Сказка о том, кто проснулся первым

Глава 1

Главный герой открыл глаза и тут же зажмурился. Вокруг было совершенно бело. Но не так бело, как бывает зимой, когда наметет сугробы, а так, словно кто-то взял гигантский, бесконечный лист самого чистого ватмана, да так ничего на нем и не нарисовал.

— Интересно, — сказал герой вслух, просто чтобы проверить, работает ли голос. Голос работал отлично, только эха не было, потому что отскакивать звуку было решительно не от чего.

Он сел и попытался сладко потянуться, как это делают все нормальные существа по утрам. Но тут произошла небольшая заминка. Правой рукой он почесал затылок, левой протер правый глаз, еще одной правой рукой попытался опереться о пустоту, а четвертой — поправил съехавшее на бок несуществующее одеяло.

— Что за чудеса, — проворчал он, глядя на это изобилие конечностей. — Вот это я не выспался! Руки так и путаются, так и лезут куда не надо. Наверное, отлежал с непривычки.

Он попробовал пересчитать руки, но после четырех сбился, решил, что спросонок заниматься математикой вредно, и просто постарался спрятать их все поглубже в карманы.

Тут выяснилась вторая странность: карманов у него, по строгой логике вещей, быть не могло, потому что никакой одежды на нем вроде бы и не было. Точнее, сам он состоял из чего то очень легкого и приятного не имеющего четких границ. Но привычка — великая вещь. Раз уж тебе совершенно необходимо сунуть руки в карманы, чтобы подумать о жизни, то карманы обязательно найдутся, даже если штаны для этого придется выдумать на ходу.

В одном из таких совершенно невозможных карманов его пальцы (кажется, на левой нижней руке) нащупали что-то твердое и прохладное. Герой удивленно потянул находку на невидимый свет.

Это была палка.

Самая обыкновенная, невероятно гладкая, отполированная до мягкого золотистого блеска деревянная палка. Она приятно тяжелила ладонь и вообще казалась вещью крайне нужной, солидной и основательной. Герой покрутил ее так и эдак. Постучал ею по пустой ладони. Шлеп! Звук получился отменный, бодрящий.

Ему вдруг показалось, что эта палка — его старинный, закадычный приятель. Что-то очень важное крутилось на самом краю сознания. Какие-то обрывки мыслей про «тихий час», «хорошее поведение» и «самый главный секрет на свете», но эти слова показались ему слишком длинными и скучными для такого ясного, пустого утра. Ясно было только одно: если у тебя в руках есть такая отличная палка, значит, ей обязательно нужно по чему-нибудь стукнуть. Хотя бы просто для порядка.

Но вокруг не было абсолютно ничего. Ни единого захудалого гвоздя, ни старого ведра, ни кривого забора, по которому можно было бы с треском провести этой палкой, сбивая воображаемую пыль. Только бесконечная, звенящая белизна, от которой даже немного в глазах рябило. Ни табуретки, чтобы присесть, ни чайника, чтобы согреть воды.

— Безобразие, — авторитетно заявил герой, подперев бока (для этого как раз очень пригодились лишние руки). — Кто-то тут всё подчистую вымел, а новую мебель завезти забыл. Никакой организации труда!

Он прошелся взад-вперед. Шагов не было слышно, потому что пола тоже не было, но ходить по пустоте это ничуть не мешало — она пружинила под ногами, как хороший, туго надутый матрас.

— Раз уж я проснулся самым первым, — рассудил он вслух, помахивая палкой, словно дирижерской палочкой, — значит, я здесь за главного. А раз я за главного, надо срочно наводить порядок. Нельзя же сидеть посреди белого листа и ждать у моря погоды. Тем более, никакого моря тут нет и в помине. Придется всё организовывать самому! Развели тут, понимаешь, чистоту, да скукоту...

Он решительно сжал свою гладкую деревянную палку, поправил несуществующий воротник и приготовился к великим трудовым подвигам, еще даже не подозревая, что наводить на этой совершенно пустой площадке порядок — дело не только страшно хлопотное, но и таящее в себе самые неожиданные сюрпризы.

Герой простоял посреди белизны, наверное, минут пять. Или пять веков — без часов понять это было решительно невозможно. Ему уже начало казаться, что наводить порядок тут совершенно не из чего, как вдруг прямо перед его носом в воздухе что-то тихонько булькнуло.

Появилась клякса.

Она висела в пустоте и переливалась всеми мыслимыми и немыслимыми цветами. В ней прыгали солнечные зайчики, золотые искры и такие оттенки, которым еще даже не успели придумать названий.

— Ага! — обрадовался герой, потирая руки. — Вот и стройматериалы подвезли!

Он обошел кляксу кругом. Выглядела она, прямо скажем, бестолково. Висит себе и светится — никакой практической пользы.

— Сделаю-ка я из нее табуретку, — деловито решил он. — Каждому порядочному начальнику положено на чем-то сидеть. Не стоять же вечно посреди этого безобразия! А если останется лишнее, пущу на забор. Забор в хозяйстве — вещь первой необходимости.

Он засучил воображаемые рукава и решительно ухватил кляксу. Но не тут-то было! Свет оказался на редкость вертлявым и непослушным. Герой попытался сплющить его сверху, чтобы сделать сиденье, но клякса радостно пискнула и выскользнула, превратившись в сияющую колбасу. Он попробовал согнуть ее пополам, чтобы вышли ножки — свет брызнул в разные стороны теплыми каплями и снова собрался в упругий шар, который издевательски запрыгал вокруг.

— Ах ты, хулиганка! — рассердился герой. Он гонялся за светящимся комком, пытался прижать его к невидимому полу, хватал своими многочисленными руками, но только запыхался. Материал категорически отказывался становиться мебелью. Свет струился сквозь пальцы, щекотался и совершенно не желал подчиняться правилам столярного мастерства.

В конце концов, герой окончательно вышел из себя.

— Ну всё, мое терпение лопнуло! Никакой дисциплины! — рявкнул он. Он перехватил свою гладкую деревянную палку поудобнее, прицелился и со всей силы — БАЦ! — ударил по непослушному светящемуся комку.

Раздался сухой, звонкий треск, похожий на звук громко лопающегося мыльного пузыря.

Клякса разлетелась вдребезги. Но вместо того, чтобы исчезнуть, из нее хлынули настоящие водопады красок. Белая, скучная пустота мгновенно взорвалась глубоким синим, залилась теплым золотым и задышала нежным пурпуром. Мир вокруг перестал быть плоским листом бумаги и превратился в огромный, бескрайний океан живого цвета.

Герой от удивления даже зажмурился. А когда открыл глаза, то посмотрел на свои руки и обомлел.

Его привычные, плотные, хозяйственные ладони исчезли. Вместо них во все стороны тянулись мягкие, пульсирующие лучи света. Он опустил взгляд на свое туловище — оно потеряло твердые контуры и стало полупрозрачным как утреннее облако, сквозь которое просвечивает солнце.

Первой мыслью было возмутиться. Как же теперь гвозди забивать? Как строгать доски для забора, если ты сам похож на туман?

Но возмущаться почему-то не хотелось. Наоборот, внутри стало удивительно тихо и просторно. Герой плавно пошевелил своими новыми руками-лучами и вдруг понял одну очень простую вещь: пытаться запихнуть этот огромный, живой, дышащий мир в форму табуретки — это всё равно что пытаться спрятать ветер в спичечный коробок. Твердые вещи казались теперь ужасно тяжелыми, грубыми и какими-то... необязательными.

— Надо же, — тихо сказал он, и голос его зазвучал иначе — не как ворчание прораба, а как шелест листвы. — Оказывается, если перестать строить заборы, места становится гораздо больше. И дышится намного легче.

Полетать в виде светящегося облака оказалось делом приятным, но уже очень скоро нашему герою стало как-то не по себе. Одному радоваться красоте совершенно неинтересно и бестолково.

— Эх, — вздохнул он, плавно покачиваясь в разноцветном океане, — вот бы сейчас кого-нибудь встретить! Хоть бы словечком перекинуться, а то даже поспорить не с кем о том, почему здесь до сих пор нет ни одного приличного забора.

Не успел он об этом подумать, как пространство перед ним странно сморщилось, громко крякнуло и выплюнуло нечто совершенно невообразимое. Это было Ухо. Огромное, розоватое, необъятное Ухо, которое висело прямо в воздухе и надувалось от невероятной важности.

Герой обрадовался так, что его лучи засияли вдвое ярче.

— Здравствуйте! — крикнул он. — Как хорошо, что вы заглянули! Вы тут проездом или тоже из местных?

— Отставить разговорчики! — вдруг рявкнуло Ухо таким знакомым, начальственным басом, что герой даже вздрогнул. — Я здесь Хозяин! Главный Контролер Пространства! А ты кто такой? Почему светишься в неположенном месте? Без разрешения?

Герой растерялся. — Так ведь тут везде можно светиться... Места-то много, и оно ничье.

— Молчать, когда с тобой разговаривает Главное Ухо! — возмутился собеседник, багровея от собственной значимости. — Немедленно прекрати пульсировать! И вообще, с этого момента вводится строгий распорядок. Во-первых, летать только направо и по четвергам. Во-вторых, светить строго по инструкции! В-третьих, думать только о полезных вещах!

Ухо вещало и вещало, выдумывая одно дурацкое правило за другим. Оно читало нотации о том, как правильно висеть в пустоте и под каким углом нужно дышать. Герою стало невыносимо тоскливо. Это было похоже на самую длинную и скучную лекцию на свете. Весь чудесный, живой мир вокруг потускнел под тяжестью этих нелепых приказов.

— Какое же вы, однако, занудство, — проворчал герой.

В его лучистой руке всё это время по старой памяти покоилась та самая гладкая деревянная палка — единственная твердая вещь в этом новом, текучем мире. Герой привычно перехватил её, размахнулся и со звонким, радостным треском — БАЦ! — припечатал прямо по надутому розовому хрящу.

Произошло нечто удивительное. Ухо не обиделось и не дало сдачи. Оно вдруг жалобно пискнуло и начало стремительно сдуваться, словно пробитый воздушный шарик: «Ф-ф-ф-и-и-и...».

И по мере того, как оно сдувалось, весь океан цвета вокруг вдруг дрогнул и вывернулся наизнанку. У героя закружилась его полупрозрачная голова. Внезапно исчезли «верх» и «низ». Понятия «право» и «лево» растворились, как сахар в горячем чае. Он понял, что больше не парит в пространстве, потому что само пространство теперь оказалось... внутри него.

Он прислушался к затихающему свисту сдувшегося Уха и вдруг с кристальной ясностью осознал: это был его собственный голос. Никакого сварливого Хозяина не существовало. Это его собственное привычное желание кем-то командовать, строить заборы и выдумывать правила сгустилось в воздухе, чтобы прочитать ему нотацию.

Граница между ним и бескрайним миром истончилась и незаметно растаяла.

«Как же забавно, — подумал он, чувствуя удивительный, глубокий покой, которого никогда прежде не знал. — Я хотел отгородиться от мира стенками, хотел подчинить его себе, совершенно не понимая одной простой вещи. Невозможно отделить себя от мира, если ты и есть этот самый мир».

Осознав, что пространства вокруг больше нет, а всё оно помещается у него в груди, герой сначала испугался, а потом страшно обрадовался. Ведь это означало, что теперь можно играть в любые игры! Он запустил руки-лучи глубоко внутрь себя и выудил оттуда пригоршню сверкающей, как елочные игрушки, звездной пыли.

— Оп-ля! — воскликнул он и дунул на ладонь. Пыль разлетелась во все стороны, закружилась блестящими вихрями и усеяла темноту миллионами далеких огоньков. Герою это так понравилось, что он принялся лепить из остатков пространства круглые светящиеся шары. Один шар он покрасил в уютный желтый цвет, чтобы было теплее, другие раскидал просто так, для красоты. Потом он поймал пролетавшую мимо мысль о твердости, размял её в ладонях, как синий пластилин, и бросил вниз — так получились горы, долины и тот самый маленький, поросший мягким мхом холмик.

Но одно дело — весело играть, и совсем другое — понимать, что всё это огромное, вывернутое наизнанку пространство со всеми его новыми горами и звёздами теперь шумит прямо у тебя внутри. Это, честно говоря, очень утомляет. Герою стало не по себе. Он посмотрел на сотворённый им беспорядок, и ему показалось, что он ведет себя слишком уж легкомысленно для того, кто проснулся самым первым.

«Надо быть взрослым и серьезным, — строго сказал он себе. — Иначе я тут всё испорчу. Тот, кто ни за что не отвечает, может позволить себе летать в виде облака. А мне нужно соблюдать порядок».

Герой уселся на этот самый свежесотворённый холмик, выпрямил спину, положил свою гладкую деревянную палку на колени и крепко зажмурился. Он решил заняться самым важным и ответственным делом на свете: он решил вести себя абсолютно правильно. А чтобы нигде не ошибиться, нужно было просто ни о чем не думать и всё держать под контролем, чтобы, не дай бог, не выдумать еще какое-нибудь крикливое Ухо.

Он сидел очень ровно и изо всех сил караулил свой ум. Как только вдалеке появлялась какая-нибудь маленькая, юркая мысль — например, о том, не построить ли всё-таки забор, — он тут же сурово хмурился и прогонял её прочь. Но чем сильнее он старался быть безупречным, тем тяжелее становилось вокруг.

Время, которое раньше текло легко и незаметно, словно весенний ручеек, теперь загустело. Оно превратилось в липкий, тягучий, прозрачный сироп. Каждая секунда падала в пустоту с огромным трудом: кап... кап... кап... Стало невыносимо тоскливо. Герою казалось, что он сидит на самой скучной лекции в мире, где строгий учитель заставляет смотреть в пустую доску. Он чувствовал себя пленником в крошечной тесной клетке, которую сам же для себя и построил из своей «правильности».

И тут случилось нечто совершенно непредвиденное.

Гладкая деревянная палка, мирно лежавшая у него на коленях, вдруг скользнула вниз. То ли холмик оказался слишком покатым, то ли сама пустота решила мягко над ним подшутить, но палка подпрыгнула и с сухим, отрезвляющим щелчком — ТУК! — ударила его прямо по лбу.

Герой от неожиданности распахнул глаза, и в этот самый миг тяжелый, липкий сироп времени покрылся трещинами и разлетелся вдребезги.

Исчезло «вчера», за которое нужно было держаться. Исчезло «завтра», к которому нужно было готовиться. Бесконечное, неповоротливое время сжалось в одну-единственную секунду. Но эта секунда была такой необъятной, что в ней поместилось абсолютно всё: он одновременно видел, как где-то далеко рождаются звезды и как они осыпаются серебряной пылью, как начинается ветер и как он затихает. Всё это происходило прямо сейчас. Эта вечная секунда сияла перед ним так чисто и ясно, как крошечная капля утренней росы, в которой целиком отражается солнце.

Герой потер ушибленный лоб, и на его лице сама собой расплылась тихая, спокойная улыбка.

«Как же это глупо — пытаться быть идеальным, — подумал он, чувствуя, как невидимая клетка растворяется в прозрачном воздухе. — Когда ты изо всех сил пытаешься контролировать реальность, ты просто сажаешь себя на цепь. Настоящая свобода прячется не в строгих правилах, а в умении отпустить их. Она в том, чтобы позволить миру просто быть».

Он погладил свою палку, которая, кажется, знала об этой вселенной гораздо больше него самого, и легко вздохнул, впервые по-настоящему расслабившись.

В наступившей абсолютной тишине не было ни единого звука, за который можно было бы спрятаться. Герой сидел на своем маленьком холмике, и вся вселенная, сжавшаяся до одной сияющей секунды, смотрела на него. А он смотрел в пустоту.

И вдруг в этом прозрачной белизне он увидел свое собственное отражение.

Оно не повторяло его движений, как это делают обычные зеркала. Отражение просто смотрело на него — с такой глубокой, щемящей нежностью и такой светлой, всепонимающей грустью, с какой смотрят на очень старого друга, который долго блуждал в темноте и наконец-то нашел дорогу домой.

Герой смотрел в эти глаза и понимал, что всё, с чем он боролся, всё, что он пытался организовать, построить и понять — было лишь игрой света. Просто затянувшимся, удивительным сном. Единственной преградой между ним и истинной свободой оставался он сам — этот растерянный строитель несуществующих заборов.

Оставался самый последний шаг.

Он глубоко вздохнул, улыбнулся своему отражению, словно прощаясь, поднял свою верную гладкую деревянную палку и со всей ясностью, на которую был способен, ударил прямо по себе. Звука не было.

Палка исчезла.

Пространство содрогнулось от оглушительного, абсолютно беззвучного хлопка. Этот хлопок не разорвал тишину, а наоборот — раскрыл её, как бутон цветка. И в тот же миг пелена спала.

Он вспомнил всё.

Он вспомнил лицо своего старого Учителя из другой, бесконечно далекой жизни. Вспомнил точно такой же сухой, отрезвляющий удар бамбуковой тростью по плечу. Вспомнил, как за секунду до великого пробуждения мир остановился, и из его груди вырвался чистый, заливистый смех. И главное — он вспомнил ту самую, легкую, как одуванчиковый пух, мальчишескую мысль, которая промелькнула на самом краю просветления: «Ой, как здорово было бы порисовать миры!».

Вот оно что. Он не был потерянным путником. И уж тем более он не был вечным, суровым владыкой. Он был просто Архитектором, случайным мечтателем, которому позволили посидеть за пустым холстом. Бог на час.

Из чистого света над его головой соткался и мягко опустился на макушку сияющий золотой венец. Он был легким-легким, совершенно не давящим на мысли.

Героя затопила такая невообразимая, теплая волна любви ко всему этому придуманному миру, что он просто не смог усидеть на месте. От избытка чувств он радостно всплеснул своими многочисленными лучистыми руками... и совершенно случайно задел локтем проплывавший мимо полупрозрачный мыльный пузырь изначальной энергии.

П-ш-ш-ш...

Пузырь тихонько лопнул. И прямо на его мягкий моховой холмик серебряным дождем посыпались миллиарды крошечных, невообразимо хрупких и ужасно суетливых существ. Они падали, тут же вскакивали на ножки, отряхивались и начинали удивленно озираться по сторонам.

Случайно задетая локтем вселенная только что обзавелась Человечеством.

Крошечные существа, высыпавшиеся на моховой холмик, оказались народом на редкость суетливым. Божество с удивлением наблюдало, как стремительно меняется их крошечный мир.

Сначала малыши страшно испугались огромного пустого пространства. Они забились в трещинки во мху, начали поклоняться теням, просить пощады у дождевых капель и приносить торжественные клятвы его левому мизинцу, который светился чуть ярче остальных.

Но страх прошел быстро, уступив место кипучей хозяйственности. Не успел Архитектор и глазом моргнуть, как они возвели на холмике крошечные каменные города, прочертили строгие границы и немедленно принялись самозабвенно ссориться из-за гладких блестящих камушков. Они построили маленькие, смешные телескопы, навели их на небо, увидели сквозь линзы его огромное, сияющее лицо и подняли невероятный шум.

— О, Наш Грозный Создатель! — закричали одни, размахивая копьями размером с сосновые иголки. — Дай нам суровые законы! Напиши нам правила! И покарай наших соседей, потому что они не так складывают камушки! — Нет! — перебили их другие, простирая крошечные ручки вверх. — Приди и спаси нас! Рассуди нас! Скажи, в чем главный смысл нашей тяжелой жизни?!

Герой смотрел на них, и в его лучистой груди разливалась удивительная, щемящая нежность. Они были такими маленькими, такими хрупкими и так отчаянно боялись собственной свободы. Ему вдруг очень захотелось протянуть огромную ладонь, укрыть их от всех ветров, навести строгий порядок и рассадить всех по углам, чтобы никто больше не плакал и не дрался. На секунду в нем снова проснулся тот самый суетливый прораб с чертежами правильных заборов.

Но он уже знал правду.

Он понимал: если он сейчас заговорит громовым голосом, если спустит им с неба свод железных правил, они превратят свою жизнь в вечную казарму. Они будут слушаться из страха или из надежды на награду, но они никогда не вырастут. Если он будет за них решать каждую проблему, они никогда не услышат свой собственный «Великий БАЦ».

Свобода — это не когда у тебя есть добрый и всемогущий Хозяин. Свобода — это когда ты понимаешь, что Хозяина нет, потому что этот дом — твой собственный.

Герой тепло улыбнулся. В его руке из пустоты сама собой соткалась та самая гладкая деревянная палка — первый и единственный инструмент пробуждения.

Он бережно, двумя пальцами, словно сажая самое нежное дерево, воткнул палку в землю прямо посреди их суетливого мира. Затем оторвал от себя маленький, светящийся кусочек облака и аккуратно привязал его к древку. На облаке мгновенно проступили буквы — простые, без всякого пафоса и золотого тиснения:

«Ушел пить чай. Буду очень нескоро. Если станет совсем тяжело и запутаетесь — стукните по этой палке. Она напомнит вам, что весь этот мир вы придумали вместе со мной. Будьте хорошими малышами, не ссорьтесь из-за пустяков и чаще смотрите на небо».

Люди внизу замерли, озадаченно читая послание. Кто-то почесал в затылке, кто-то недоверчиво потрогал гладкое дерево, внутри которого, если хорошенько прислушаться, тихо пульсировала изначальная чистота ума.

Он сделал один тихий, легкий шаг назад.

В этом мире, где больше не было никаких границ, шаг назад всегда означал возвращение домой — в растворение. Золотой венец растаял, лучи погасли. Огромный Архитектор, временный Бог и случайный создатель просто перестал держать форму, позволив себе стать тем, чем он всегда и был — всем и ничем одновременно. Он превратился в мягкий, невидимый летний ветер, который ласково взъерошил волосы крошечным людям на холмике.

Вселенная продолжила жить, крутиться, шуметь и ссориться из-за камушков, но теперь она делала это совершенно самостоятельно. А бывший «бог на час», оставив все заботы, наконец-то закрыл глаза и погрузился в бесконечный, абсолютный и невероятно уютный покой.