Сказка о Юргисе, Сиреневой змейке – королеве ужей и затонувшем колоколе

Глава 1

(по мотивам литовских народных сказок и преданий)

В стародавние времена, когда дубы ещё помнили язык ветров, а озёра хранили тайны глубже, чем любая человеческая память, жил в одной литовской деревне парень по имени Юргис. С виду ладный, крепкий, спокойный — из тех, кто понапрасну не суетится, а дело делает. Волосы — цвета спелой ржи. Глаза — серые, с искрой, будто в них отражается небо перед грозой. Не был он ни князем, ни богачом — простой плотник, каких много, но руки у него были золотые. Мог он и наличники вырезать, и люльку справить, и ложек-плошек наделать, смастерить и ворота, и свадебный сундук.

Наличники Юргис украшал затейливо: пускал по дереву дубовые ветки, лосиные рога и всходящее солнце. Бабушки крестились, глядя на его работу, и говорили: «С такими наличниками злой дух в дом не войдёт — запутается в узорах». Люльки из-под его рубанка выходили красивые и лёгкие, как лодочки. Он покрывал их льняным маслом, и дерево начинало светиться изнутри, будто в него спрятали кусочек утра. Дети в этих колыбелях просыпались реже и улыбались во снах чаще.

Даже простые вещи он делал с душой. Каждая ложка была по руке; плошка на столе оказывалась глубже, чем можно было подумать; а соль из упавшей солонки не просыпалась — оттого домочадцы и ссорились реже.

А какие ворота мастерил Юргис! Заказчики приезжали со всех соседних деревень. Ворота не скрипели ни в дождь, ни в мороз. На створках он вырезал журавлей, которые, казалось, вот-вот взлетят — и люди говорили: «Этот парень не режет дерево, он из него птиц выпускает».

Деньги у Юргиса водились, но он не был охоч до богатства, а мечтал о хорошей жене и детях. Все девушки в округе вздыхали по нему, но ни одна ему не глянулась. Он был разборчив не по гордости, а по сердцу. «Приведу-ка я себе невесту, — шутил он за вечерним квасом, — такую, чтобы и песню мою понимала, и колыбель ногой качала, и в беде не сробела».

Время шло, Юргис всё ждал свою единственную и ненаглядную. А пока он ждал да присматривался, судьба не дремала. В своей незримой кузнице, где вместо огня — время, а вместо молота — случай, она ковала для него нешуточное испытание. Ковала не спеша, с прицелом, как деревенский кузнец куёт меч, которому суждено рассечь жизнь надвое: на «до» и «после».

Около деревни, где жил Юргис, раскинулось древнее озеро. Оно было намного старше вековых сосен, что росли на его берегах. Вглядываясь в тёмно-зелёные, почти чёрные воды, невозможно было угадать глубину — казалось, у этого тёмного ока нет дна. Воздух здесь был пропитан хвойным духом и сыростью.

Однажды на закате Юргис отправился к озеру замочить бревно. В воде дерево делается мягче и податливее для плотницкой работы, и трещины его не берут при сушке. Притопил Юргис бревно у берега и присел на старую корягу. Вытянул уставшие ноги и вдруг заметил на гладкой поверхности воды тонкую рябь.

Из глубины к нему поднималась не рыба, не топляк, а маленькая змейка. Чешуя её отливала сиреневым — точно сумерки смешались с инеем. На голове сияла крошечная корона из розового речного жемчуга. Змейка билась в прозрачных, едва видимых сетях — они оплетали её тело, при каждом движении впиваясь всё глубже и глубже. Глаза змейки — два сиреневых огонька, смотрели на Юргиса с мольбой.

— Паренёк, — зазвенела она тонким голоском. — Спаси меня! Я запуталась в сетях и не могу освободиться. Сжалься над бедной змейкой! Я Сиреневая змейка —королева всех ужей этого края, владычица всего живого в этом озере, но снять с меня сети может только человек.

Юргис, хоть и был с виду суров, но сердце имел доброе — никогда не обижал живую тварь, а тем более не оставлял в беде. Он закатал штаны, зашёл в воду по пояс, наклонился к змейке и потянул сеть. В тот же миг призрачная сеть исчезла — растаяла, как утренний туман над озером. Змейка вздохнула свободно и тут же обвилась вокруг запястья Юргиса. Сиреневая чешуя вспыхнула ярким светом, и змейка соскользнула в воду. Пальцы Юргиса онемели, а на руке затянулся сиреневый браслет — тонкий и крепкий, который ни ножом, ни заговором не скинуть.

— Что за шутки? — нахмурился Юргис. — Я тебя спас, а ты меня опутываешь?

— Не шутки, а служба, — и глаза королевы ужей засветились двумя болотными огнями, но теперь в них не было мольбы, только ледяная змеиная усмешка. — Ты ищешь невесту, говоришь? Только сначала поработай на меня. Отслужишь звонарём сто лет — отпущу на землю. Обретёшь свободу — и ищи свою невесту. А откажешься — станешь янтарным столбом!

— Но я же спас тебя! — воскликнул Юргис.

— Спас, — согласилась королева. — А я ценю доброту. Поэтому вместо вечной каменной смерти — всего лишь сто лет звонарства. Будь благодарен.

И не успел Юргис вымолвить ни слова, как вода завертела его и потянула вниз — сквозь холодную муть и водоросли, мимо сонных щук и перепуганных раков, пока он не рухнул на каменное дно. Рванулся было вверх, к свету, да где там — тело словно чужим стало, не слушается. Воздух в груди кончается, нутро огнём жжёт. Зажмурился Юргис, сжался весь и замер — думал, тут ему и конец придёт. Но вода стала ему воздухом, только во рту появился травяной привкус тины и древней силы.

— Змеиное колдовство… — выдохнул Юргис.

И тут он вспомнил слова старых рыбаков: «Говорят, кого королева ужей себе в слуги возьмёт, того и вода не топит» — и понял, что не из милости его пощадили. Мёртвый слуга королеве не нужен!

— Спасибо и на том, — буркнул он и поднял голову.

Перед ним стояла колокольня — древняя, но крепкая, поросшая буро-зелёными водорослями и крупными серыми ракушками. Внутри на дубовых балках висел огромный колокол — старинный, с тяжёлым длинным языком. Рядом стояли скамьи из почерневших утонувших сосен, а на стенах горели голубоватые огни — то светились рыбы-фонарщики, привязанные плетёными верёвками из ивовых прутьев.

Оглядевшись, он вдруг заметил, что в глубине колокольни кто-то есть. Это была королева ужей — уже в человечьем обличье: в сиреневом парчовом платье с узкими рукавами и глухим высоким воротом, застёгнутым на костяные пуговицы. Тяжёлый длинный подол, расшитый блестящей чешуёй, струился складками, скрывая ноги. На голове сияла жемчужная корона, а на шее висело ожерелье из тёмного янтаря. Лицо её было бледнее луны, а в длинных распущенных волосах плавали крошечные ужи.

— Что, не ожидал тут такое увидеть? — усмехнулась она. — Я давно искала нового звонаря. В моём царстве стоит такая тишина, что слышно, как ракушки растут, а ужи меняют кожу. Терпеть не могу эту сонную гладь! Люблю, чтобы вода дрожала и тоску разгоняла. Будешь бить в колокол каждый закат и каждый рассвет, но каждый раз новым звоном. А не позвонишь или повторишь звон — разделишь участь тех, кто был до тебя.

Она махнула рукой в угол колокольни, где в прозрачном янтаре застыли трое парней в домотканых вышитых рубахах, с открытыми в немом крике ртами. Юргис похолодел от страха, но виду не подал.

— А что это за колокольня? — спросил он как можно равнодушнее. — Откуда она здесь, на дне озера?

Королева села на высокий резной трон из роговой кости, поправила складки на платье и начала рассказывать.

— Слушай же, человеческий сын, — сказала она. — Давным-давно, когда окрестные ужи только-только признали мою власть и учились кланяться, на берегу этого озера стоял костёл с колокольней. На колокольне висели два колокола. Большой колокол звали Йонас* — бас у него был такой, что с дубов листья сыпались. Тот, что поменьше — Кундротас, был звонче и веселее, и голос его напоминал ржанье молодого жеребца.

Пришла война. Чужие рыцари с крестами на плащах захватили эти края. Так вот. Им, видите ли, наши колокола приглянулись. Ещё бы! Наши-то звонкие и чистые, не чета их глухим и дребезжащим корытам. Решили они один утащить за море. Выбрали Кундротаса — полегче да позвонче.

Зимой, когда озеро сковало льдом толщиной в два локтя, привязали они колокол к саням, запрягли волов и повезли прямо по льду, чтобы срезать путь. Лёд трещал, но терпел. А на самой середине озера не выдержал — кракт! — и сани провалились в полынью. Колокол камнем пошёл ко дну. И тут, ты только представь, этот чугунный увалень заговорил. Не затих, не онемел, а давай гудеть и стонать человеческим голосом:

— Йо-нас! Йо-нас! Это я! Кун-дрот! Бра-тец, не дай сги-нуть!

А колокол Йонас в колокольне на берегу услышал и ответил:

— Кун-дрот! Кун-дрот! Дер-жись, я с то-бой-бой-бой!

С тех пор, когда звонарь на берегу бил в колокол Йонас, тот гудел:

— Кун-дрот! Кун-дрот! Это Йо-нас! Йо-нас! Я с то-бой-бой-бой!

А голосистый утопленник ему отвечал:

— Я Кун-дрот! Кун-дрот! Бра-тец Йо-нас! Йо-нас! Пой-пой-пой!

Так и перекликались братец с братцем, разделённые водой. Одному на берегу не спалось, другому на глубине покоя не было. Сначала этот перезвон меня даже забавлял, а потом надоело слушать нытьё — хоть уши затыкай! Каждый вечер одно и то же: «Йо-нас!.. Кун-дрот!..» Тоска зелёная.

Пришлось мне самой за дело браться. Приказала ужам и бобрам построить вокруг Кундротаса колокольню и язык ему привязать покрепче, чтобы звонил только по моему велению. Вот и весь сказ! Теперь ты будешь в него бить, пока не выйдет срок или пальцы не сотрутся в пыль! — на этих словах королева окинула Юргиса презрительным взглядом, хмыкнула и растворилась в темноте.

Юргис остался один. Теперь он наконец понял, откуда доносится тот таинственный ответный звон на звон колокола из его деревни. Звон, услышав который, люди останавливались и крестились, бросая все дела.

Долго стоял он, не шелохнувшись, горюя о своей судьбе. И вдруг что-то мягкое, прохладное коснулось его щеки, словно кто-то робко поздоровался. Юргис вздрогнул и увидел, что рядом плавает серебряная рыбка — не больше мизинца, с грустными и бездонными изумрудно-зелёными глазами.

— Не верь ей, — прошелестела она тихим голоском. — Она не отпустит тебя через сто лет. Она никого не отпускала.

— Кто ты? — спросил Юргис.

— Я дочка звонаря, который служил в том самом деревенском костёле, — ответила рыбка, — когда рыцари решили украсть колокол. Мой отец встал на защиту и не пускал врагов к колокольне — и они убили его. А меня схватили и привязали к саням с колоколом, чтобы никто не осмелился преследовать. Когда сани пошли ко дну, меня утянуло с ними. Вода сжалилась и вытолкнула меня на поверхность,

но королева ужей настигла у самого берега и превратила в серебряную рыбку. С тех пор я прислуживаю ей и жду того, кто разрушит чары.

— Как же тебя зовут? — спросил Юргис.

— Не помню, — печально вздохнула рыбка. — Королева отняла у меня имя. Здесь меня называют Тарнайте**. А каким именем меня крестили на земле, забыла. Иногда по ночам оно почти всплывает на языке, но тут же тонет, как камешек, брошенный в озеро.

— Бедная Тарнайте… Значит, мы оба пленники, только у тебя ещё и имени нет. Чем я могу тебе помочь?

Тарнайте испуганно оглянулась, приблизилась и зашептала:

— Вернуть мне человеческий облик сможет тот, кто назовёт моё имя и победит королеву, разрушив чары. Этот колокол не простой. Если позвонить в него с чистой мыслью, он кандалы рвёт. Ты должен найти в сердце такую силу, чтобы твой звон разрушил колдовство королевы ужей. Справишься — тогда и мне поможешь, и сам на волю выйдешь.

— Где же мне взять такую силу?

— Тот, кто звонит из любви — тот её и обретает, — ответила Тарнайте и замерла, вся обратившись в слух. — Королева зовёт… Опять бранится: платье не выглажено, серебро в сундуках не чищено. Если я замешкаюсь, накажет: в пиявку обратит или в раковине запрёт — сиди там одна, в темноте, только воду цеди. Боюсь я её, Юргис. Ох, как боюсь… Плыть надо, не то хуже будет.

Она взмахнула хвостиком, и Юргис даже моргнуть не успел, как Тарнайте пропала из виду. На душе словно камень заворочался, так тяжело ему стало. Теперь он печалился не только о своей судьбе… А ещё Юргис не чувствовал в себе той силы, о которой говорила рыбка. Но делать нечего — надо звонить, иначе не видать ему воли.

Приближалось время заката. Воспоминания о доме помогли ему придумать первый звон — звон похожий на кукование кукушки на околице деревни. Юргис подошёл к колоколу, взялся за жёсткую колючую верёвку. Ладони обожгло болью, но делать нечего — он потянул. Первый удар едва не сшиб его с ног. Волна прошла по всему подводному царству: задрожали ракушки, рыбки попадали на бок, а королева в своём дворце рассмеялась от удовольствия. Второй удар вырвал из тины два старых венка. Третий — и под колоколом шевельнулась тонкая трещина, из которой пробился испуганный росток.

Так прошло три дня, каждый раз он придумывал непохожие друг на друга звоны, вспоминая родные края.

Руки налились свинцом, плечи гудели, ладони покрылись кровавыми мозолями. От боли он не мог спать по ночам — ворочался на жёстком каменном дне и стонал. На исходе третьей ночи пришёл сон…

Ему приснилась девушка — незнакомая, но до боли родная. Длинные светлые волосы, мокрые, словно она только что вышла из воды, и глаза — грустные, бездонные, зелёные — такие же, как у Тарнайте — цвета травы у дома ранней весной.

— Не плачь, — сказала девушка. — Я помогу тебе, Юргис. Я буду приходить к тебе каждую ночь и учить новому звону. А ещё я знаю, как тебе больно. Натри верёвку слизью улиток — она станет мягче. А на ночь прикладывай к ладоням ряску — трава вытянет боль.

Юргис удивился — откуда она знает про его раны?

— Как тебя зовут? — спросил он.

Девушка покачала головой.

— Не помню. Но я чувствую, что мы связаны одной судьбой, — ответила она и запела литовскую песню*** — ту, что поют матери маленьким детям:

Плывёт уточка, плывёт серая

посредине озера.

Линагэла, эй туто!****

— Не плыви, уточка, не плыви, серая,

посредине озера.

Ли-лё, ли-лё, ратилё!

Закинуты сети из красного шёлка —

на заре не заметишь.

Дано, дано, данодо!

— Сеть подниму, утят выпущу,

сама прочь улечу.

Туто, туто, тутаво!

Сеть — в болото, деток — в вереск,

а сама — в ивняк.

Сау, сау, дабилё!

Ли-лё, ли-лё, ратилё!

Песня пахла домом и детством. Сердце Юргиса замерло от нежности, какой он не знал прежде. И боль в ладонях утихла — будто её и не бывало.

С той ночи каждое сновидение приносило ему девушку с зелёными глазами. Она учила его разным мелодиям, чтобы звон ни разу не повторился: один — для рассвета следующего дня, другой — для заката. Подсказывала, когда королева ужей подслушивает, а когда можно перевести дух. И каждый раз, прощаясь, пела песню про уточку.

Юргис полюбил эти сны больше, чем явь. Он просыпался с тоской, шёл к колоколу и звонил, звонил — уже не для королевы, а для той, чьи глаза видел каждую ночь.

Однажды, когда Юргис отдыхал между ударами в колокол, к нему приплыла рыбка Тарнайте.

— Плыви за мной, — сказала она. — Я нашла кое-что в зарослях старого тростника. Здесь, на дне, много вещей, которые утонули за сотни лет. Эта мне показалась особенной. Посмотришь?

Юргис поплыл следом за Тарнайте. Она привела его к месту, где среди подводных зарослей в толстом слое ила виднелся край небольшого предмета, покрытого тиной и ракушками. Юргис поднял находку, очистил от грязи и ахнул. Это был канклес — старинный литовский струнный инструмент, похожий на маленькую лодочку. Дерево почти не испортилось в холодной воде, струны из жил выдержали время. На боку ещё можно было разглядеть вырезанное солнце.

— Канклес! — воскликнул Юргис. — Спасибо тебе, Тарнайте.

Он провёл пальцами по струнам. Инструмент отозвался тихим, чистым звуком — таким, какой бывает только у вещей, долго пролежавших в воде и набравшихся её силы. И вдруг ему вспомнилась та самая песня, что каждую ночь пела ему во сне девушка. Он выучил её наизусть — каждый поворот мелодии, каждое затихание. Юргис начал играть и запел.

Поначалу пальцы путались в струнах, а голос звучал неуверенно. Но чем дольше он играл, тем яснее звучала мелодия. Песня плыла под водой, обтекала колокольню, поднималась к поверхности озера, а потом медленно опускалась к самому дну.

Тарнайте, которая внимательно слушала, вдруг замерла.

— Кто тебя научил этой песне? — спросила она взволнованно.

— Мне её поёт во сне девушка, — ответил Юргис, не переставая играть. — Девушка с такими же глазами, как у тебя. Она жалеет меня, лечит мои раны и поёт.

— Это моя песня, — едва слышно произнесла Тарнайте. — Я узнала её. Я всегда её знала, но потом забыла. А теперь вспомнила всё. Это я приходила к тебе во снах, — с грустью произнесла она и замолчала.

Потрясённый признанием рыбки, Юргис перестал играть, но вода ещё повторяла затихающую мелодию. И вдруг зелёные глаза Тарнайте расширились. В них появилось что-то новое — не грусть, а мучительное узнавание. Она снова заговорила:

— Саулуте*****. Меня зовут Саулуте. Так назвал меня отец, потому что я родилась на рассвете.

Юргис отложил канклес и повторил:

— Саулуте… Какое красивое имя! Светлое.

— Спасибо тебе, Юргис! Как давно я не слышала его! Ты вернул мне настоящее имя, но колдовство всё ещё держит меня в теле рыбки.

Она заплакала, заметалась в отчаянье и уплыла прочь. Юргис звал её, всматривался в глубину, но лишь тина поднималась со дна косматыми облачками.

Прошла ночь. Саулуте не появилась ни девушкой во сне, ни рыбкой наяву. На восходе Юргис придумал звон, напоминающий гудение пчелиного роя, проснувшегося в дупле. Он отзвонил рассветную мелодию и, обессилевший, присел на скамью из сосновых брёвен. Так и просидел до заката не шелохнувшись, пока не услышал за спиной злобное шипение. Перед ним предстала Сиреневая королева, наполовину обернувшаяся ужом. Её глаза были наполнены ненавистью.

— Где звон? Ты пропустил закатный звон! — завопила она, щёлкая чешуйчатым хвостом по камням — резко, коротко, будто отсчитывая последние удары жизни Юргиса.

— У меня нет новой мелодии, — обречённо ответил Юргис.

— Нет мелодии? А я предупреждала! Прощай, человеческий сын. Из тебя выйдет крепкий янтарный столб!

Королева зловеще рассмеялась, притронулась к янтарному ожерелью, висящему на шее, и произнесла:

— Смола, смола — залей глаза!

Юргис отступил на шаг и вдруг почувствовал, как браслет на запястье начал нагреваться — невыносимо, жгуче… Он зажмурился в ожидании смерти. Но ничего не случилось. Браслет дёрнулся, зашипел и остыл.

— Почему ты не обращаешься в камень? Почему моя сила тебя не берёт? — взвыла королева в ярости.

— Ты не властна над тем, кто знает ради кого живёт, — Юргис выпрямился, и голос его окреп. — Её зовут Саулуте!

Он кинулся к колоколу, ухватился за верёвку покрепче и ударил! Не злоба, не отчаяние вели его руку, а сила, идущая из самого сердца. И если этот звон сможет спасти Саулуте, снять с неё колдовские чары, вернуть её на землю живой и свободной — значит, он звонил не зря. Он ударил в колокол с той самой звучащей силой, что могущественнее воды и громче страха — силой любви!

И колокол Кундротас загудел, запел, застонал:

— Са-у-лу-те! Са-у-лу-те! Са-у-лу-те!

А с берега, из колокольни, через толщу воды донёсся ответный звон старшего брата Йонаса:

— Юр-гис! Юр-гис! Юр-гис!

На поверхности озера забурлили волны. Они вздымались всё выше и выше, и с грохотом обрушивались на берег, сбрасывая пену на прибрежную траву. Колокольня подпрыгивала при каждом ударе колокола, но устояла — бобры и ужи строили её на века.

А королева не выдержала — взвизгнула, схватилась за голову и обернулась ужом целиком. Её тельце ссохлось, как прошлогодняя змеиная кожа, а сиреневые чешуйки потускнели. Она заметалась, заверещала и юркнула в глубокую тесную щель меж замшелых камней, куда даже раки не заглядывали. Свернулась там клубком и затихла. Вся её сила ушла, как вода сквозь песок.

Едва магия королевы иссякла, озеро с облегчением вздохнуло. Тёмно-зелёная мутная вода стала нежно-сиреневой и прозрачной. Лишь на глубине, куда не проникает солнечный луч, цвет сгустился до тёмно-сиреневого, почти фиолетового. Там, на самом дне, всё ещё дремали не раскрытые древние тайны.

Браслет на запястье Юргиса лопнул с тихим звоном — трукт, как сухая нитка. И в тот же миг невидимые путы, что держали его под водой, опали. Озеро подхватило Юргиса, закружило в водовороте, подняло и вынесло в шуршащие заросли осоки. Когда он открыл глаза, увидел, как на берег выходит мокрая босая девушка в длинной льняной рубахе. Капли воды на её волосах и лице вспыхивали серебром. В руках она держала канклес.

— Саулуте? — окликнул её Юргис.

— Юргис, — радостно вскрикнула она.

Юргис вскочил и побежал ей навстречу.

— Живая! — выдохнул Юргис, обнимая Саулуте.

— Твоими руками, — ответила она и звонко рассмеялась.

Они долго сидели на берегу. Юргис рассказал, как ему удалось одолеть Сиреневую змейку. А потом говорил о деревне — о том, как изменилась жизнь за те годы, что Саулуте провела в неволе: кто женился, кто ушёл, чьи дети выросли, а чьи дворы заросли крапивой. Саулуте притихла, боясь пропустить хоть слово, — ведь это была её деревня, её земля. Когда черёд дошёл до неё, она поведала о том, как жилось в услужении у королевы: о вечном страхе, о бесконечных приказах и чёрной работе, о том, как тосковала по родным и мечтала снова увидеть солнце. Юргис слушал, не перебивая. Затем он взял канклес и сыграл ту детскую песенку — уже наяву, под открытым небом. Мелодию тут же подхватили птицы и ветер.

— Выходи за меня, — сказал он просто. — Ты моя судьба.

Саулуте улыбнулась — впервые за много лет по-настоящему, солнечно.

— Я согласна, — ответила она. — Только позволь мне сначала найти могилу отца и поклониться ей.

Они вместе отыскали старый погост на холме. Саулуте долго стояла над почерневшим, изъеденным временем крестом. Ветер трепал её мокрые волосы и сушил дорожки слёз на щеках. Юргис молчал — знал, что тут слова не нужны. Когда солнце уже коснулось краем верхушек сосен, он тихо произнёс:

— Пойдём домой. Мать заждалась.

Саулуте провела ладонью по старому деревянному кресту, что-то прошептала — то ли молитву, то ли прощание — и взяла Юргиса за руку. Рука у неё была холодная после озёрной глубины, но с каждым шагом теплела, словно оттаивала под живым дыханием любви.

Сыграли свадьбу через семь дней. Мать Юргиса рыдала от радости, глядя на невестку с глазами цвета молодой весенней травы и на улыбающегося сына. А ещё на свадьбе играл канклес — тот самый, со дна озера. И когда струны пели, все замолкали и слушали, потому что эта музыка пахла родным домом и свободой.

Йонас в день свадьбы звонил так, что с дубов не только листья сыпались, но и белки падали. «Неужели от радости?!» — смеялись дети. А когда Юргис и Саулуте вместе с гостями вышли из костёла, колокол Кундротас ударил с такой небывалой силой, что вода расступилась, и он на короткое мгновение появился над самой серединой озера — брат приветствовал брата и благословил молодых звоном:

— Сча-стье! Сча-стье! Сча-стье!

Долго ещё на посиделках судачили о чудесном спасении Юргиса и Саулуте да о подводном колоколе. Вот только как сложилась судьба звонарей, что застыли в янтаре, никому не ведомо. Кто-то говорил, что они так и остались столбами на дне озера. Стоят немыми стражами, охраняя колокольню от всякой нечисти, и звон Кундротаса им уже не в тягость, а в радость. Другие же утверждали, что они освободились, и ходили слухи, будто в соседних деревнях видели странных парней, которые ищут работу. Те ли это самые, или другие — никто не знает. Только известно, что с той поры по берегам озера находят кусочки янтаря. А теперь и вы погадайте: «Не те ли это столбы?» Как бы там ни было, а колокольня на дне больше никого не держит в неволе — только стережёт старую тайну.

А Юргису и Саулуте не было дела до чужих побасенок: своё счастье они уже вы́звонили. После свадьбы Юргис построил большой дом — с высоким крыльцом, резными наличниками и тёплой печью, — и стали они с Саулуте жить в ладу и достатке. Детей народили, внуков дождались.

Много лет с тех пор пролетело, как журавлей над озером, но люди и поныне помнят эту историю. Та самая колокольня всё ещё крепко стоит на берегу, а колокольный разговор Йонаса и Кундротаса разносится по всей округе. Если вы когда-нибудь окажетесь в тех краях, то попросите разрешения позвонить в колокол и услышите перекличку Йонаса и Кундротаса.

Йонас гудит:

— Бы-ло! Бы-ло! Бы-ло!

А Кундротас отвечает:

— Сбы-лось! Сбы-лось! Сбы-лось!

И вам желаю, чтобы всё хорошее сбывалось!

ПРИМЕЧАНИЯ

Йонас, Кундротас* — в сказке использованы некоторые факты из предания о колоколах на озере Талкша, источник: «Люди и природа. Литовские народные сказания, притчи и рассказы», Кербелите Б., составитель и переводчик, 2019, издательство «Редкая птица», 2019 (191. К 1.2.1.16. рассказал Юозас Гендвилас, уезд Шяуляй. Записал М. Сланчяускас, 1874 г. – Хранилище рукописей литовского фольклора Института литовской литературы и фольклора, г. Вильнюс).

Тарнайте** (лит. tarnaitė) — служанка

Запела литовскую песню*** — авторский перевод и стилизация с использованием сутартинес литовской народной песни «Plaukia antelė, plaukia pilkoji" («Плывёт уточка, плывёт серая»).

Линагела, эй туто; лилё, лилё, ратилё; дано, дано, данодо; туто, туто, тутаво; сау, сау, дабилё**** — припевы в песне – традиционные литовские песенные вставки сутарти́нес (лит. sutartinės). Не переводятся и не имеют самостоятельного смысла, но создают особый ритм и звучание народной песни.

Саулуте***** (лит. saulutė) – солнышко