить будет без роздыху? Только направляй-руководи, да следи, чтобы он не накосячил чего от усердности. Сказано-сделано. Выправил Иван новых трёх чурбанов стоеросовых: одного, чтобы рубил-валил, другого, чтобы заместо него пилил, а третьего, чтобы бревна на телегу грузил.

Теперь, получается, в лесу им кажный день делать было нечего. Чурбаны стоеросовые до того навострились, что сами всё исполняли без всякой подсказки и в лучшем виде. Ивану только и оставалось, что пиловочник нагруженный вывозить из лесу на лесную биржу и с приёмщиком по цене торговаться. А Иванов отец — так тот вообще от лесных дел отстранился. Цельными днями на реке пропадает — рыбачит. Не жизнь: малина.

Нарубили-напилили чурбаны стоеросовые пиломатериала — Иван устал возить. Решил отдохнуть, в град-столицу съездить, людей посмотреть, чебуреков поесть и купить фрукт заморский диковинный, киви называется. Себя показать, конечно, не надеялся, кто в стольном граде провинциалом непуганым интересоваться станет? Разве что надзиратель околоточный.

Встал Иван рано утром. Перво-наперво на делянку отправился, чурбанов стоеросовых безотказных обездвижил, затем домой воротился, ключевой водой ополоснулся, бритвой клинковой побрился, завтраком обильным подкрепился, запряг коней гнедых в бричку расписную, ухнул-свистнул, плетью хлестнул и прочь со двора покатил, только его и видели.

А град сей стольный на бугре стоял, весь бугор занял, а пригородами по лугам окрест бугра привольно раскинулся. Текла рядом с бугром река, широка, нетороплива, глубока, берега пологи, вода прозрачна. Ну, про воду, скажем честно, преувеличение. Нет, до стольного града в реке, без обману, вода была чистая и прозрачная, а вот после, ниже бугра, царская коллегия лекарская пить речную воду настоятельно не рекомендовала. Да и как воду эту пить можно было, ежели сливали в реку гниль разную-всякую: заводскую и мануфактурную, кожевенную и красильную, прачечную и канализационную. Жители столичные тоже чистоты реке не добавляли — лили в воду помои и берега мусором засоряли. Стирать-полоскать бельё ходили выше, но и там своей дурной привычки не оставляли. И всё жаловались на власть, мол, это она природу не бережёт и окружающую среду в порядке не содержит. «Загадили всё окрест, а им хоть бы хны, сидят и не чешутся. Окружили царя нашего батюшку бояре хитрые да корыстолюбивые, речами сладкими обманули, небылицами соблазнили, ложью искусной окрутили, сидит наш батюшка царь на троне, боярам брехливым верит, речам их сахарным внимает и вокруг ничего не замечает».

Река та Уваловкой прозывалась. Начало брала из болот Бурчаловских. В тех местах, среди топей непролазных обитает народец языческий, на языке незнамом говорящий, так что люду просвещённому для уха к языку этому непривычному всё «бур-бур» слышится, отчего болота те название свое «Бурчаловские» и получили. Народец тот был тихий и незлобивый, в мастерстве железоделательном да кузнечном вельми изощрённый. Такие ножи сабли мечи копья алебарды топоры вилы колуны косы долота стамески делал — ищи, где хочешь — лучше не найдёшь. Приезжали к тому народцу купцы, местные и заморские, скупали товар оптом, с народцем не рядились, а промеж себя аукционы устраивали, потому как товару на всех не хватало. Торговались до хрипоты, большие деньги платили, не жалели, знали, что расходы сторицей окупятся. Народец языческий от эдакой торговли в большом прибытке оставался, но привычек исконных не менял. Жил скромно, ел просто, деньгу заработанную тратил с умом. Перво-наперво, детей в страны чужедальние посылал учиться, чтобы, значит, от прогрессу мирового не отставать. Кузни расширял и перестраивал, инструментами современными оборудовал, железо качественное у купцов чушками закупал. И так он это затейливо проворачивал, что ни купцы, ни государства, его окружающие, не догадывались, что народец давно уже и не языческий, а самый что ни на есть образованный и в великую силу вступающий. Пока что втихомолку, однако с растущей претензией.

Долго ехал Иван. Дорога до столицы не прямая, извилистая, по холмам и оврагам проложенная, по ней ещё деды и прадеды ноги в кровь били, лапти трепали, пыль дорожную глотали. Неподалёку иную дорогу проложили, на чужестранный манер магистралью называется, ровную широкую прямую, любо-дорого по ней с ветерком промчаться, но одна незадача — магистраль эта платная — за кажную версту полушку медную платить требуется. Вроде бы и цена малая, а для трудового человека неподъёмная, поелику вёрст этих в магистрали-то новопроложенной ого-го сколько. Выходило как в поговорке: «За морем телушка — полушка, да рубль перевоз». Поэтому магистраль большей частью пустовала. Только изредка пронесётся по ней мрачного вида фельдъегерь, или царев слуга надменный, или какой богатей (купчина ли первостатейный, заводчик али мануфактурщик) по надобности государственной али личной куда проследуют. А в другое время никого на магистрали не встретишь, разве что сборщика дорожной платы, от скуки в будке дремлющего. Неподъемный у нас люд на всякие полезные новшества. Замшелый.

Про царевых слуг отдельная песня. Не от ума большого жители царедворцев тех ругали. Окружали царя нашего батюшку не бояре дремучие, но мужи оборотистые. Как на подбор — деятельные, умелые, сиднем сидеть не привыкшие. В интригах закалённые, в мастерстве начальственном искушённые. Иван им в подметки не годился. Да что Иван? Самому Иванову папеньке, уж на что был мастер из мастеров, до царевых слуг пришлось бы семь вёрст киселя хлебать и малой толики их сноровки так и не достигнуть. Мастерство у них сродни ивановскому. Были среди них рубщики, были пильщики, были разводчики. Первые, значит, рубили, ну до того виртуозно, что не подкопаешься; вторые — пилили то, что за рубщиками оставалось, пилили осмотрительно и аккуратно, на многое не замахивались, однако свой кусок мимо рта не проносили; третьи — у пил зубья точили и зубья те разводили — питались крохами, зато регулярно. «Курочка по зёрнышку клюёт, да сыта бывает». Четвертые прачечные держали. Владеть прачечной — самое козырное занятие. Держать прачечную выгодно. Клиент у прачечников не убывает, спрос на стирку постоянный. Прачечники — люди солидные, немногословные, потому как стирка тишину любит. На подхвате у прачечников были угонщики. Эти — люди рисковые, забубённые, можно сказать, бесшабашные. По лезвию остро отточенного ножа пройдут не порежутся, в мышиную норку пролезут не застрянут, лисьими ходами проползут, кабаньими тропами прокрадутся, зыбким туманом в любую щель просочатся. Работа у них простая. Стираное бельё по счёту принимают и за бугор то бельё угоняют. Вроде несложная работёнка, а вот, поди ж ты, какой изворотливости требует. Оттого и живут угонщики будто кажный день последний. Много было прачечных в стольном граде. Надо ли говорить, что дела в том царстве-государстве шли ни шатко, ни валко?

Ехал Иван, ехал, все кости по кочкам и буеракам растряс, прежде чем до столицы-града добрался. Однако добрался. Пыль из одежды выбил, вихры пригладил, лицо рукавом обтёр, сел на облучок, гикнул кличем молодецким и полетел быстрым соколом. Недалеко так полетел, до ближайшей городской заставы. На заставе мытарь, за мытарем — стражники. Дальше заставы не проедешь, покамест воротного сбора не заплатишь. Ладно. Заплатил Иван мытарю воротный сбор, копейку серебром, едва коней вожжами стеганул, опять незадача. Стражники не пускают, копья скрестили, ухмыляются, Ивану каверзно подмигивают. Иван не дурак, смекнул — служивые мзду требуют. - Сколько? - спрашивает Иван у стражников. - Копейка, - отвечают стражники - кажному. Делать нечего, отдал Иван стражникам по серебряной копейке, а про себя рассудил: «Дороговато мне град-столица обходится». Ан не знал, что и подороже станется.

Едва вкатился Иван в столицу и снова здорово. Иногороднему транспорту ездить по городу запрещено. Указ городского головы. Какой иногородний на своём экипаже повозке двуколке в столице окажется, обязан будет этот возок тарантас кибитку таратайку немедля на платной стоянке оставить и впредь по граду столичному передвигаться строго пешим или на городском извозчике. А ежели который сему указу не подчинится, то надлежит такого из града взашей гнать, попреж того взыскав в пользу государевой казны штраф в пять рублёв деньгами. Который же денег не имеет, отчего штраф заплатить не может, тот ввергнут бысть в холодную на десять дён аресту, где штраф, на него наложенный, за ентот срок отработать должон.

Вздохнул Иван, тряхнул чубом и завернул на стоянку. Культурно вокруг сделано, ничего не скажешь. Навесы, коновязи, столбы резные. К лошадям специальный человечек приставлен, овсом лошадей кормит, водой поит и навоз на ними убирает. У шлагбаума охранник дежурит. Расценки следующие: час парковки стоит полкопейки серебром. Хочешь по столице прогуляться — плати, не желаешь — скатертью дорожка. - Начал раз платить, не остановишься, - подумал Иван, доставая из-за пазухи кошель. - Ещё толком ничего не увидел, а уже поиздержался. Домой, что ли вернуться? А об чём рассказывать? О воротах городских, да о стоянках? Соврать разве? И здесь незадача, сызмальства врать не приучен. Куда ни кинь, везде клин. Э-эх! Пропадай моя телега! Отсчитал Иван охраннику таксу за цельный день, до девяти часов вечеру, ссыпал серебро тому в ладонь подставленную, получил квиток, оплату подтверждающий. Сунул квиток в кошель, кошель за пазуху и чесанул без задержки на прошпект. Там извозчика-лихача изловил. Расселся в пролётке барином. - Вези, - говорит, - меня на базар. - Пятак серебряный, - отвечает лихач. - Двугривенный сверху за скорость, - расщедрился Иван. - Держись, вась-сиясь, - обрадовался лихач. - Пр-р-р-о-о-о-качу!

Ходит Иван по базару, туда-сюда поглядывает, диковинам всяческим удивляется. А навстречу ему купец удалой идёт. Купец молодой, весь из себя видный, картуз на затылок сбит. Картуз дорогой: тулья из покупного сукна сделана, околыш бархатный, козырёк форменный, лаковый, до того отполирован, что вместо зеркала сгодится. Торгует купец шалями персидскими, платамИ цветастыми, бусами жемчужными, цепками золотыми, браслетами яхонтовыми изумрудными янтарными. А еще промышлял тот купец оружием холодным и огнепальным: мечами копьями харалужными, бронями чеканными, кольчугами тройного плетения, ножами засапожными, топорами чеканами, снастями вогненного бою: ручницами самопалами пистолями пищалями кулевринами аркебузами. Гуляет по ярмарке ухарь-купец, ухарь-купец, удалой молодец, девицам красным улыбается-подмигивает. Девицы красные смущаются, в стайки сбиваются, друг с другом перешёптываются, на купца удалого поглядывают. А купец ходит гоголем. Рубаха на ём алая, жилетка штучная атласная, брюки диагоналевые в сапоги хромовые заправлены. Сапоги гармошкой, со скрипом. Сразу Иван того купцы заприметил. Вроде весёлый купец, свой, рубаха-парень, а глаз у него недобрый, чёрный, вроде улыбка у него открытая, а Ивану не улыбка чудится — оскал аспидский. Почуял купец на себе иванов взгляд, глазами рыскает, поглядчика ищёт. Увидал Ивана, так и впился в него взглядом ответным. У Ивана душа в пятки провалилась. Страшен купец в гневе.

Тут и оплошал Иван. Совсем закрутил-запутал его купец. Не приметил Иван как базар ярмарка торжище опустело. Всё куда-то разбежались. А купец словно в воздухе растворился. Единственно Иван торчит посреди площади одиноким перстом. Хотел Иван тоже вслед за другими сбежать, ан поздно, в спину криком догоняют: - Куды это ты, мил человек, намылился?! А ну, стоять!!! Оглянулся Иван. Батюшки-светы — царь — собственной персоной! Да не один, с дружиной! Воевода плёточкой размахивает, Ивана схватить приказывает. - Стой, голубчик, изволь под светлые очи царя нашего государя благодетеля. Убечь вздумал?! От нас не убежишь! Ужо я тебя плёткой семихвостной уму-разуму то поучу, чтобы, значит, к верховной власти уважение имел. На колени его, братцы, ставьте! Кланяйся царю, кланяйся, деревенщина посконная неумытая! Дружинники Ивана к земле древками копий пригибают, Ивану обиду ни за что ни про что чинят. Увидел царь-батюшка, что холопы его перестарались, платочком батистовым надушенным, из рукава вытащенным изящно так взмахнул и к воеводе ласково обратился: - Зачем же вы, Порфирий Дормидонтович, гостя нашего разлюбезного третируете самым непристойным образом? - Виноват, ваше царское величество, - воевода в струнку тянется и буркалами дружинникам сигналит «отпустите, мол, ироды». Дружинники тотчас Ивана под ручки подхватывают и на ноги ставят. - Соблаговолите, - говорит царь-государь Ивану, - ко мне в карету. Ищу в вашем лице помощи в некой государственной оказии. Будьте моим конфидентом. Отказу не приму. Иван отвечает: - Ежели ко мне со всем уважением, то и я вашему царскому политесу полный решпект и почитание выкажу. - Вот и славненько, - потирает ручками царь и кучеру командует: - Погоняй, любезный!

Доставили Ивана во дворец, провели в малые палаты, усадили в лучшем виде за стол. Царь рядом с Иваном устроился, по-простому, без чинов и званиев, тарелки к Ивану двигает, вино в хрустальный лафитничек подливает, водочкой ледяной из графинчика стопочки наполняет, яствами потчует:

- Извольте испробовать, Иван, как вас по батюшке?

- Вообще Иваном, лесорубовым сыном кличут, - смущается Иван, - а по батюшке Алесеевым.

- Отведайте, Иван Алесеевич, - царь блюда пододвигает, - стерлядочка под соусом берблан, язи жареные в сметане, языки телячьи, поросёночек молочный запечённый с яблоками и фруктами заморскими, померанцами, капустка квашеная с клюквой, огурчики хрустящие малосольные, морошка сахарная, мясо отварное с зеленью, утиные грудки, куриные бёдрышки, филе гусиное, икорка красная, икорка чёрная, картошечка нашенская отварная с укропчиком, блинчики, шанежки, коржики, булочки сахарные, пирожки с требухой, пряники печатные, оладьи сырные. Кушайте, кушайте, Иван Алексеевич. Вы ещё ушицы не пробовали. Знатная у нас ушица. Откушайте, Иван Алексеевич. Под водочку. Ну, штоб не последняя. И закусить. Ушицей, ушицей закусывайте!

- У-ф-ф! - Иван до того наелся, что ремень расстегнул. - Премного благодарен, ваше величество, сыт.

- Тогда о деле, - царь ладошками хлопнул.

Лакеи мигом стол от посуды опростали.

- Чайку нам, - распорядился царь.

Лакеи самовар горячий притащили, стаканы гранёные в подстаканниках, сахар кусковой в сахарнице. Царь самолично по стаканам кипяток заварку разлил, один стакан Ивану передал, второй себе взял.

- Понимаете, Иван Алексеевич, - сказал царь, ложечкой платиновой в стакане сахар размешивая, - приключилась в нашем царстве-государстве напасть несусветная. Повадилось с некоторых пор в град-столицу чудище поганое глазом невиданное слухом неслыханное ночами девок авантажных красть. Сладу с ним просто никакого. Почитай кажную ночь девки на выданье исчезают. И не абы какие, а самые что ни на есть красавицы писаные.

- Непорядок, ваше величество, - отвечал Иван.

- Об чем и речь, - царь ажно ложечкой об столешницу пристукнул. - В государстве волнение нездоровое намечается. Мысль крамольная возникает. Трон подо мною трещит. А всё отчего? Оттого, что власть верховная, в моём лице, с ентим чудищем поганым глазом невиданным и слухом неслыханным разобраться не могёт. А как смочь, Иван Алексеевич? Рассуди сам. Поначалу отцы да братья да женихи девиц уворованных на чудище енто самое ходили. Никто обратно не возвернулся. Затем богатыри всякие, лыцари иноземные, царевичи доморощенные, да прынцы королевичи чужеземные чудище поганое воевали. С тем же отрицательным итогом. Заметь, Иван, не меркантильными соображениями руководствовались. Исключительно моральными и гуманитарными. Опосля уж я подключился. Отправил на чудище поганое половину своего царского войска.

Царь снова ложечкой пристукнул. Иван молчал. Царь зубами скрипнул.

- Нетути, Ваня, более у меня стратегического резерву! Легла половина моей царской армии как трава росная под косой вострой. Новую набрать не могу. Бегут рекруты кто куды: одни к морю-окияну, другие в землицу окраинную неосвоенную. Ничто их не пугает окромя чудища поганого — ни топор, ни веревка, ни военно-полевой трибунал. Осталась у меня, Ваня, токмо та часть войска, что по границам стоит и дружина ближняя. С дружиной ясно, дружина воевать не приучена, она больше по внутренним неустройствам специализируется, митинги там неразрешённые разогнать, беспорядки какие подавить, крамолу гнилую вычистить, смуту предательскую устранить. А что за армия без стратегического резерву, когда на нас окружь границ соседи зубы точат и агрессию исподволь стряпают?

- Расклад понятен, - говорит Иван. - От меня-то чего требуется?

- На тебя, Иван, вся остатная надежда. Вижу, ты мужик сильный, головастый, труса напрасно не празднуешь, чащи лесные как свои пять пальцев ведаешь. Хочу поручить тебе чудище это поганое глазом не виданное слухом не слыханное растреклятое навсегда изничтожить. Согласишься — дочку мою, Марью-царевну, кровиночку ненаглядную, в жёны дам и полцарства в придачу, не согласишься — выбирай по желанию: либо плаха, либо виселица.

- Тяжёлый выбор, - вздохнул Иван. - Дочка твоя царь-батюшка собой хороша, али наоборот?

Государь немедля парсуну дочкину в полный рост, маслом писаную достаёт:

- Красотою лепа, червлена губами, бровями союзна, телом изобильна, персями… кхм… с персями сам опосля натурально разберёшься. Что скажешь, Иван Алексеевич, согласен?

Иван задумался.

- Эх-ма, царь-государь! Не оставил ты мне вольготного пространства для манёвру. Налево пойдёшь — голову сложишь, направо — охомутают тебя противу твоего желания. Куды бедному труднику податься? Только что напрямки двинуть. Может, условию сделки поменяем? Молод я ишо жениться, ваше царское величество. Я тебе, надёжа-государь, девок покраденых, ты мне бочку смолёную золотых цехинов и разойдёмся миром.

Царь-батюшка на предложение Ивана аж поперхнулся. Тут к Ивану воевода Порфирий Дормидонтович подсунулся, Ивана в бок кулаком тычет, на ухо жарко шепчет, бородой щекочет:

- Не будь дураком, Ванька. Оферта дюже выгодная. Царевна, конешно, не подарок, характером своенравна, поведением спесива, но выбирать, Ванька не приходится: или с царской семьёй роднится, или на плахе богу молиться. Полцарства всяко лучше секиры палача. Соглашайся, Иван, не прогадаешь, а я тебе в управлении подмогну. Устроюсь приближЕнным советником.

- Ваша взяла, - говорит Иван, - по рукам. Однакож есть у меня условие. - Ничего сложного, ваше величество, - успокоил царя-батюшку Иван. - Пущай привезут мне со стоянки экипажной пилу мою двуручную и хитрую баклажку, матушкой моей дареную. И квиток из кошеля вытаскивает.

Царь повеселел. Моргнул воеводе. Воевода за дверь выскочил. Мигу не прошло, доставляют во дворец пилу иванову любимую двуручную в тряпицу чистую завёрнутую и хитрую баклажку. Прицепил Иван баклажку к ремню поясному, поклонился на три стороны: царю-батюшке, народу-терпельнику и отцу с матерью, пилу двуручную на плечо закинул и в дальний путь решительно выступил.

Долго шёл Иван. Трактами столбовыми, просеками лесными, колеями разбитыми, тропами нехожеными. Искал подходы к чудищу поганому глазом невиданному слухом неслыханному. Питался скромно, чай травками заваривал, спал как придётся. Сапоги стоптал, одежду до дыр сносил. Кошель незнамо где посеял, счёт дням потерял. Тыкался, мыкался по округе, блуждал кругами, напрочь отчаялся, из сил выбился. Хотел плюнуть на всё и домой оглобли поворотить. Гори оно синим пламенем, богатырство это приневоленное. Соскучился Иван по баньке субботней, по лубкам раскрашенным, по сушкам с бубликами, по чурбанам стоеросовым бессловесным исполнительным, по бирже лесной и учетчику дядьке Трофиму Ларивоновичу и по многому чему иному, а больше всего по коням вороным и бричке расписной. В последнюю очередь вспомнил Иван об экипаже, в град-столице оставленном, а надо бы в первую побеспокоиться. Ежели повернётся он нынче домой, контракту царского не выполнив, не видать ему боле ни брички той, ни тех коней вороных. Жалко стало Ивану имущества движимого. - Умру, но чудище поганое достану! Зубы сцепил и зашагал с новой силой куда глаза глядят. Плутал он таким образом, плутал, да и забрёл в чащу глухую. Глядь, вокруг места дикие, кущи непроходимые и посередь ентих кущ след от колёс тележных. В самую дальнюю глушь тянется. - Туда мне и надобно, - сообразил Иван. - Добрым людям в сих дебрях отменных прятаться незачем.

Довёл след тележный Ивана до пещеры. У входа факелы горят, по бокам горки огромные навалены. Слева — кости да черепа обглоданные, справа — снаряжение воинское. Между горками кресло поставлено, в кресле удалой купец давешний развалился, на Ивана хитро глядит и ухмыляется.

- Здраствуй, мужик Иван, - говорит купец, - давненько не виделись.

- Век бы с тобой не встречаться, - отвечает купцу Иван. - Заставил ты меня за собой побегать. Всё пятки в кровь истёр.

- А много ли у тебя пяток, мужик Иван? - смеётся купец.

- Сколь бы ни было — все мои, - хмурится Иван.

- Дурная голова ногам покою не даёт, - говорит купец. - Зачем пожаловал, мужик Иван?

- А сам-то не допетрил? - спрашивает Иван.

- Отчего же, - говорит купец, - дотумкал. Биться ты со мной вознамерился, Иван. Только какой из мужика ратоборец? Здеся поболе тебя витязи лежат, не чета тебе простолюдину.

- Какой ни какой, а герой, - говорит Иван, тряпицу чистую на пилу намотанную разворачивая.

- Ох, испугал, - насмехается купец, с кресла вставая. - Лады, уговорил ты меня, мужик Иван. Желание гостя — хозяину закон. Хочешь битву, будет тебе битва. Желание твоё, условия мои. Айда за мной, Иван.

Спустились они в пещеру. Купец длиннополый сюртук скинул, рукава у косоворотки закатал. Иван, наоборот, не торопится, преж драки обстановку разглядеть силится. Пещера обширная, своды высокие, стены вкруг факелами обвешаны, в центре пещеры очаг, у очага девчонка затюканная торчит, лицо в саже, сарафан измызганный, дровишки в очаг подбрасывает и в котле черпаком помешивает.

- Ты на служанку мою пришёл пялиться или бранью тешится? - спрашивает Ивана купец. - Почто столбом торчишь посередь залы? Нападай, мужик Иван!

Иван пилу наперевес ухватил, изготовился.

- О-х-хо-хо-хо! - загоготал купец, - различного оружия у меня собрано, а похожего в комплекте до сих пор не было!

И не стало вдруг купца. Вместо него чудище поганое глазом невиданное слухом не слыханное образовалось. Ивану черт знает что блазнится. Дым не дым, туча не туча. Течёт, клубится, клыками щёлкает, когтями скребётся, Ивана в угол загоняет. Иван пилой отмахивается.

- Что мужик Иван? - грохочет чудище поганое, - не ожидал?! Приспел твой смертный час!

- Стой, чудище поганое! - крикнул Иван. - К чему ещё? - удивилось чудище. - Твоя взяла, - говорит Иван, отцепляя с пояса хитрую баклажку - победило ты меня, чучело мерзкое.

- Но-но-но, не обзывайся! - отвечает чудище поганое.

- Обманом победу вырвало, - продолжает Иван, - однако я зла не держу. Мне как к смерти приговорённому положено одно желание.

- Желание твоё я исполнил, - усмехнулось чудище поганое, - стало быть, задолженностей перед тобой не имею.

- Погодь, погодь, - зачастил Иван, - то не желание моё было, а формальный вызов на поединок.

- Ишь, как заговорил, - изумилось чудище поганое.

- Когда приспичит и не такое выскажешь, - сознался Иван.

- Оттягиваешь, значит, неприятный момент, - подытожило чудище поганое, - цепляешься за призрачную надежду. А не стыдно?

- Стыд — не сопля, на вороту не повиснет.

- Излагай, - разрешило чудище поганое. - Сегодня я добрый.

- Уважь мою предсмертную просьбу, - сказал Иван. - Выпьем напоследок пивца моего крепкого домашнего.

- Это всё? - вопросило чудище поганое.

- Всё, - сказал Иван.

- Наливай! - повелело чудище и назад в купца обернулось для удобства пития алкогольного.

Ивана дважды просить не надо. Вытащил из карманОв стаканы латунные походные складные, пиво разлил, купцу стакан в руку сунул, сказал: «Не чокаясь» и единым духом тот стакан осушил. Купец за Иваном стакан тяпнул. Губы обтер:

- Ядрёное у тебя пиво, мужик Иван.

- Об чём и речь, - говорит Иван, - экологически чистый продукт, результат низового брожения. Вода ключевая хмель солод сахар дрожжи корочки хлеба ржаного поджаренные соль изюм. И сызнова пиво по стаканам разливает: - Между первой и второй промежуток небольшой.

Когда счет на третий стакан пошёл, захмелел Иван. А с купцом вообще нехорошо сделалось. Упал купец сначала на четвереньки, а потом в камень напольный щекой ткнулся, захрапел и слюну пустил. «Что русскому здорово, то немцу смерть». Иван купцу дулю под нос сунул и за пилу взялся. Приладил инстрУмент к купцовой шее — хрясть — завязла пила. Рванул Иван её со всей дури, на миллиметр не сдвинул. Прочно засели зубья в кости. Тут замарашка голос подаёт:

- Хочешь, Ваня, подмогну?

- От помощи своевременной не откажусь. Девчонка к нему бросилась, за ручку противоположную ухватилась.

- Тащщы на себя, - руководит Иван.

Девчонка в ответ кивает и пилу к себе тянет…

Ослободил Иван всех девиц, чудищем поганым глазом невиданным слухом неслыханным похищенных, по домам развёз, передал с рук на руки близким родственникам, которые нашлись. Одна замарашка осталась.

- Куды тебя, убогую, доставить? - спрашивает Иван у девчонки.

- В палаты царские, - отвечает бойко девчонка.

А Ивану что? Ивану без разницы. В палаты, так в палаты. Устал Иван геройствовать. Утомительное это занятие для обыкновенного трудящегося.

Сопроводил он, значит, замарашку до парадного входа, кулаком в дверь стукнул, чуть створки с косяком не высадил. Распахнулись двери, на пороге царь со свитой объявился. Замарашка царю на шею кинулась и зачастила счастливо: «батюшка, батюшка!!» Ивана холодный пот прошиб:

«Обманул таки меня, старый хрыч! Подставил не за понюх табака! Чужие уголья из печи голыми руками выгребать заставил!»

Царь дочку спасённую мамкам да нянькам сдал, обнял Ивана по-отечески, облобызал троекратно, золотым цехином от щедрот царских наградил и… восвояси отослал… под надёжным караулом.

Ненадолго, правда. На неделю. Спустя седмицу дён тем же макаром Ивана назад во дворец доставили. Помыли, побрили, одели богато, Марью-царевну за него выдали и полцарства в собственность отписали. Царь к грамоте дарственной собственноручно большую царскую печать приложил. Стал Иван полуцарственником, а чего дальше делать — не представляет. Как со своей половиной управляться? Удружила Марья-царевна капризом минутным, ничего не скажешь. Ведь что раньше имел в жизни Иван? С полатей на лесосеку, с лесосеки — на полати. Откуда опыту административному набраться? И спросить не у кого. Родители, на беду, в кои-то веки укатили в отпуск по льготной путёвке, отдыхать-загорать на островах. Царь-батюшка, тесть дражайший, Порфирия Дормидонтовича к Ивану не отпустил и инструкциев никаких не оставил. Закручинился Иван… Но это уже совсем другая история.

Крылья

7203 год апреля в 30-й день, приняв для храбрости в кабаке чарку водки и закусив хмельное зелье печатным пряником, он отправился на Ивановскую площадь и прокричал там слово и дело государево. Мигом набежали стражники, взяли крикуна под белы рученьки и доставили прямиком в приказ Стрелецкий.

Думный дьяк спросил его: "На кого кричал ты слово и дело государево?"

Он отвечал: "Мыслю я так. Отчего человеки не летают как птицы? Ведь птицы и человеки суть твари божии. И что способно одним, другим тоже повторить возможно".

Думный дьяк спросил: "А звать тебя как, парень?"

- Дурак, сын Алсуфьев.

- Оно и видно, - сказал думный дьяк, - дурак ты и есть.

- Отнюдь, ваше превосходительство, - отвечал Дурак, сын Алсуфьев, - Дураком назван по недомыслию батюшки моего, Симфориана Григорьева Алсуфьева. Сам я желанием великим обуян был с детства постигнуть науки разные, за что и прозвал меня батюшка Дурачиной, но в том не вижу вины его, потому как отец мой разумом прост и нелюбопытен, в отличие от меня, грешного.

- И что же ты постиг, Дурак Симфорианов Алсуфьев? - спросил думный дьяк.

- По стремлению души своей, с детства страсть к знаниям имевшую, обучился я следующим предметам: чтению и письму, арифметике, или числительнице, геометрии и тригонометрии. Тако же изучал я повадки различных животных и строение тел человеческих по учёным книгам немецким. Особливо отмечу труды художника фряжского, именем прозываемого Леонардой Да Винческим, каковой фрязин весьма толково и тщательно оболочку телесную в различных ракурсах изобразил.

Думный дьяк хитро усмехнулся, огладил бороду и вопросил: "Скажи мне, человече, сколько будет, ежели к пяти добавить шесть?"

- Смотря как считать, - сказал Дурак, сын Алсуфьев. - Положим, ежели к пяти прибавить шесть, то счётом получается одиннадцать, а ежели пять умножить на шесть, то счётом выходит тридцать. Тако же могу вывести корень квадратный из каждого числа: из пяти, одиннадцати, шести и тридцати. Коли ваше превосходительство желает.

- Не умствуй чрезмерно, - сказал на это думный дьяк, - ибо речено бысть: "Если спросят тебя, знаешь ли философию, отвечай: еллинских борзостей не текох, риторских астрономов не читах, с мудрыми философами не бывах, философию ниже очима видех. Богомерзостен пред богом всякий, кто любит геометрию; а се душевные грехи - учиться астрономии и еллинским книгам, аще не учён словом, но не разумом, не учён диалектике, риторике и философии, но разум христов в себе имею".

- По указу царскому выкрикнул слово и дело государево. Царь наш, Пётр Алексеевич, обязал приискивать и всяческую помощь оказывать тому, кто механизм какой или идею полезную имеет для устроения дела воинского, либо дела горного, или заводского.

- Дерзок ты, я погляжу, Дурак Симфорианов, сын Алсуфьев. Твоя правда, есть такой указ, и по указу этому, царём и великим князем Петром Алексеевичем данному, обязан я тебя, Дурачину эдакого выслушать, и помощь всемерную, денежную, али ещё какую, по требованию твоему, оказать. Говори, что измыслил.

- Имею охоту я, ваше превосходительство, уподобиться птице, летать и парить в вышине безвозбранно, что не токмо ради интереса собственного, но прежде пользе государственной служить будет, особливо в занятиях бранных, каковые без точного установления числа и движения войска неприятельского конфузией общей зачастую обернуться могут.

- Складно речёшь - ухмыльнулся думный дьяк.

- Для чего, - продолжал Дурак, сын Алсуфьев, - надумал я построить машину летательную, состоящую из крыльев, в движение приводимых посредством мехов, означенным крыльям сообщающим движения махательные и машину сию в небесную вышину без труда поднимающим. Управлять машиной летательной в воздухе рассчитываю посредством рулей поворотных, для подъёма, спуска и изменения направлений полёта служащих. Мехи же, движение крыльев создающие, наполнять беспрерывно намереваюсь рычагами ножными, коие к ступням думаю крепить ремнями кожаными для свободы рук, к рычагам рулей поворотных употребляемых. К сему прилагаю чертёж машины доскональный, саморучно расписанный.

Дурак Симфорианов извлёк из-за пазухи бережно завёрнутый в чистую тряпицу пергамент и с поклоном отдал думному дьяку. Думный дьяк развернул чертёж, долго рассматривал затейливую картинку, шевеля губами читал пояснительные надписи, водил заскорузлым пальцем по начертанным на пергаменте линиям.

- Построишь ли? - усомнился думный дьяк.

- Построю, - храбро ответил Дурак, сын Алсуфьев.

- А воспаришь ли, как птица, в небеси бездонные? - продолжал пытать Дурака Алсуфьева думный дьяк.

- Воспарю, - сказал Дурак, но уже без прежней уверенности.

- Чего тебе для этого надобно? - спросил думный дьяк.

- Восемнадцать рублёв серебром! - без запинки объявил ходатай.

- Позвать сюда казначея, - зычным голосом распорядился думный дьяк. - Выдай сему просителю восемнадцать рублёв серебром.

- Премного благодарен, ваше превосходительство, - сказал Дурак Симфорианов и поклонился думному дьяку в пояс.

- Когда предъявишь сию удивительную машину? - строго осведомился думный дьяк.

- Полагаю, за две седмицы управлюсь, - сказал Дурак, сын Алсуфьев.

- Роспись свою здесь черкни, - подсунул казначей Дураку расписку. - Писать-то умеешь, паря?

- Грамоте обучен, - с достоинством парировал Дурак, беря из руки казначея перо.

"При сем удостоверяю, - вывел он надпись, - получено по указу царскому из Стрелецкого приказа деньгами 18 (прописью: восемнадцать) рублёв серебром на постройку механизма летучего. Дурак Симфорианов, сын Алсуфьев".

- Считай, - сказал казначей, отдавая ходатаю кожаный кошель.

Дурак высыпал монеты на стол: "Восемнадцать рублёв, - сказал он, завершив подсчёт. - Тютелька в тютельку".

- Две седмицы, - напомнил Дураку думный дьяк. - Стрельцов дам, до дому проводят. Да смотри, не сбеги.

- Как можно, ваше превосходительство?! - вроде обиделся Дурак.

- Как, как, - сказал думный дьяк. - Каком кверху. Надзор на тобой налажу. Тайный.

- Не извольте беспокоиться, - сказал на прощание Дурак, сын Алсуфьев, - что обещал, исполню в точности.

- Иди уж, - махнул рукой думный дьяк, - с глаз долой!

Две седмицы спустя, как и было обещано, притащил Дурак, сын Алсуфьев, на Ивановскую площадь, готовый агрегат летательный. Не своими силами, конечно, притащил, а лошадью, зацепивши верёвкой пеньковой за нос вострый машины диковинной.

Думный дьяк, начальник приказа Стрелецкого, боярин Троекуров, да подчинённые его, да зеваки всякие любопытные, тоже на площади собрались, чтобы поглядеть, как Дурак летать станет. Механикус сего аппарата чудного, вдев ноги в стремена и ремнями кожаными укрепившись, сел в седлице деревянное и ногами давить рычаги начал, мехи раздувая. Машина же, замахав крыльями, с места не стронулась, сколько бы быстро Дурак рычагами ножными не двигал. Осерчал тогда боярин Троекуров и повелел притащить того Дурака и когда стрельцы его приказание исполнили, спросил того Дурака, отчего он Дурак Симфорианов, сын Алсуфьев, не летит, яко птица, ежели до этого клялся истово, что полетит?

Механикус же отвечал смиренно, будто оттого взлететь не может, что крылья де у его машины сделаны из слюды и тяжелы бысть, а надобно де крылья те делать иршеные, то есть из замши изготовленные, ради чего просил у боярина выдать ему дополнительно ещё пять рублёв серебром.

Начальник Стрелецкого приказа, боярин Троекуров деньги тому Дураку дал, пообещав, что в следующий раз, ежели Дурак не взлетит, будет бит батогами нещадно и отпустил. Тот уходя, божился, что машина с крыльями другими непременно летать станет. По прошествии одной седмицы, приволок Дурак на площадь иную машину, лёгкую, словно бы из серебряных проволок слаженную. А Дурак тот в одежду чудную одет был и на голове шапка у него была, будто бы капля водяная на морозе застывшая. Сел тот Дурак Симфорианов, сын Алсуфьев, в седлице узкое, взялся руками за рычаги изогнутые, видом своим рога буйволовы напоминающие, и улетел.

А батогами секли холопа беглого, Ивашку Памфилова, прозвищем Косое Рыло.