Сказка про памятник

Глава 1

В сердце царского терема, за семью дверями дубовыми, да за семью замками коваными, прятался тронный зал — чудо дивное, глазам не верится, а сердцу радостно.

Высоки своды, будто небо в ясный день, расписаны золотом да лазурью: там плывут жар‑птицы, тут вьются травы невиданные, а по краям облаков сидят львы с человечьими глазами — стерегут покой державный. Колонны стоят, словно вековые дубы, стволы их покрыты резьбой тонкой: звери лесные, птицы певчие, цветы полевые — всё переплелось в узор, что ни конца, ни начала не сыщешь.

Посреди зала — трон царский, из дуба морёного, окованный серебром да украшенный самоцветами. Сиденье мягкое, покрыто бархатом алым, расшитым золотыми нитями; на спинке — орёл двуглавый, крылья раскинул, будто хочет взлететь, да величие не пускает. Под троном — ступени резные, три штуки, не больше и не меньше: первая — для помыслов чистых, вторая — для дел справедливых, третья — для решений твёрдых. Так в народе сказывали, и старики кивали, мол, не зря так устроено.

От дверей до трона тянется дорожка узорчатая, будто река из цветов и звёзд: тут и васильки синие, и маки алые, и искры серебряные — словно сама земля подарила узор, чтобы нога царская ступала по красоте родной. По бокам дорожки — лавки для бояр, дубовые, крепкие, с подлокотниками в виде медвежьих лап: сядешь — и чувствуешь, как сила земли в спину входит.

Окна в зале высокие, стрельчатые, со стёклами цветными: где красное — там про битвы да победы, где синее — про тишину да мудрость, где зелёное — про поля да леса, что под рукой царской живут. Сквозь них льётся свет особенный: не просто день, а будто сама Русь заглядывает в зал, шепчет: «Я здесь, я с тобой».

У стен стоят сундуки кованые, тяжёлые, на цепях железных: в одних — грамоты старинные, в других — дары иноземные, в-третьих — реликвии родные. А над ними — щиты и мечи, что в битвах славу добывали: лезвия потемнели от дыма и ветра, рукояти обвиты лентами памятными.

На троне царь-батюшка-ампиратор восседает, от скуки ногой качает, думы государственные в уме решает. А думы то не простые, сугубо о державе родимой. Но с поправками. О казне обычно казначей думал, об войске воевода, о других делах министры профильные, а о чем царю-батюшке-ампиратору думать следует? Правильно, обо всем!

- Митька, Митька! - позвал царь-батюшка-ампиратор служку.

- Чего? - прозвучал голос из прихожей.

- Подь сюды, дело есть.

Кряхтя и ворча Митька появился перед взглядом царским. Царский слуга — «особо приближённый», как сам себя величал, кафтан имел парчовый, шитый золотом так густо, будто солнце в узорах застряло; пуговицы — наполовину из цветного стекла, зато блестят знатно. На боку позванивает тяжёлый кинжал — им слуга разве что мух отгонял да ковёр поправлял.

Ходил он важно, боком скользил по коридорам — чтоб все и кафтан, и кинжал, и важность его приметили. Говорил тихо, но с такой значительностью, будто каждое слово на царских весах взвешено: «Так изволили повелеть…» — даже если царь просто квасу велел подать. А если делать что-то требовалось — тут же находил причину не делать: то рука ноет, то мысль великая пришла, то самое время о судьбах державы подумать.

Зато докладывал блестяще: «В царстве тишина и порядок, народ ликует, поля колосятся!» — так складно, что и царь иной раз верил. А стоило царю отвернуться — слуга тут как тут: сам себе приказы шёпотом отдавал, сам же их и исполнял, да ещё и кивал одобрительно.

Больше всего любил, когда его звали «правой рукой державы». А если забывали — вздыхал печально, будто куска хлеба с мёдом лишили, да потом сам и напоминал: «Я ведь, как известно, правая рука… ну, почти».

- Чего звал твое великое величество?

- Задумал я Митька увековечить славу державы в камне.

- Чего? - не понял служка.

- Памятник хочу поставить, - объяснил царь-батюшка-ампиратор.

- А, енто дело хорошее.

- Вот только не знаю кому, - вздохнул царь-батюшка-ампиратор.

- Ну это просто, - пожал плечами Митька, - поставь какому-нибудь воеводе, у нас их уйма была.

- Не, - замотал головой царь-батюшка-ампиратор, - воевод у нас хоть уйма и была, так достойные давно были, а народ их уже и не помнит.

- Так поставь какому-нибудь писаке, их то у нас в державе тьма тьмущая.

- А кто их сейчас читает? А каким-нибудь рэперам я ставить памятники не намерен.

- Ну поставь какому-нибудь общественному деятелю.

- Сдурел? Это я сегодня его трудами и им самим горжусь перед другими странами, а завтра я могу и передумать, и даже в державопродавцы записать могу. И что же? У меня посреди стольного града памятник шпийону иностранному стоять будет?

- Так может он не шпион совсем?

- А вдруг сознается?У меня в тайной канцелярии еще не в таком признавались.

- Это да, - согласился Митька.

- И вот кому памятник то поставить? Должен быть и умный, и разумный, и ликом красив, и в душе храбр, и самое главное: народом любим.

- А поставь памятник себе царь-батюшка-ампиратор, - молвил Митька заискивающе.

- А и то верно, - моментально ответил царь-батюшка-ампиратор, - а чем не кандидат для памятника? И умный, и разумный, и красив, и в душе храбр, а самое главное, судя по опросам зависимых СМИ, и народом любим. Точно, поставлю памятник себе, да посреди столицы, да из чистого золота!