Сказка о злой старухе, добром мальчике и мёртвых щенках

Глава 1

В одной деревне жила был семья, да такая была дружная, что всем соседям на зависть: муж был крепкий да работящий, чуть свет вставал с кровати прощался с женой и шёл в поле, где один работал за троих крепких мужиков, жена же его была и того лучше – управлялась она по хозяйству успевала и за скотиной ходить и дом в порядке содержать и мужа уставшего ублажать так что не знал он ни в чём недостатка.

И вот, наконец, случилась в той семье радость великая – родился у них долгожданный сын-первенец, радость матери, отцу помощник. В честь такого события посадил отец в саду яблоню, мол, как только войдёт мой сын в силу, так к той поре и яблоки на ней поспеют.

Однако ж злодейка судьба послав радость втройне за неё спрашивает – как уж то случилось неведомо, но не долгой была радость молодых супругов – погибли они оба лютою смертью и остался малыш долгожданный, любимый один одинёшенек на свете как есть круглым сиротою.

А у той семьи была дальняя родственница, кем уж она им приходилась и в каком родстве стояла того никто не ведает. Однако заслышав о погибшей чете и богатом наследстве, которое достаётся в придачу к юному сиротке, появилась эта бабка в деревне и взяла себе дом родительский сославшись на заботу о юном подопечном.

Злые языки в деревне поговаривали что была та бабка страшная ведьма, и вполне допускали то, что смерть родителей мальчика не была случайностью, а была колдовской волей той злобной ведьмы, дабы заполучить их ценное имущество заботой о сироте прикрываючись. Было ли то правдой или фантазиями завистников – сего никто не ведает, но что правда, то правда: была та бабка злющая, как сто демонов из преисподней и доставалось бедному сироте от неё по заслугам и без таковых.

Бывало, сгустятся над домами сумерки, так и раздаются на всю деревню брань чёрная, плач детский, да удары плетей. Так по началу бывало, а потом уж только брань да свист слышали – привык ребёнок к побоям да ненависти, и перестал плакать да пощады просить.

И что было в той истории вдвойне удивительно – не очерствел парень сердцем, не опустил рук, не наполнилась его душа ненавистью. До того был он добрым да приветливым, что все люди в той деревне души в нём не чаяли, а баку злющую пуще того ненавидели.

Каждый честный человек считал своим долгом сироту не забыть, так что бывало кто хлеба даст, кто молока подольёт, кто старую одежонку справит – миром-то оно и не накладно выходит и для совести маетной успокоение – так и рос парнишка с душой на распашку всему миру на радость.

И ровно во взрослую пору входить стал, как и яблоня отцовская лютый цвет набрала и обещала к осени добрый урожай.

В тот год дворовая их собака ощенилась двенадцатью щенками, и повелела старуха щенков тех в мешок сложить и утопить, а мешок обратно вернуть, потому как вещь в хозяйстве нужная и денег стоит; а уж до денег очень уж охоча была та старуха – каждый грошик считала.

Однако не смог мальчишка исполнить волю злой кормилицы, спрятал щенков под сарайный настил, и кормил их из своей скудной пайки, да то ещё подбрасывал что люди ему по доброте душевной подавали. Сам не доест, а щеночков накормит. Стали те щеночки сердцу сиротскому отрадой и утешением. Росли они рослые да крепкие – лапа с человечью руку – а уж до того были ласковые, что всю тоску с детского сердца разом сымали. Одно плохо, чем больше они вырастали, тем тяжелее их скрывать было.

Сколько не увещевал мальчонка своих прикормышей таиться и из-под полога не вылазить, а всё ж не усидели звери на месте, не сокрыли жизни свои от старухина зловредного ока – одно слово, как бы не был умён зверь, а всё не человек, людской злобы да коварства не понимает.

И вот в один из дней возвратился мальчонка с поля – совсем уж большой вырос, и уже в полную силу на отцовском поле работал – а средь наливных яблок на отцовской яблоне висят головы всех его двенадцати спасённых щеночков и словно адский дождь капает с них кровь багровыми каплями – нашла старуха щенков его любимых и по одному отрубила всем им головы, а туши свалила за сараями.

Горько рыдал тогда парнишка, так уж плакал и надрывался, что вся деревня той вой слышала. Но подлая старуха на том не успокоилась, а в наказание что посмел её воли ослушаться, заставила мальчонку самоличную каждую тушу щенячью освежевать, шкурки выделать, да наших из них на продажу шапок да рукавиц.

Захлёбываясь слезами выполнял мальчик свою страшную работу, а вырученные деньги старуха в своё большой сундук спрятала.

И ведь странное дело – даже эта история не ожесточила сердца мальчишеского, стал он ещё добрее и ещё пуще прежнего обо всех зверях и людях заботиться.

Но как приходит конец любой радости, так наступает и конец каждой печали – умерла злая бабка, остался парнишка в своём доме полным хозяином. И дом и земля отцовская отошли ему по наследству, да только сундук старухин с деньгами так никто и не нашёл. Но да богатство дело наживное, и хоть и был парень беден, но за его добрый нрав, статный вид, силу да трудолюбие не было у него отбоя от невест.

Много весёлых да красивых девок за ним ходило, а он всё ж на другой женился – взял сиротку хромую недокормленную с соседнего хутора, потому как поговаривают слабость имел ко всем больным и обиженным. Девчушка та хоть на лицо и стан первой красавицей не была, а всё ж под стать мужу работящая была да умелая, и дом в порядок привела и за скотиной ходить умела, в общем даром что не красавица, а всем остальным девка молодец, не хуже многих, да лучше большинства.

Так и зажил парень с молодой женой в доме своих родителей дружно и весело, как раньше и его родители поживали. Всё было хорошо у молодой четы, кроме одного изъяна – по доброте душевной не мог парень обойти никакой убогой живности, никакого бездомного кутёнка, никакого голодного зверя. Запасённым на зиму зерном кормил птиц небесных, испечённым супругой хлебом потчивал собак бездомных, а топить щенков или котят и вовсе больше ни разу ни стал.

Жена мужа своего любила и странности его терпела. Но жизнь шла своим чередом и настала пора и на прибывающую луну поняла девушка что и её в скорости ждёт приплод. В положенный срок разрешилась она от бремени и родила двух прекрасных золотоволосых младенцев, и такие это были прелестные дети, то того спокойные и до того ласковые, что не могли отец с матерью на них наглядеться да нахвалиться.

Однако ж ладно коли муж в парнях чудит да блажит, а для отца семейства не всякая странность безобидной кажется. Ртов в семье прибавилось, а работников уменьшилось и стала мужняя доброта ко всем обездоленным для супружества боком выходить. А тут ещё как на грех собака дворовая – другая уже, не та что в начале истории – очередной раз ощениться вздумала.

До этого случалось им от щенков по-разному избавляться – которого муж в добрые руки пристроит, которого жена в тайне от мужа утопит. А тут не до сантиментов стало – у самой дети малые, ухода требуют, не досуг уж мужнины выкрутасы терпеть. И велела жена мужу своему щенков у собаки забрать, да в реке утопить.

А парень тот как услышал такое повеление, аж побледнел весь, но кормящей жене перечить не стал, однако ж и смертоубийство своим четвероногим друзьям учинить не смог. Спровадил он жену по каким-то делам из дома, а щенков определил в подпол, где держал их и время по времени подкармливал.

Бывало временами чудился жене то щенячий писк, то собачий лай, да знамо дело – деревня, разбери их откуда лают. Да и не до того молодой жене было – по хозяйству нахозяйствуешься, с детьми нанянчишься, тут бы лишнюю минуту сну уделить… и уже непонятно есть ли той лай на самом деле, или он из сна долетает которого за хлопотами досмотреть не успела.

А тут как на беду случилась и ещё одна напасть – заболел муж, да такая сильнейшая с ним хворь приключилась, что ни встать ни слова сказать не может, только лежит весь огнём горит и в бреду мечется.

И без того молодой матери тяжело с хозяйством и детьми было, а тут и вовсе как в ад попала – ни ночами сна ни днями покоя, так и работа в поле отложения не терпит – сенокос в разгаре. День, два, три проходит, вот уж неделя на исходе как муж слёг, вроде как и легчает ему, и жар уже не такой сильный, но ослаб мужик, высох, с постели встать не может, а поле-то стоит некошеное… Делать нечего, собралась жена в поле, мужнюю работу доделывать, накормила детей чуть свет, завернула каждому в кроватку хлебную тюрю, собралась да и пошла на целый день в поле покос прибирать.

А к тому времени псы в подполье совсем громадными выросли, и уже неделю как без еды сидели, сорвались они с привязей, да и разнесли выход из чулана, аж крышку с петель сорвали.

Нет, мужа который их кормил поил и обнимал они трогать не стали, а вот детишек-младенцев как есть на куски разодрали и живьём сожрали, почти и костей не оставили.

Воротила жена с поля, а в кроватках только кровавые косточки лежат, муж на постели стонет, да псы с окровавленными клыками по хате бегают да на неё лютым рыком рычат. Зарыдала она, завыла от горя, тут-то псы на неё и кинулись.

Как бы не хрома да легка была девица, а всё ж от собак отбилась, в сени выбежала, дверь подперла и такой морок нашёл на неё от горя и зла на непутёвого мужа, который добротой своей всю их жизнь погубил, что вышла она из дома, заперла все двери и окна, обложила дом хворостом и сухим сеном и спалила избу дотла, вместе с живым мужем и всеми его собаками.

А сама, не зная себя от тоски и горя по мёртвым детям, связала себе петлю и повесилась на той самой яблоне, которую ещё мужнин отец посадил на рождение первенца.

С тех пор стоит на том месте одно лишь пепелище, и лишь призрак сошедшей с ума от горя женщины завывает над холмом протяжным и жалобным воем.

А из всего сада, насаженного добрыми любящими руками, уцелела в том пожаре одна только дедова яблоня, но деревенские дети бояться подходить к ней и срывать её плоды. Говорят, яблоки на её ветвях похожи не на яблоки вовсе, а на головы кровавые: ни то щенячьи, ни то младенечьи, на вкус те яблоки как ржавое железо, и вместо сока сочится из их мякоти густая багровая кровь.