NepohoZhaya

Сказки

Сказка о сердце горячем.

Сказка о Сердце горячем.

Родилась у матери дочь. Умница-красавица, рукодельница дарованная. Всё трудилась, света белого не видела. Любила на реченьку ходить, да глядеть на зорьку ясную.

Пришло время в жёны её благославлять. Да всё не чин по чину пареньки-то были. А тут один соколик приглянулся, смелый, бравый, да и должность против супостата победителем ходить. На том и свадьбу сыграли. Чай теперь родная кровь.

Обет венчания дали. Все лишения и невзгоды клялись пройти. Но, как ни дыра в тылу, богатырь не то, что на войне солдатик верный, а что дитя малое, ключ в замок, да поминай как звали.

- Не гоже, - говорит, мужику в бабских делах правду искать.

Так и кончилась для девицы воля вольная, появились другие истины, растерялись мечты, погас девичий стан. И обратилась она в ведьму. Ушла от народа на край земли и нашла там пророчество свое.

Вещая птица нашептала ей, что люди добрые, а дом тёплый и уютный. От края до края добро и жизнь под руку ходят. А там, где вера есть, там и любовь и богатство будет, и на сердце станет радостно.

Для обретения этого знания пришлось ей в дороге пройти и огонь, и воду, и медные трубы. Но мир в её душе помог ей все преодолеть.

И посмотрела она на свого молодца через зеркальце волшебное, и поняла, что медведь он русский! Воин-то хороший,а соколиного мало. И подарила ему эту истину в своей книге заклинаний.

И превратился медведь в сокола, стал клевать супостата пуще прежнего.

А всё потому, что народ охраняет вера каждого в горячее сердце, не каменное.

Сказка о том, как на Псковщине окрошку крошат.

Повелось так в краях наших, что в шестой день недели вечером опосля баньньки за стол садятся окрошку есть.

По-разному её готовят, в одной семье так, в другой этак. Вот у нас на полуквасе разводном с водой ставят. Главное овощей накрошить, яиц, да зелени побольше. А подают непременно со сметаной и картошкой горячей. Мясо-то теперь не кладут, а есть что-то надо. Вот обьедение!Настоящий праздник живота!

Так вот пока на всю семью крошит хозяйка, чего только не услышишь, каких историй, да баек местных. Как-то я раньше не придавал значение слову "крошить". Услышал, когда проходил службу в Петербурге. Немка одна уколоть пыталась. Говорит мне однажды:

- Это вы скобари все крошите, и крошите!, - да ещё с такой злобой, с таким укором укол этот поставила, будто сильную обиду кто-то с нашей земли ей нанёс.

И стал я думать, действительно, крошим-то мы отменно. Даже перемалываем, перемывая косточки. Всё обидки у нас какие-то, недосказанности. Злые мы что ли или тяжело живём.

Да нет, живём как все. Чего не жить. В хоромах закрылись, заборами огородились и крошим себе со лба узкого что непопадя. И на своих, и на чужих. Каковы!

Раньше, помню, жили, вот так жили! Один этаж справный. Весь день на улице. Кто где, попробуй сыщи! Вечером баня и за стол садились. В каждой семье был старый человек. Так вот что тебе скажу, этот человек семью в уздах и держал кротостью своей и смиренностью. Никто не болтался, никто не распускался и от совести своей в разговорах не уходил. Бывало квасу накатят за пар, да и почивать. А тут все крошат и крошат до утра. Сами не спят, и другим не дают!

Так и заборы-то вспомни какие были, то тын с банками, да чугунками, то сетка железная прозрачная. Идёт человек, сам дверь откроет и во двор зайдёт. Слова ведь никто не скажет!

А я тут по службе ездил, переплевался этим заборам. Что они там прячут! Какие грехи свои тяжкия! А главное, какое безучастие к сыну человеческому!

Да, бывало почивать пойдём в этом доме, на одном этаже все умещались. Две кровати, три дивана и лежанка с печкой за занавеской, да палкой, на которой вещи весели. Перед сном истории рассказывали. Взрослые детство вспоминали, родственников усопших. Интересно было. Хоть с полсотни раз послушать. Ощутить себя там.

И вся суета городская пропадала в этом месте. И ехать хотелось туда. В маленький дом с печуркой, в баню по-черному, к аистам на башенках-водокачках и в сараях. А сейчас, что ни дома, то хоромы, а ездить никто не хочет.

Вот и крошат окрошку скобари, пока обиду свою не выкрошат.

А только всё не крошится.

Сказка о том, как жена на счастье долги копила.

Жила была одна женщина замужняя. Жила и справлялась она одна, так как мужик её все время на заработках был.

Бывало приедет на побывку, всё скверное и холодное в себе покажет, денег подаст и поминай как звали.

Она же снова одна. Снова живёт, снова ждёт, снова тоскует, быт, да детейна себе тянет, работает, труженница. И тоска эта сердцу так больно делает, что все кругом в дыру превращается.

Так она решила, что будет на счастье себе копить. Копила - копила, долги погасила, что-то наоткладывала. А потом как только в разногласия с мужиком вступает, так и все богатства как сквозь пальцы исчезают вмиг. Как будто под землю всё просачивается. И нет ни конца, ни края потоку этому окаяному.

Вот она потратится, а мужику-то и не говорит, что вышло так. Всё боится чего-то, а сама злая становится, как собака, что дразнят. И всё бы ничего, так и мужику-то ясно, что-то неладное в быту делается. Думает, дай подгляжу за женой, отчего она так злится.

Вот ушёл мужик, попрощался уходя, да глядит, что жена делать будет. А жена по дому дела переделала, да на работу пошла, детей присмотрела, да на вторую работу ринулась, ужином накормила, а в светлице всё свет не гаснет, обед готовит на завтра, да рукоделит. Причём, и вяжет, и вышивает, и с камнями управляется. Хозяйство обрядила, да спать легла, а через два часа встала, и по новой.

А мужик всё сидит и смотрит. Поесть сходил, попить сходил, до ветру, а в ум никак не возьмёт, как же так он сидит и глядит, а она трудится, не присядет, а на счастье все никак не накопит. И поехал дальше на заработки свои.

А жена так и осталась,

На катушку намоталась.

Сказка о море бродячем.

Бывало дома поставят бабы квас бродить. И мужикам наказывают:

- Не пейте квас до времени, не то вся жизнь мимо пройдёт.

Так оно и выходит по-бабьему.Мужик возьмёт, тяпнет квасу этого и сам как тяп-ляп становится, всё дома сидит, да чудеса чудит. Проснётся и бродит, сам, как тот квас. На праздники, да ярмарки не ходит. Дома спокоя никому не даёт.

Да и дела не переделаны. Так и бродит и квас и тяп-ляп. А бабы думу думают, как справить так, чтобы одно другому не мешало. И придумали бочки закапывать. Пойдут бывало ночью, бочку на телегу погрузят, да давай в поле копать.

Шёл как-то дед с лесу, да по тому полю. Слышит, бабы поют. Значит, работу делают. Дай, думает, погляжу, чем заняты в ночь-полночь. Смотрит:

- Ах ти тошненько, бочки закапывут!

Рассердился дед. Пока бабы в поле, мужиков побудил, да всё им передал, дескать, бабы квас прячут.

Так вот, бабы спать. А мужики в поле навострились. Идут - идут, а в поле-то темно, не видно ничего. Так и ушли в другую деревню.

Утром бабы проснулись, а мужиков нет. В поле побежали, а там от жары бочки все повзрывались да по полю разлились в море бродячее.

Так и разлучил квас баб, да мужиков. А мужики теперь так и бродят, не перебродят, да море бродячее вброд не перейдут.

Сказка о том, как карась щуку плавать учил

Сказка о том, как карась щуку плавать учил.

Плыл себе по озеру карась. Маленький такой, на снетка похожий. Чуть побольше окуня, да поменьше судачка. На подлещика вообще не смахивает, да и барабулькой не назовёшь. То ли как селёдка плыл, то ли как салака или килька какая. В общем одно дело, что плыл себе не знамо куда. Да так быстро, что не угонишься!

А в то время опасно так плыть было. Щука в озере водилась. Знамо какая! Зубастая, хвостатая, да головатая. А раз головатая, значит, смекалистая и хитрая. Но карасю что говори, что ни говори, мозгов, как у плотвы сушёной.

Всплыла ему на встречу щука-то. Да так по-царски свальсировала, что тот опешил. Думает, дай с того зайду, что она-то царица озерная, а я раб её сердца. И зашёл! Ух, хитер, чешуйчатый.

И вышло всё, удалось. Поверила щука. Ведь те, кто на царство венчаются, сказочно умны и по-свойски доверчивы.

Так и стал карась в шучьем царстве жить. На многие лета был обеспечен жильём и пропитанием. Потомство, опять же! Ну и что не мало дел составляет, жизнь его была вне опасности. Защитила его щука от всех посягательств, которые могли его настигнуть в водоёме.

И рыбак его не ловит, и рыба не кусает, и старость не брерёт, и тоска не ужасает. От этой жизни в царстве щучьем и он сам становился злее и безграничнее во власти своей и желаниях.

Все рыбы ему кланялись и гостинцы разные носили. Всем царством замирали, когда он проплывал. Рак боялся его. Налим боялся его. Лещ боялся его. Судак боялся его. Щука боялась его.

И вот как-то взбоело в его маленькую бестолковую рыбью голову щуку плавать учить. Не так мол плывешь. Надо быстрей, да страшней.

Всё сказывал, да указывал. Да так щуке надоел, что съела она его вместе с костями. Проглотила и по сей день не выплюнет, акула чудская. Мудрая, тихая и строптивая, а как надобно стало и зубки показала.

До поры караси по тому месту выучились не плавать, как теперича, и не связываться с рыбой не своей глубины.

Так и плавают высоко и от узколобости своей. На крючки от удочек попадаются, да в ухе за скудоумность варятся.

Сказка про птицу вольную

Сказка про Птицу вольную.

Так повелось на Руси у птиц-то, коли слаб птенец, из гнезда его выталкивают. И голуби выталкивают, и аисты выталкивают, и гордые птицы, что у людей водятся тоже порой выталкивают.

И ходит птенец этот свой последний день по земле, растрёпанный весь, ослабший. Даже если прибьется к людям, так умрёт от неправильной кормежки. А там уж жалей, не жалей. Всё одно. Главное, крик у него такой жалостливый. Душа так и дрогае! Так и дрогает!

Так вот вытолкнули одну птицу из гнезда. Ночью слышу воет: "у", да "у". А там так значится, если выкинули, то всё. Живёт сильный, слабый - мрёт. Обычно такие вопросы за ночь решаются зверьками местными, а тут вторые сутки пошли. А она все "у", да "у". Везучая, значит, птица, - вольная!

Так она трое суток проукала. А после с неделю. Смотрю, летает себе месяцем спустя под звездами большими, да яркими. Птица певчая, птица вольная! Свободная теперь ужо от гнезда своего.

И тут повадилась она к нам на птичий двор заглядывать, ухажера себе нашла, гусака пожившего. Тот всё ходит гырчить, фырчить, щипается, а она поёт ему песни свои дивные, лесные. Наверное, о свободе поёт, о высоте полёта, о чём же ещё!

Бывало, заслушаешься, слезу пустишь по Родине своей, да родному краю...Как заливается! А он все шипить, да щипить, бьёт её шеей своей неуклюжей!

Посмотришь на них, все несчастья людских отношений распознаешь. До чего не пара друг другу! Ведь сам Господь Бог ей нарек быть свободной и одарованной. А этот мешок с перьями вдовесок что ли, испытанием к ней подвешен али нет...

Не знаю, как случилось - как приключилось, улетела она от него. Да, надолго улетела. Видно далече. А как вернулась, - осталась в лесу. Не нашла она себе места там, где домашние птицы... Тепло, светло, не голодно, а сердцу холодно.

Бывает, идёшь в лес по грибы - по ягоды или просто дерева пообнимать, а она всё звучит пуще прежнего. Так и заливается! Заслушаешься! Вот что значит птица вольная, птица певчая! Ей и не надо этого гнезда. Она итак всех кругом себя собирает, и души утешает.

Местные жители говорили, что как она запоёт, так природа от её дарённости плачет и всех плодами потчует. И грибами, и ягодами, и диковинами разными, и водою студёною ключевою. Все богатства свои лес открывает мелодии её.

А гусак тот в суп попал, до чего неуклюж был.

Так по сему и говорит народ:

"Цени, что имеешь,

А то в несчастии сотлеешь"

Сказка про кошек самородных

Жила была девочка. Когда она была махонькая, детство её проходило в деревне. Прабабушка называла её "крошечка моя", и разделяла с ней быт и все чаяния. Как было здорово в деревне! Все животные были рядом. И она, конечно же, со всеми дружила.

Одного она не могла разуметь, почему как только кошка котенится, бабушка мешок на плечо, и на пруд шла, а котят так и след простыл. И пообещала она себе приглядеть за этим.

Так вот был кот такой, Пушок его звали. Дымчатый, пушистый, но леной, сил нет. Ему однажды за его леность по хвосту дверью поддали, и хвост обрубленный стал. Но все равно красивый кот был. Только леной. Бежит перед им мышь, так не вскочет, не поймает, не замечает. А вот как сметану или простокишу есть, так это пожалуйста. Молочка парного похлебать или с чугунков у свиней картошки с сечкой наесться, так это запросто...Любил вкусно поесть кот, ничего не скажешь. И себя любил. Все на печке лежит, тянется, лишний раз не умоется.

И так он надоел хозяйке дома, что пошла она с мешком к пруду. А я дай, думаю, посмотрю.

Идёт бабуля первый раз, домой приходит без кота, с одним мешком, смотрит кот дома сидит.

Идёт второй раз м мешком, приходит, - кот дома.

На третий увидела дырку в мешке. Бог весть знает, что с котом этим теперь.

Только вот мне эта история из головы не идёт. Но она-то, история эта, в деревне была, а сейчас я выросла с неё, и в городе живу. И как-то одним утром начала я обращать внимание на лежбища кошек во дворе. С собакой гуляю поутру, а они лежат, и как люди смотрят. Мало-помалу одиннадцать штук насчитала я, пока кругом двора шла. И чёрных, и белых, и рыжих, и трёхцветных, и с разными глазами, и с одинаковыми. И все они ко мне идут, разговор затевать, к ногам припадают.

Чёрные завсегда дорогу перебегают, да так грациозно! Так вот и я, как деревенский человек люблю, чтобы в доме равновесие было. Чтоб и собачка была, и котик. Только вот как крайний раз приключилось. Купили кота у приятелей-знакомых, выкормили его, вырастили. Однажды посреди ночи и утра слышу голос в коридоре: " МАаа-МА" А ночевали-то чай тоже с дочкой вдвоём. Страшно. Думаю, схожу поглядеть. А в по тьмах два глаза светятся. Он еще их как змея выкатывает. И вырос такой огромный, пушистый, дымчатый. Царь-кот. Я гляжу, что этот кот говорить выучился, демонстрирует. После он и вовсе в деревню жить уехал. Деревня та в Печорском районе находится. Ходит там по людским сараям, на сене спит, ловит птиц и зверьков мелких. На рысь тот кот похож, да нос такой, морда, как лицо человеческое. Днями и ночами тот кот на страже границ стоит, да обходы деревни делает. Домой заходит только

аппетит приговорить, да опочивать. Так говорят, эстонцы в бинокль смотрели, и углядели, что в деревне той

коты с человеческий рост на каждой ёлке, да березке сидят, да на них в бинокли глядят и говорят: "МАа-МА" Вот где чудеса! В майкуновой деревне на озере Пскобском. На том Россия и стоит, что чудо народное - самородное!

Сказка про уточку хромоногую

Сказка про уточку хромоногую.

Жили мужик и баба. И вот, значит, баба яму говорит:

- Дед, а дед, пойдём за грибами!

А дед:

- Пойдём!

Ну и пошли они за грибами. Ходят за грибами, а баба и кричит деду:

- Нашёл?

- Не, го-го, баба, не нашёл!

Ну она и кричит:

- Дед, иди-ка сюды! Дед, а дед, го-го! Иди-ка сюды!

Баба-то нашла уточку хромоногую и следит за ней. У той одной ножки нет.

- Ну, - говорит, - вот: я нашла!

Что делать? Взяли уточку, принесли домой, под кровать положили.

И сидела под кроватью

Как они уйдут, эта уточка делается человеком.

А баба очть за своё:

- Дед, пойдём за грибами!

- Пошли, баба, за грибами!

Уйдут, а она им печку стопит, пирогов напечёт, самовар поставит, чаю

согреет.

Яны приходят и не знают, кто им тут наготовил столько? Не думают, что это уточка.

Ну, и вот, и на третий день так они уходят опять.

Она справила им всё и вышла на крыльцо. И тут летят гуси.

Вот она и кричит:

- Гуси-гуси, киньте мне пёрышко!

Они ей кинули пёрышко. У ней лапка приросла, и она улетела.

Они пришли — и ничего нет: ни уточки, ни добра, ничего нет! Не знали, кто это делал! И грибов не добрали. А все оттого, что от добра до добра благодарность делается. А они-то вроде и пожили, а слов добрых для дел благих не нашли.

Тут и сказка вся и присказка.

Сказка о том, как баба Яга мужика в принца превратила

Сказка о том, как баба яга мужика в принца превратила.

Давным-давно жила-была баба Яга. Она была удивительно задорная, но при этом вредная и находчивая. Однажды, сидя на лавочке возле своей избушки на курьих ножках, она задумалась:

– Что-то мне не хватает для счастья, пойду, мудрости искать…

Думала она, думала и придумала:

– Пойду в путь, искать счастье, а там, глядишь, и мудрости найду!

И отправилась в путь. Долго ли, коротко ли, встретилась она с человеком на своём пути. Гневный тот человек был, задиристый, сразу сходу ей и нахамил:

– Куда ты идёшь, старая, мужику сначала пройти дай, а потом сама ковыляй!

А как узнал, куда Яга дорогу держит, так совсем рассмеялся:

– Какое тебе счастье, доживай свой век как положено! Иж чего захотела на старости лет. Ещё и другим дорогу загораживаешь!

Она, конечно, могла его съесть или заколдовать, но так как была занята поисками счастья своего, решила помочь ему.

Превратилась баба яга в маленькую белокурую девочку с голубыми глазками, сияющими, как полуденное небо. Реснички как у куколки, косички, как у колосков, поцелованных солнышком. Рубашка белая, вышитая узорами дивными, да красный сарафанчик с лентами, а на ножках лапоточки новенькие.

– Что ж ты, тятенька, такой грубый? Женщину обидел. Разве можно быть таким? Али самому тебе любви, да ласки не хватает. И приголубила его. Обняла, да по головке пожалела.

И вот так чудо, мужик-то тот презлой, заколдованным принцем оказался.

Злая ведьма заморская за его доброту наложила на него заклятье:

– Будешь оглоблей ходить, пока на твоё зло добром не откликнутся.

Слёзы девичьи растопили змеиный яд, что сердце его дурманил, и обернулся мужик добрым молодцем, да до земли бабе Яге поклонился и поблагодарил её:

– Спасибо тебе, добрая женщина, за мудрость твою. Век тебя не забуду.

И растворился свободным ветром.

Так баба Яга нашла своё счастье и мудрость отыскала. А мудрость та в знании состояла, что все люди добрые.

Сказка про то, как бабочка туфельки обрела

Сказка про то, как бабочка туфельки обрела.

В некотором царстве, в некотором государстве жила-была бабочка. Летала она себе над цветочной полянкой, грелась на ярком, тёплом солнышке, слушала звучанье быстрых голубых ручейков и смотрела в чистое небо.

Но однажды поднялся сильный ветер, небо почернело, раздался гром, в землю ударила молния, и бабочку унесло с полянки в тёмную, глубокую и холодную пещеру.

Время шло, но всё никак не могла бабочка долететь до света. Крылышки её потеряли цвет и еле двигались от усталости. Не было в пещере ни тепла, ни света, ни еды, ни воды. Но у бабочки были с собой краски, и решила она раскрасить ими пещеру, нарисовать этот свет.

И действительно, стены пещеры стали светлыми, и на душе становилось тепло. Ей хотелось там находиться, и было уже совсем не страшно. От радости сама бабочка начала сиять, как ночной мотылёк, освещающий путь всем идущим.

На свет пришло войско муравьёв, они несли траву и воду. Но бабочка боялась подойти к ним за помощью и взлетела ввысь, но тут же ударилась и упала на землю. Муравьи оставили немного травы и еды, поэтому, очнувшись, она поела, утолила жажду и набралась сил.

Бабочка всё думала, как хорошо, что у муравьёв есть ноги, и они могут ходить по земле, а ей увы суждено лишь парить под облаками. Но один из муравьёв вернулся, и подарил бабочке туфельки. Такие же красивые, как и она сама. И когда бабочка подняла крылышки, чтобы их примерить, она обнаружила, что у неё тоже есть маленькие тоненькие ножки. Она крепко встала на них и пошла прямо за муравьями, и вышла из пещеры.

А всё потому, что иногда, чтобы поверить в себя, нужно показаться на люди, и по их поступкам понять, что идешь правильно, твердо встать на ноги.

Сказка о берёзке русской, соке берёзовом, да малой Родине

Сказка о берёзке русской, соке берёзовом, да малой Родине.

Бывало едешь из города в деревню, деревня на горке раскинулась. Посреди её дом бревенчатый стоит, в доме том печка русская, да с лежанкой тёплой. Наготовлено всего у бабки. Яишна с салом, отварная картошка разжарена со сметаной, суп наварен, салат нарезан, а если повезёт, так и блинов с русской печки отведаешь, коль ухватом не попадёт от чугунной сковородки.

Рядом банька по-чёрному топится, и обязательно берёзка стоит и корнями своими вековыми уходит глубоко в землю. Из колонки прохладная вода льётся, если водокачка накачана. А под горкой церковь, да погост. И целый мир кругом. Деревья, да леса, как на открытке нарисованные, стоят, не шелохнуться. А поутру среди рос, да туманов кукует, родимая.

Весной, бывало, выйдешь из сеней, так хорошо! Пахнет печкой, а берёзка клонится, обдувает ветрами. Ко времени её подсекают, и сок её стекает тонкой воронкой в железное ведро. Сок этот пьют, пьют, да не благодарят берёзку. Кора её – жизненные полосы. Есть чёрные полосы, но больше – белые, хорошо подходит для растопки печки. А бывало, уморившись сядешь под ней, куртку сложишь под голову, да так сладко спать, и жить хорошо!

Так вот жил в том доме мужик с семьёй со своей. Жил не тужил. Огород садил, на сенокос ходил, баню топил, рыбу ловил, после коптил. Бабу повстречал, в жёны взял, детей нарожал, картошку сажал, коня обряжал, веники вязал, потом отдыхал, а после брюзжал. Всё стремился он показать себя, что в люди выбился, что позволить себе всё может. А мать его на это ему грошей подкидывала. Растила она его одна, всё: «сыночка», да «сыночка», во все дела носом курносым, да, где, что ни так - выкупала.

Она всё любви себе хотела купить. Думала, чем больше даст, тем больше люба будет. Но не тут-то было. Всё больше и больше просил мужик. Хотя, вроде бы, сам зарабатывал. Мог бы и матери помогать на старости лет. Но от богатства этого возомнил он из себя невесть что, и начал комедить. Вместо огородов и сенокосов в блуд, да на застолья подаваться с честной компанией, ругаться, да слова обидные говорить тем, для кого защитой и опорой должен был быть.

Детей воспитывал со злобой и наказанием. Добрые слова только после кваса говорил, да и то не всегда. Не знал он, каким отец должен быть, ведь сам-то без отца воспитан был матерью одной, «золотой ребёнок» А тут ещё и бабушка жива, и сестра на воспитание послана. Весь в женщинах, обогрет, одет, теплом и лаской окутан, и нужды нет.

Отработает, отгуляет, да всё его что-то терзает, то телегу получше справить, то коня, то ворота каменные выстроить, то окна живописные, то ещё одну баню поставить на два этажа, чтоб людей зазывать, да хвастать.

Так шли год за годом, и всё он не мог остановиться в фантазии своей. А люди кругом старели за трудом, умирали в благородной старости, а кто и по глупости от пороков людских, но все – по воли Божией. Не осталось толком никого в деревне. И решил он её покинуть. Ничего не взял, дом продал, альбомы с фотокарточками и тряпьё сжёг, и уехал восвояси. Так и осталися в закромах буфеты старинныя, да кружава, перины, да пододеяльники с вышивкой самобытной, да горшки с ухватами. А, главное, родня разлучилась. Только где ж ему роднёй дорожить, когда он отродясь не знал, что такое родня.

Уехал он на озеро, выстроил себе хоромы каменные, да поставил забор высокий, собаку на цепь посадил, чтобы дом охраняла. Вот только всё наперекосяк в жизни случалось у него на новом месте: то колесница дорогу переедет, то старость дома запрёт, то туман на озере следы запутает.

И ещё беда, в хоромы-то и ни ездит никто. А за заборами эти высокие никто и не заглядывает, будто что там скрывают.

Быть может, тоску о доме том, о берёзке русской, о соке берёзовом, да о малой Родине.

Не всё то, что продается, окупается, а с родной яблоньки любо и белого налива надкусить.

Сказка про любовь девичью к парню с руками золотыми

Жила-была девица-красавица. Радовалась жизни, замужеству, доченьке кареглазой. Но в один миг погрузился её мир в тьму кромешную. Муж ушёл заступничать, защищать их с дочерью на поле боя в края дальние, неизвестные.

Как приходил он, всё злился на жену и на округу, что все живут себе, да празднуют, а им там тяжко приходится в подвиге ратном. Ах, если б знал он, сколько ночей бессонных в слезах проведено, сколько песен и стихов у девицы сложено, сколько молитв у свечи прочтено, сколько икон вышито, сколько обид, да болезней проведено в одиночестве, а сколько лет, что и говорить…

А он на побывке во хмелю, да каждый раз пуще прежнего зол становится. Множит война то, что внутри живёт. Чего больше, то и множится. Если был человек порядочен, мирен и совестлив, то ещё краше и лучше делается. А если наоборот, то тут и слова – пустое.

Как страшно быть в жизни одному, и лишь на себя надеяться, а при любом тепле опускать глаза и бежать прочь от себя и людей. Как сложно довериться после того, когда делали больно и не ценили. Как больно, когда душа отогревается и осколки талого льда колют тебя прямо в сердце.

Так и случилось у девицы. Согнулась подкова у лошади её, да так, что не могла ступить, бедная. Девице жалко было черногривую до слёз. Целый день вокруг неё извивалась она, да ничего не смогла поделать. Шла она ночью полем и жалела свою лошадь. И увидела она яркий свет у горизонта земли. И решила она пойти к нему, к свету этому среди тьмы кромешной.

А там мастер работал, и от его удали и трудолюбия светились руки его, и освещали собой весь белый свет. И день, и ночь он ваял, да налаживал. Работы его – заглядение! Да всё с ласкою, да добротою сделано. Невозможно глаз оторвать! Только вот не улыбался он и толком не разговаривал. Хотя и молчать подле него и дела его было радостью.

Поправил он лошади подкову, да так, что та пуще прежнего стала бегать, сбруя её зазвенела звонкой трелью, грива стала светиться от прикосновений рук его золотых. И девица стала светиться. Ведь как что ни случиться с лошадью, мастер оказывался рядом. Он появлялся быстрее ветра, и был теплее огня, и решительнее грядущего дня. Девица снова почувствовала себя как за каменной стеной.

И как только он ощутила это, он заговорил. И спутал мысли девицы той. Ни о ком окромя него не могла и подумать она. Все говорила и говорила с ним, и днём, и ночью. Был ли он или не был никто не знает. Но он является ей и молчит. То ли, что мужняя яна, то ли не люба ему. Кто знает?

Но даже в этом молчании столько куплетов ею написано об откровении любви. Любви, которая спасёт мир и отогреет сердца людей. А может и соединит в союз тех, кто всю жизнь свою мир украшает, пока другие боль преумножают.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге