Сказка о Сером мире

Глава 1

В сером-пресером домике на берегу серого-пресерого озера, за которым начинался серый-пресерый лес, жил-был серый-пресерый мальчик по имени Сэн.

Серым он был не потому, что мало знал и ничем не интересовался — наоборот, он был весьма сообразительный и любознательный мальчик, — а потому, что, как вы уже догадались, его окружал серый-пресерый мир. И поэтому все люди вокруг выглядели точно так же, как он — серыми-пресерыми.

Так жить было довольно скучно, но все привыкли.

Мало того: никто и не помышлял о том, что на свете может быть как-то иначе: голубое небо, желтое солнце, зеленая трава. Хотя сказки о подобных чудесах были. Но кто в наше время верит сказкам?

А вот Сэн верил. Он очень любил эти сказки и всегда просил дедушку — когда бывал у того в гостях — рассказывать их снова и снова.

Приятели Сэна не понимали его.

Как ты можешь слушать сказки о непонятном? — спрашивали они. — Что это такое: красное, синее, зеленое, желтое?

Дедушка говорил мне, что это краски, — отвечал Сэн.

А что такое краски? — спрашивали приятели.

Не знаю, — отвечал Сэн. — Нужно спросить у дедушки.

И в следующий раз он так и спросил:

Дедушка, что такое краски?

Ты видишь то, что вокруг? — спросил дед.

Конечно! — удивился Сэн. — Я вижу солнце, небо, птиц, зверей, тебя и себя.

Так вот, — сказал дед. — Все это имеет цвет. И цвет этот серый. Я понимаю, что, поскольку вокруг нас других цветов, кроме серого, нет, говорить о цвете нелепо, но, тем не менее, так оно и есть: все в мире имеет разные цвета.

Вот посмотри, — и дедушка подал Сэну кубик. — Поверни-ка его! Видишь, под разными углами цвет граней кубика меняется.

Вижу! — радостно закричал внук.

Но это оттенки, — добавил дедушка. — А у настоящих цветов различий намного больше, чем у оттенков.

А ты сам их видел? — спросил внук.

Нет, — ответил дедушка, — мне точно так же показывал этот кубик мой дед. Но и он не видел других цветов, кроме серого.

Как же различить цвета? — спросил Сэн.

Посмотри на грань, обращенную к солнцу, — сказал дедушка. — Она светлее остальных. Потрогай ее пальцами. Она теплее. Теперь представь, что эта грань — другого цвета. И называется он красным.

Он теплее остальных, — прошептал Сэн.

Правильно, — ласково кивнул дедушка. — А теперь посмотри на противоположную грань. Она темнее и холоднее других. Такой цвет будет фиолетовым. Остальные цвета — промежуточные между ними.

А если я посмотрю прямо на солнце? — спросил Сэн. — Какой цвет я увижу?

Самый яркий цвет — это цвет солнца, — ответил дедушка. — Он может быть не таким теплым сам по себе, но он самый яркий. Такой цвет называют желтым. Но на солнце смотреть опасно: глаза заболят.

Понимаю, — прошептал Сэн. — Я постараюсь запомнить: красный, желтый, фиолетовый...

Так Сэн разговаривал с дедом, когда был маленьким. Позже, подростком, он еще несколько раз бегал к дедушке — тот жил в дальней деревне. Но дед не мог рассказать ничего нового, а лишь повторялся.

А потом дед умер, ушел в землю и превратился в нее. И Сэн остался один, в окружении бесчисленных вопросов.

И тогда он решил отправиться в дальний путь, чтобы увидеть те места, где не бывал никто — ни из их деревни, ни из самой дальней, ему известной.

Никто не препятствовал уходу Сэна: в своей деревне он считался странным и непонятным мальчиком, и даже девушки, проявлявшие к нему определенный интерес, после нескольких минут разговора никогда больше не разговаривали с ним. Потому что его интересовало то, что им никогда не приходило в голову.

Мать сначала отговаривала Сэна, но потом прекратила: он пообещал, что вернется. Да и что могло случиться с человеком, пусть даже и в самых дальних местах? О хищных зверях никто и слыхом не слыхивал, их попросту нигде не водилось, разбойники тоже не встречались — что отнимать, если у всех все есть? Еда, одежда, крыша над головой — все это мог добыть кто угодно, не отбирая ни у ближнего, ни у дальнего. Тем более что в дорогу никто не надевает лучшую одежду, заказанную у мастера, а обходится тем, что сумеет смастерить сам. В дорожной одежде главное — прочность и удобство. А откуда ты знаешь, что тебе понадобится в дороге, если ты никогда не шел по ней? А вдруг придется перебираться через реку? Тогда нужна непромокаемая одежда. А ее всегда можно сделать на берегу реки — например, из прибрежных камней и травы.

Мать положила ему в котомку продукты, выращенные на их огороде. Надо сказать, что овощи и фрукты жители деревни выращивали скорее по привычке, чем из необходимости. Потому что есть можно было все, что угодно: проголодавшемуся достаточно поднять горсть земли, или сорвать ветку — если лень наклоняться — и утолить голод и жажду. Тем более что вкус у всего был одинаковый: у земли, у ветки, или у тех животных и птиц, которых ели по большим праздникам.

Почему ели? Потому, что так было принято. Так было заведено: на праздник съедать какое-нибудь животное или птицу. Предварительно попросив у них прощения. Но животные не обижались: они знали, что на следующий день их вылепят вновь.

Впрочем, если кто-то не хотел расставаться с полюбившимся животным — особенно если маленькие дети привыкали, например, к овечке, которая катала их на спине — тот мог пойти к животноробу — мастеру по художественной лепке животных — и заказать точно такую же, или другую. Но и то лишь тогда, когда не получалось вылепить самому — из той же глины, или из надоевшего куста крапивы у ограды, или из старого бабушкиного сундука, забытого в дальнем углу чулана.

Продукты Сэн взял на всякий случай: вдруг удастся дойти до мест, где растут зеленые травы, колышется желтая пшеница, и бродят разноцветные животные. Как можно есть такую красоту?

Но время шло, разноцветной страны не встречалось, а тащить тяжелую котомку надоело.

Сэн отправился в путь рано утром, когда взошло солнце, и окружающая чернота сменилась привычной серостью.

Он шел и думал: как удивительно, что окружающее может иметь различные цвета (и что такое цвета? Да, дедушка рассказывал, но все равно: представить их практически невозможно). А люди, какие люди живут в разноцветной стране? — думал Сэн, и сердце его билось часто и сильно.

Сэн ночевал, где придется — иногда под открытым небом, а иногда, особенно когда собирался дождь, делал убежище в стволах деревьев. Просто раздвигал ствол и входил внутрь, приминал ствол изнутри и устраивая уютную пещерку. Но утром обязательно восстанавливал дерево в прежнем виде: оно должно расти так, как привыкло. Вдруг никто не захочет больше ночевать в этом дереве. А дупло останется и повредит дереву? Нужно всегда прибирать за собой.

Однажды Сэн вышел на склон холма, под которым протекала широкая река.

Вид с холма так понравился ему, что он решил задержаться на несколько дней, и слепил себе избушку. Прямо из того же склона, будто вырастил.

Избушка вышла неказистой, покосившейся, но он решил оставить ее на месте. Может, придется возвращаться назад, и тогда он снова здесь переночует. А может, и проживет несколько дней.

Он побродил немного в окрестностях, и встретил человека, который сидел на обочине дороги и что-то делал со своей головой.

Сэн подошел поближе. У ног человека глубилась большая яма, он зачерпывал из нее глину и лепил на голову. Для удобства работы одну руку он себе сделал длинной — чтобы доставать глину — а другая осталась обычной — чтобы укладывать глину на голову.

Для чего ты это делаешь? — спросил Сэн.

Я хочу стать самым умным, — ответил человек.

Да? — удивился Сэн. — А зачем?

Ну, как же, — усмехнулся человек. — Всегда приятно в чем-то превосходить других. Тем более что это очень просто: достаточно увеличить голову. Ведь чем больше голова, тем больше в ней мозгов. А чем больше мозгов, тем человек умнее. Я сам до этого додумался! — похвастался он.

Разве в большой голове дело? — удивился Сэн. — Везде ведь то же самое, и ты все равно весь сделан из одной и той же глины. Больше у тебя голова или меньше — не имеет значения. Ума от этого не прибавится.

Вот видишь, насколько ты глуп, — самодовольно усмехнулся человек. — А все потому, что голова у тебя маленькая. Как видишь, я беру глину из глубокой ямы. Это означает глубину моего знания. А голова находится выше всех органов человека. Значит, увеличивая ее, можно добиться значительного увеличения знаний, подняться на самую вершину, стать умнее всех.

Но если берешь из глубины, как достигнешь высот? — возразил Сэн.

Человек промолчал, махнул рукой и продолжил прежнее занятие.

Сэн развернулся и пошел своей дорогой.

"Неужели так легко поумнеть?" — подумал он. Ему стало любопытно. Может, если он поумнеет, то поймет, где искать разноцветную страну?

Он остановился, вырыл небольшую ямку, достал комок глины, размял и осторожно прилепил к голове.

На мгновение стало прохладнее — когда глина коснулась затылка.

Сэн прислушался к себе: не появились ли новые мысли?

Но ничего необычного не заметил. Он продолжал чувствовать себя таким же, как всегда.

Покачав головой, Сэн отлепил свежий комок глины и аккуратно опустил в ямку. Нет, так ходить неудобно: голова запрокидывалась назад, надменно задирая подбородок.

Лучше быть таким, как раньше, — решил Сэн.

Тропинка вилась перед ним с той же неспешной неторопливостью, что и он шел по ней.

"А может, вернуться?" — Сэн оглянулся назад.

Тропинка послушно показала ему и обратный путь, такой знакомый...

"А зачем я иду пешком? — вдруг подумал Сэн. — Можно ведь вылепить лошадь..."

Сэн никогда не считал себя хорошим животноробом, и если бы рядом был кто-нибудь из родной деревни, он бы не рискнул сотворить подобное.

Но рядом никого не было, и Сэн решился.

Сначала он нагреб целую кучу материала: здесь были и пучки травы, и земля, почти не отличающаяся от травы, и придорожные кусты, один из которых Сэн почти полностью съел, пока собирал материал. И даже несколько камней, непонятно как оказавшихся в поле внимания Сэна, заняли свое место в общей куче.

Куча получилась большая. Конечно, лучше всего было набрать глины из какого-нибудь местного холма, а не устраивать разгрома. Но холмы виднелись далеко на горизонте, а тащиться туда Сэн не захотел: кто знает, какая получится лошадь? Вдруг совсем не получится и придется возвращаться пешком.

"Ничего, все поправится, — думал Сэн, тщательно замешивая собранную кучу. — Трава и кусты вырастут, яма затянется, когда пойдут дожди".

Скоро куча стала однородной. В ней не осталось ни веток, ни листьев, ни травы, ни камней.

Сэн принялся за дело. Он начал с лошадиной морды. Ему хотелось, чтобы лошадь получилась похожей на Мохлика, дедушкина коня. Сэн вспомнил, как отец впервые посадил его на теплую шею лошади, а Сэн крепко вцепился в гриву.

Морда у лошади вышла отменная. Она тихо и приветливо заржала, едва Сэн закончил ее. И потянулась к траве.

Не спеши! — строго приказал Сэн, переходя к туловищу.

Тут он особенно не старался: туловище — оно и есть туловище, тщательной отделки не требуется. Главное, сделать гладким, чтобы не мешали бугры и иголки. На ежиках верхом не ездят! Ну а если и останутся мелкие изъяны — подержи лошадь под дождем, они и затянутся.

Закончив хвост — тот принялся сразу отмахиваться от неведомо откуда налетевших оводов, — Сэн задумался.

Лошадь получалась хорошая, это подтверждали и оводы. Если бы он задумал лошадь, а получилась овца, оводы бы не прилетели.

Но вот ноги... Какой длины делать? Лошадь — не девушка, тут другие критерии нужны. Сделаешь короткие — собственные станут волочиться по земле; да и скорость будет небольшая. Длинные — голова закружится от высоты. Да и залезать и спрыгивать высоко, ненароком расшибешься.

Конечно, потом можно переделать, но лучше не ошибиться сразу. Подпустит ли лошадь к ногам для переделки, или долбанет копытом?

Сэн постарался вылепить нечто среднее, не длинные и не короткие, наподобие своих. Но, разумеется, немного длиннее. Ему даже пришлось добавить массы для лепки, вырвав несколько кустов и замесив их.

Лошадь заржала и поднялась на ноги. Стоит ровно, не качается.

Сэн запрыгнул ей на спину, подобрал поводья, поерзал в седле. Сидеть удобно.

Но едва лошадь двинулась с места, Сэн почувствовал, что ноги у лошади получились разной длины: ее зашатало из стороны в сторону.

Спрыгнув на землю, Сэн попытался исправить ошибку, но, сколько ни бился, подровнять ноги не удавалось. Хорошо, лошадь получилась смирная, и к попыткам Сэна отнеслась спокойно.

"Плохой я животнороб, — подумал Сэн. — Вот если бы чаще лепил лошадей..."

Сэн хотел отпустить лошадь, или вообще вмесить ее обратно в землю, но пожалел собственного труда, да и самой лошади: лошадь не знала о терзаниях Сэна и мирно щипала травку.

"Может быть, поправится? — понадеялся Сэн. — Сама собой..."

Но нечего было и думать о том, чтобы притерпеться к беспрерывной качке верхом: Сэн очень плохо переносил тряску.

"Придется лепить повозку, — подумал он. — Проще сделать колеса круглыми, чем ноги — одинаковыми!"

"Надо поучиться, — подумал Сэн, очерчивая окружность при помощи веревки и двух колышков, — у какого-нибудь местного животнороба. Накопаю ему побольше глины за совет..."

Повозка получилась неказистой, зато просторной и удобной: Сэн набросал в нее сухой травы и веток.

"Н-но!" — прикрикнул он на лошадь, и покатил по дороге.

"Вот что значит потрудиться для себя! — весело подумал Сэн. — В дальнюю дорогу лучше всего отправляться на лошади!"

А в том, что дорога будет дальней, Сэн не сомневался: никто из жителей встреченных деревень не мог сказать, что поблизости встречаются разноцветные места. В сказках — да, сказки помнили многие.

Но это же сказки, — говорили ему и махали руками, провожая. А некоторые крутили пальцами у виска — тоже своего рода прощание. Может, им было лень махать рукой.

Тянулись незнакомые места, встречались деревни, но никто не мог указать Сэну дорогу в разноцветную страну.

Лошадь шла прихрамывая и немного забирая влево. Сэн постоянно поправлял ход, дергая за поводья. Но, убаюканный раскачиванием повозки не заметил, как лошадка свернула на какую-то заброшенную тропинку и привела в незнакомое место...

Сэн очнулся от толчка: лошадка попала ногой в яму, прорытую кем-то поперек дороги, и остановилась. Сэн поднял голову, спросонья озирая окрестности.

Местность вокруг выглядела совсем пустынной: ни травинки, ни кустика вокруг не росло. Впрочем, назвать ее абсолютно безжизненной было нельзя: по земле переползали громадные черви, заглатывая почву.

Спрыгнув с повозки и подойдя к одному из червей поближе, Сэн ужаснулся: он понял, что перед ним — люди, которых кто-то лишил ног, сделал рты огромными, а руки — загребущими, похожими на совковые лопаты.

Этими лопатами они подгребали почву и направляли в рот. Они-то и прорыли поперек дороги траншею, в которую попала лошадь.

Кто вас так изуродовал? — спросил Сэн.

Никто, — хладнокровно ответил ближайший червь, продолжая чавкать, — мы сами так решили.

Почему? — удивился Сэн.

А для чего нам ноги? — возразил червь. — И к чему пальцы? Зачем что-то делать, когда еды вокруг — навалом.

И вновь вгрызся в почву.

Но старые традиции, — растерялся Сэн.

Надо ломать их! — заявил червь. — Мы — будущее человечества! Мы не делаем ничего лишнего: едим, спим и размножаемся — только и всего. Больше нам ничего не надо. Мы достигли полного идеала!

Неужели вам не хочется ходить по земле, жить в домах, дальше видеть? — спросил Сэн. — Вы же ничего не можете рассмотреть с высоты своего роста!

А на что смотреть? — отмахнулся червяк. — Всюду одно и то же: серость.

А если бы мир был разноцветным? — с замиранием в сердце спросил Сэн.

Разноцветным? — буркнул червяк. — А как это — разноцветным?

Когда все вокруг — разное! — развел Сэн руками. — Голубое небо, белые облака, желтое солнце…

Ну... не знаю, — протянул червяк. — Тогда, если бы было на что посмотреть, может, мы бы и встали на ноги. Но я не гарантирую. И вообще: уйди и не мешай! Тебе сильно повезло, что я такой разговорчивый, — и червь по уши закопался в почву, чтобы не слышать возражений Сэна.

Спасибо, — вздохнул Сэн. Он и не думал возражать: он развернул лошадь и поехал обратно.

Сэн продолжал путь, все дальше уезжая от родной деревни. Время от времени он всматривался в окружающее: не проявляются ли где-нибудь оттенки другого цвета? Но нет, все по-прежнему выглядело одинаково: серое-серое небо, серые облака и серое солнце на нем, серые холмы на горизонте, серые деревья и серые кусты; серая трава.

А впереди тянулась серая дорога. И по этой дороге навстречу Сэну бежал маленький серый человечек.

Тпру! — Сэн натянул поводья.

Но человечку не было никакого дела до Сэна: не добежав до телеги десяти шагов, он решительно свернул с дороги и бросился к высокому холму неподалеку.

Сейчас-сейчас! — бормотал он. — Сейчас они у меня попляшут! Сейчас я им покажу!

Сэн наблюдал заинтересованно, не вмешиваясь. Похоже было, что человечек не замечал ничего: он подскочил к холму и принялся разрывать глину. Он выдирал огромные куски — в этом месте холма имелось небольшое углубление — и накладывал тщательно размятую в ладонях массу прямо на тело, одновременно растираясь и разминаясь.

Через некоторое время возле холма стоял гигант, поигрывая туго накаченными бицепсами.

"Вот, оказывается, как можно..." — мелькнуло в голове у Сэна.

Теперь я покажу им! — самодовольно заявил гигант, разворачиваясь, чтобы направиться, откуда прибежал. Но остановился и замер в неподвижности.

Сэн перевел взгляд в ту же сторону.

Со стороны деревни, угадываемой в продолжении дороги, приближались два великана. Головой они задевали за облака.

Мало того: в руках они держали огромные дубины, величиной со вновь испеченного, то бишь вылепленного, титана.

Он даже не посмел шевельнуться, а не то что броситься наутек: стоял, понурив голову, до тех пор, пока один великан взял его на руки, наклонившись почти до земли, поднял и понес, убаюкивая и шепча что-то успокаивающее и ласковое.

Голос великана отдаленными раскатами грома отталкивался от облаков и перемешивался со своим эхом. Поэтому разобрать, что он бормочет, Сэн не мог.

Второй великан наклонился, чтобы поднять брошенную первым великаном дубину, и замер, заметив Сэна. И широко улыбнулся.

Что у вас происходит? — спросил Сэн. Он понял, что великаны добрые, и ему ничего не грозит.

Ты все видел? — спросил великан.

Ничего я не видел, — признался Сэн. — Прибежал маленький человечек, стал разрывать холм и налепливать на себя глину, превращаясь в гиганта. А потом появились вы. Что произошло?

Этот маленький, — пояснил великан, — не хотел работать. Ни пахать, ни сеять, ни одежду делать. Говорил, что у него ничего не получается. И учиться не хотел, а сразу-то ни у кого не получится. Мы говорили ему: иди к червям! Не хочешь учиться, не хочешь работать — не надо. Но он хотел иного: хотел возвыситься над нами. И заставить всех на него работать. Он вылепил себе новое большое тело...

Большое? — удивился Сэн. — Но я увидел его очень маленьким... Ох, извините, что я вас перебил.

Мы вообще небольшие ростом, — усмехнулся великан, — и предпочитаем возвышаться умом, а не ростом и силой. А он этого не понимал. И началась гонка: он делал себе новое тело, пытаясь найти кого-то меньше себя, но каждый становился равным ему — спустя некоторое время. Мы хотели доказать, что величиной и силой ничего не добьешься. А он не понимал. И прибежал сюда — вблизи деревни ему не позволяли разрывать почву. И когда он убежал, все жители деревни собрались вокруг меня и брата и сделали такими, как сейчас. Мы посмотрели сверху, и увидели, где он...

Да-а, — протянул Сэн.

А ты что ищешь в наших краях? — спросил великан.

Разноцветную страну, — ответил Сэн.

А, старые сказки, — кивнул великан. — Слышать слышал, а видеть не приходилось.

Вы такой большой... — робко произнес Сэн. — Может, сверху виднее?

Великан выпрямился во весь рост и внимательно осмотрел окрестности.

Нет, ничего не видно, — признался он. — Наверное, она находится очень далеко от наших мест...

Великан взвалил обе дубинки на плечо, на вторую ладонь поставил Сэна, повозку и лошадь — и понес к деревне.

Сверху Сэну были хорошо видны разрытые окрестности деревни.

Нас делали, — грустно пояснил великан. — Не до красоты было, спешили. Ну да ничего, теперь мы все исправим.

Он поочередно сбросил обе дубинки в ров, окружающий деревню, и осторожно притоптал ногами.

Так всегда случается после боевых действий, — пояснил он. — Приходится восстанавливать разрушенное.

А что вы сделаете с тем человеком? — спросил Сэн.

Ничего, — со вздохом ответил великан. — Попробуем убедить еще раз, что не может один стать сильнее всех.

А если не убедите?

Великан пожал плечами:

Может, сделаем из него осла, раз он такой упрямый. Сколько можно с ним возиться?

Опусти меня, — попросил Сэн.

Сейчас, — пробурчал великан. — Пора работать…

Он уселся на поле, усеянное бороздами и воронками, и осторожно поставил лошадь и тележку с Сэном на дорогу.

Будем разоружаться, — усмехнулся великан и принялся отрывать куски от своего тела и забивать ими ямы.

А может, лучше остаться в прежнем виде? — посочувствовал Сэн. — Вдруг он опять примется за старое?

Вряд ли, — ответил великан. — Я полагаю, он одумается. Не дурак ведь. Ты погоди, я сейчас.

Он быстро посрывал с себя лишние куски, стал обычным, нормальным человеком — вровень с Сэном — и предложил:

Дай-ка я займусь твоей лошадкой. Сдается мне, она немного прихрамывает.

Как ты догадался? — поразился Сэн. — На глаз это почти не видно.

Я мастер-животнороб, — признался бывший великан.

Спасибо, — поблагодарил Сэн. — Давайте, я в уплату накопаю вам глины?

Спасибо, — усмехнулся мастер, — глины у нас теперь хватает. Ты лучше разыщи разноцветные края. Тогда, глядишь, и мы научимся, как сделать жизнь разноцветной. А пока можешь позаглаживать почву. Скоро здесь снова посеем пшеницу.

А скажи, — спросил Сэн, когда вместе с местными жителями закончил работу и вновь подошел к мастеру, дивясь на стать и красоту лошади, — зачем сеять пшеницу, когда можно есть глину?

Но и у тебя в деревне сеют пшеницу? — вопросом на вопрос ответил мастер.

Да, — растерянно ответил Сэн. Почему-то он не спрашивал об этом у себя в деревне. — Но почему?

Потому что колосья красивые сами по себе, — спокойно отвечал мастер. — А если они станут желтые, золотые, это будет еще красивее. Человек должен творить красоту. Посмотри на свою лошадь, она ведь стала лучше?

Да, — согласился Сэн, и вновь покатил по дороге.

Теперь его не дергало на ухабах и не сносило в сторону: лошадка шла ровно и уверенно.

А пейзаж по сторонам все не менялся. Напрасно Сэн всматривался в небо: не мелькнет ли где голубизна? Напрасно оглядывал холмы на горизонте: не позеленели ли?

И даже солнце, на которое было больно смотреть, по-прежнему серело ярким кружком на безоблачной серости неба.

Много деревень миновал Сэн. Одни скрывались на дне ущелий, другие лепились к подножию высоких скал, одни стояли в густом лесу, а другие — посреди бескрайней пустыни.

Но всюду встречалось одно и то же серое однообразие.

Сэн давно позабыл о том, что хотел вернуться. Куда и зачем возвращаться, если везде одно и то же?

Он ехал в тележке, глядел вперед и вокруг себя, переваливая одну гряду холмов за другой, и вдруг замер и задержал дыхание. А сердце его забилось часто-часто: за изгибом холма открылись разноцветные пятна.

У Сэна зарябило в глазах, он даже не смог сразу определить, что перед ним: где дома, где поля, где деревья, а где река. Кто люди, а кто животные?

Все мелькало и носилось перед глазами — а это глаза Сэна перебегали от одного к другому и никак не могли остановиться.

Сэн въехал в деревню. Спрыгнул с повозки.

Его окружила разноцветная галдящая толпа. Некоторые смотрели на него смеясь, другие — с сожалением и сочувствием.

Постепенно шум начал стихать, и к Сэну подошел высокий человек в широкополой шляпе с разноцветными перьями и в роскошном костюме.

― Откуда ты прибыл, чужеземец? — удивленно спросил он.

― Из дальних мест, — счастливо произнес Сэн. — Я давно хотел попасть к вам!

― А зачем? — удивился человек. — Мы точно такие же люди, как и вы. Точно так же мы сеем пшеницу, разводим скот, строим дома и шьем одежду. Или лепим их из глины.

― Но... но у вас все разноцветное! — пробормотал Сэн. — А у нас все одинаковое, серое.

― А почему вы не сделаете мир вокруг себя разноцветным? — улыбнулся человек.

― А как, как это сделать? — чуть не закричал Сэн.

― Очень просто, — отвечал человек. — Надо захотеть этого.

― За... захотеть? — запинаясь, проговорил Сэн. — И все?

― Да. Что тут такого? Прежде чем сделать что-то, надо этого захотеть.

― Захотеть... — пробормотал Сэн. — Я и хотел... Но как я могу сделать что-то, если никогда не видел этого?

― Зато теперь ты видел и знаешь, — улыбнулся человек. — Ну же, пробуй!

― Я... я... — Сэн прикоснулся к своей одежде.

И она сразу засияла, запереливалась разными красками, стала еще красивее, чем разноцветные одежды жителей деревни. Потому что у них костюмы были одного, реже двух-трех цветов, а одежда Сэна стала сразу всех цветов, какие только можно представить. И все цвета переливались, перетекали от одного к другому.

― Вот видишь, — снова улыбнулся человек. — У тебя получилось.

― А почему все остальные деревни — серые? — спросил Сэн. — Я миновал очень много, и всюду наблюдал одну и ту же серость. Почему вы не поможете им, не подскажете, какими они могут стать?

Человек в широкополой шляпе и пышной одежде пожал плечами:

― А вдруг они не хотят этого? Зачем навязывать людям чужую волю? Они занимаются своими повседневными заботами, и их это устраивает. К нам никто никогда не обращался — ты первый.

― Они хотят, но... они не знают, как не знал я, — произнес Сэн. — Надо рассказать им!

Он развернулся и пошел в обратном направлении — туда, откуда явился. Пошел пешком, позабыв и про телегу, и про лошадь.

Он шел. Впереди него знакомо серели небо, трава, холмы, дорога... А позади — там, где он проходил — голубело небо и зеленела трава.